Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 5

Прекрасное есть жизнь, или Что такое разумный эгоизм

Беседу вела А. Маглий

 

Аннотация. Беседа с писателем Владимиром Кантором посвящена его новой книге «Срубленное древо жизни. Судьба Николая Чернышевского», в которой демифологизируется жизнь русского писателя и философа Н. Чернышевского, приводятся новые, ранее неизвестные факты его биографии, а также предлагается новый взгляд на основной художественный труд мыслителя - роман «Что делать?».

Ключевые слова: Н. Чернышевский, биография, библиофаг, нигилизм, «Что делать?».

 

Владимир Карлович КАНТОР, русский писатель, доктор философских наук, ординарный профессор философского факультета Высшей школы экономики, заведующий Международной лабораторией русско-европейского интеллектуального диалога (НИУ ВШЭ), член Союза писателей России, член редколлегии журнала «Вопросы философии». Автор более 700 работ - научных исследований по истории русской литературы и философии: «Русская эстетика второй половины XIX столетия и общественная борьба» (1978), «“Братья Карамазовы” Ф. Достоевского» (1983), «В поисках личности: опыт русской классики» (1994), «Русская классика, или Бытие России» (2005) и др. Email: vlkantor@mail.ru.

Анна Дмитриевна МАГЛИЙ, филолог, кандидат филологических наук. Сфера научных интересов - мировая литература конца XX - начала XXI веков, литературоведение, критика. Автор ряда статей о современном литературном процессе. Email: anna.litera.magliy@mail.ru.

 

- Владимир Карлович, что побудило вас заняться исследованием жизни и творчества именно Чернышевского, а не Герцена или Добролюбова?

 

- Вопрос очень естественный, но немножко для меня неожиданный. Дело в том, что я и о Герцене писал, и о Добролюбове - статьи, они отчасти вошли в мои книги. Что же до Герцена, то помимо статей я издал два тома его работ[1]. Не могу не добавить, что издание текстов русских мыслителей - мое, если можно так сказать, кредо. Я издал еще тексты Кавелина, Степуна, том текстов русских славянофилов и западников, также был одним из инициаторов и издателей серии «Из истории отечественной философской мысли»[2] (вышло 40 томов). Уверен, что образованный человек в первую очередь должен знать тексты, а исследования - это лишь приправа к собственным размышлениям читателя, ведь исследователь ориентируется прежде всего на читающих людей.

Все это я говорю к тому, чтобы показать, что мое обращение к Чернышевскому не от незнания других мыслителей, а вполне обдуманный, сознательный выбор. Для меня он едва ли не самая репрезентативная фигура русской культуры середины XIX века. В процессе интервью рассчитываю это пояснить.

 

- В ходе работы над книгой «Срубленное древо жизни» о Чернышевском удалось ли найти новые, ранее неизвестные факты биографии писателя-философа?

 

- Я смотрел редкие тексты и архивы, но главная задача заключалась в том, чтобы прочитать текст его жизни, избавляясь от мифологической трактовки, которая загубила великого человека. А это требует просто внимательного и подробного чтения, без вчитывания в него других смыслов. Хотя при этом нужен и контекст, то есть знание текстов его современников, мемуаров обширных и случайных заметок, которые порой находишь в местах неожиданных.

Фантастично давление на наше восприятие Чернышевского ленинского понимания, а затем советских ученых, которые тоже писали о нем как о великом человеке, но при этом умудрялись лишить всякой духовности, превратить в атеиста великого страдальца и глубоко верующего человека, лежавшего на смертном одре с Библией в руках. Кстати, за фото (Чернышевский на смертном одре) я благодарен Музею-усадьбе Чернышевского, очень помогавшему мне в сборе архивных документов. Это фото было в советское время запрещено публиковать. Могу немного похвалиться, что я первый человек, представивший его в широкой печати.

О Чернышевском мыслитель вроде бы другой школы Василий Розанов написал: «С самого Петра (I-го) мы не наблюдаем еще натуры, у которой каждый час бы дышал, каждая минута жила и каждый шаг обвеян “заботой об отечестве”. Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий где найти “энергий” и “работников” государственный механизм не воспользовался этой “паровой машиной” или, вернее, “электрическим двигателем” - непостижимо» [Розанов: 207-208]. Это отчасти и ответ на ваш вопрос: почему выбран Чернышевский. Я был подростком, когда он заворожил меня своей невероятной энергией. Ведь название книги - это цитата из Розанова: «В одной этой действительно замечательной биографии мы подошли к Древу Жизни: но - взяли да и срубили его» [Розанов: 207-208].

 

- Есть ли и в чем принципиальные отличия биографий, пишущихся сейчас, от биографий выдающихся лиц Греции и Рима или от биографий, написанных в XIX-XX веках? Зачем, на ваш взгляд, писали биографии в древности? Отличаются ли цели современных биографов, описывающих «жизни замечательных людей»?

 

- Мне кажется, что Плутарх никем до сих пор не превзойден. Параллельные биографии дают подсвет каждой фигуре. Один раз я попытался подражать этой манере - в статье в «ВЛ», где я на параллелях рассматривал идеи и жизнь Герцена и Чернышевского.

Зачем вообще пишут биографии? Вопрос, на который ответить довольно сложно. В Средневековье, скажем, писали для поучения современников, это были своего рода агиографии. Сегодня причины разные - от тщеславного желания приобщиться к гению до простого рассказа о некоем человеческом событии. Ведь большой человек - это событие, которое мы должны осмыслить, чтобы чувствовать себя в контексте большой истории. Все-таки биография - это и исследование: исследование истории, исследование литературы (если вы пишете о литераторе), философии (если герой философ) и т. д. Проблема в том, чтобы ученое исследование не потеряло героя, живого, со своими бедами и проблемами. Как сказал когда-то Мераб Мамардашвили, от нас зависит, кого мы числим в своих соседях - дворового пьяницу или Платона. Так вот биографический жанр помогает нам найти хороших и достойных соседей. И в этом смысле сегодняшний автор биографии должен в идее приближаться к агиографу.

 

- Остались ли еще какие-то спорные, «темные места», вызывающие сомнения, или можно сказать, что жизнь Чернышевского реконструирована в своей полноте?

 

- Не могу сказать, что темных пятен не осталось. Ни одна книга не может охватить все детали жизни, причем жизни необычной. Скажем, не опубликована полностью его переписка с отцом. А отец - фигура важная для Чернышевского. Саратовский протоиерей, сам учивший сына, переписывавшийся с ним по-латыни (как говорят, серебряной латыни - ведь любимым автором Николая Гавриловича из древнеримских писателей был Цицерон). Человек искренне и истово верующий. Интересно, что приезжий епископ назвал Николеньку будущей надеждой русской церкви. Но были и другие высокие контакты. Когда граф Сперанский, бывший семинарист между прочим, предложил отцу Чернышевского место в своей канцелярии, Гаврила Иванович ответил, что его призвание - церковная служба. Он рекомендовал графу своего приятеля, который дослужился до тайного советника. Но эта фигура, видимо, волновала ум Чернышевского. Совсем незадолго до ареста он написал о Сперанском статью «Русский реформатор».

Замечу еще, что из отцовского дома он вынес знание десяти языков, свободно читал на всех европейских языках, но знал еще арабский, персидский и татарский. Не надо забывать, что Саратов - это центр огромного евразийского пространства, где Волга собрала разные народности. И первая (до сих пор не опубликованная) работа Чернышевского о татарских корнях саратовских топонимов. Не забудем еще, что первую студенческую работу он писал у профессора Срезневского, крупнейшего специалиста по древнерусской литературе. И первая опубликованная статья Чернышевского - это «Словарь к Ипатьевской летописи». Разумеется, церковнославянский язык был языком, который он впитал с детства.

 

- В чем заключался метод быстрого изучения иностранных языков Чернышевского, сокращенно названного вами в книге НГЧ?

 

- Это совсем просто. Он советовал изучающим язык взять книгу, которая есть на русском и на языке, который ты собираешься изучать. Причем надо брать русскую книгу, которую знаешь наизусть. Скажем, герой романа Кирсанов «по-французски выучился другим манером, по одной книге, без лексикона: Евангелие - книга очень знакомая; вот он достал Новый Завет в женевском переводе, да и прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал, - значит, готово». Такой способ он и в письмах знакомым советовал. Отсюда можно еще одно небольшое умозаключение вывести. Человек не будет советовать то, что сам не попробовал. То есть Евангелие он знал наизусть.

 

- Каково соотношение факта и вымысла в написанной вами биографии Чернышевского, если доля вымысла в ней вообще присутствует?

 

- Вымысла там, как мне кажется, нет вовсе. Есть нечто обратное - опровержение вымысла и мифа. И это опровержение порой кажется интереснее любого вымысла. Скажем, везде пишут, что отставной офицер и поэт-переводчик Всеволод Костомаров донес на Чернышевского, после чего его посадили. Самое интересное, что доносить было нечего и не о чем. Ни одного противоправительственного деяния ни в поступках, ни в бумагах найти самым тщательным сыщикам не удалось. Костомаров позиционировал себя как радикала, бредил подпольной типографией, был арестован, отправлен на Кавказ, испугался, по дороге с перепугу объявил так называемое «слово и дело», сказал, что откроет правду о Чернышевском. В сочинении этой правды ему способствовал начальник Третьего отделения Александр Львович Потапов, испытывавший к Чернышевскому личную неприязнь. Явно этот журналист думает не по циркуляру, а придраться не к чему.

И вот две линии костомаровской работы по созданию клеветы. Первая - почти детективная: он написал практически роман в духе Эжена Сю, в котором Чернышевский выступал как подпольщик, руководитель боевых групп, у которого тайные склады с преступной литературой и оружием, верные воины, которые поднимутся по первому его сигналу, и т. д. Даже следователи сказали, что чересчур и невероятно, но к делу приобщили. Работала бюрократическая машина. А слухи утвердились, ибо только вариант Игнатия Лойолы мог объяснить его влияние. Интересно, что, опираясь на эти слухи, мой добрый приятель, американский славист, в своих лекциях называл Чернышевского профессором Мориарти - вождем и гением преступного мира из цикла Конан Дойля про Шерлока Холмса. Прочитав мою книгу, кстати, это сравнение он убрал.

Но вторая линия много интереснее и важнее для русской культуры и истории. Костомаров попросил тексты статей Чернышевского и сидел несколько месяцев, выписывая разные невинные фразы и давая им революционное истолкование. Разбор был адресован лично императору. Стоило бы провести внимательное исследование этих инсинуаций. Но в советское время парадоксальным образом принимали трактовку Костомарова. Дело в том, что практически каждый разбор сикофант заканчивал фразой: «Так, Ваше Величество, в подцензурных статьях титулярный советник Чернышевский проповедовал революционное возмущение». Именно эту мысль Костомарова не раз повторял Ленин, отмечая «могучую проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров» [Ленин: 29]. Как видите, вымысла тут не надо. Это просто исторический эпизод, который читается как детектив.

И все же остается под вопросом причина не только ареста, но и дальнейшего безумно жестокого, я бы даже сказал, злого наказания. Как писали русские эмигранты, даже декабристы не подверглись столь суровой каре (те, которых не повесили), а ведь они вышли с оружием свергать царя. Но их поведение было в традиции дворцовых переворотов и было понятно. Поведение Чернышевского было вопреки всем нормам.

 

- Какие страхи были у правящих кругов Российской империи относительно прогрессивной части интеллигенции? Почему Чернышевский считался вольнодумцем, а его идеи были настолько радикальными в глазах власти?

 

- Для начала еще раз обозначу позицию Чернышевского по отношению к власти. Студенческие сходки он посещал. Но старался внушить студентам правила осторожности - не из трусости, а показывая бессмысленность лезть на рожон, когда тебе есть что сказать. Существует рассказ об одной из таких сходок.

В декабре 1861 года «Серно-Соловьевич устроил вечер, на котором присутствовали Чернышевский и подлежавшие высылке студенты. На этом вечере кто-то из студентов высказал несколько мыслей, довольно радикального характера. По этому поводу Чернышевский с некоторой горечью заметил: “Эх, господа, господа, - вы точно Бурбоны, которые ничему не научились и ничего не забыли... Ни тюрьма, ни ссылка не научают нас!” На эти слова один из присутствующих сказал, что, может быть, и Николаю Гавриловичу придется познакомиться с Петропавловскою крепостью или со ссылкой. На это Чернышевский с улыбкою ответил, что его никогда не арестуют и не вышлют, потому что он ведет себя вполне осторожно и вздором не занимается...» [Рейнгардт: 382]

Как известно, однако, «нам не дано предугадать...». Но, как говорится, судьба его уже была записана на небесах. Надо понять (и это я подчеркиваю), что выход государства из системы авторитаризма даже к ограниченной свободе вызывает почти параноические действия власти, которая не знает, как управлять обществом в новой структуре. Более всего она боится тех, кто вдруг сумел думать самостоятельно, а не по прописям. И Чернышевский этого не понял, рассчитывая на разумность власти, которая опирается на факты, которая в состоянии оценить позицию человека, внятно обозначившего ее в последней статье перед арестом.

Самое поразительное, что Чернышевского судили и обвиняли в революционности как вождя грядущего бунта, а он всеми силами пытался противостоять бунту. В «Письмах без адреса», написанных в марте 1862 года, он говорит о возможном народном восстании: «Все лица и общественные слои, отдельные от народа, трепещут этой ожидаемой развязки. Не вы одни, а также и мы желали бы избежать ее. Ведь между нами также распространена мысль, что и наши интересы пострадали бы от нее <...> даже <...> интерес просвещения. Мы думаем: народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию» [Чернышевский: X, 92].

Поразительно, что среди высших чиновников были люди, понимавшие безвинность редактора «Современника». Перед арестом Николая Гавриловича к нему заявился адъютант петербургского генерал-губернатора князя Суворова, который был личным другом императора Александра II. Адъютант посоветовал Николаю Гавриловичу от имени своего начальника уехать за границу; если не уедет, в скором времени будет арестован. «“Да как же я уеду? Хлопот сколько!.. заграничный паспорт... Пожалуй, полиция воспрепятствует выдаче паспорта”. - “Уж на этот счет будьте спокойны: мы вам и паспорт привезем, и до самой границы вас проводим, чтобы препятствий вам никаких ни от кого не было”. - “Да почему князь так заботится обо мне? Ну, арестуют меня; ему-то что до этого?” - “Если вас арестуют, то уж, значит, сошлют, в сущности, без всякой вины, за ваши статьи, хотя они и пропущены цензурой. Вот князю и желательно, чтобы на государя, его личного друга, не легло бы это пятно - сослать писателя безвинно”». Разговор кончился отказом Николая Гавриловича последовать совету Суворова: «...не поеду за границу, будь что будет» [Стахевич: 175]. А уже был утвержден императором список лиц, у которых предполагалось сделать одновременный строжайший обыск. И на первом месте - Чернышевский, самый независимый из литераторов, не чувствовавший за собой вину, а потому ничего не боявшийся. Но в самодержавном правлении бояться необходимо всегда, если ты верный подданный.

Чернышевский был человек не бунта, а свободы, правовой свободы. Поневоле приходится сравнивать его ситуацию с пушкинской. Федотов назвал Пушкина «певцом империи и свободы». Но авторитарному режиму трудно перейти в модус свободы. И когда есть безумный страх, что человек свободы, даже посмертно, может оживить в душах людей понятие о свободе - уже тем, что такой был, его стараются из общества изъять.

И вот уже Чернышевский в Алексеевском равелине. И его поведение подтверждает опасение императора. Когда-то из Петропавловской крепости знаменитый анархист Михаил Бакунин писал отцу Александра II: «Государь! Я - преступник великий и не заслуживающий помилования!» [Бакунин: 183] А заканчивал письмо словами: «Потеряв право называть себя верноподданным Вашего императорского величества, подписываюсь oт искреннего сердца

Кающийся грешник

Михаил Бакунин» [Бакунин: 184].

В начале бакунинской «Исповеди» Николай написал строчку для наследника - Александра II: «Стоит тебе прочесть, весьма любопытно и поучительно» [Бакунин: 239]. Так что царь-освободитель прекрасно знал из урока отца, как должны заключенные в крепость писать самодержцу.

А вот как и что пишет Чернышевский: «Всемилостивейший Государь <...> Не из этого хода моего дела я заключил, что против меня нет обвинения, я знал это и говорил это при самом арестовании моем <...> Государь, имею ли я теперь основание обращаться к Вашему Величеству, как человек, очищенный от обвинений, - если вы находите, что имею, то благоволите, прошу вас, оказать мне справедливость повелением об освобождении меня от ареста. Вашего Величества подданный Н. Чернышевский» [Письмо... 268-269].

Посмотрим, что неожиданного в письме к императору. Заметим, ни одного восклицательного знака. Затем требование справедливости («благоволите, прошу Вас, оказать мне справедливость повелением об освобождении меня от ареста»). И, конечно, верх непочтительности - это подпись. Обычная подпись - Ваш верноподданный! Чернышевский пишет просто - Ваш подданный, просто констатируя факт отношений жителя империи и его сюзерена. Все поперек привычного холуйства. Именно это, думаю, в конечном счете стало причиной ненависти императора. А жестокость наказания показала подданным, что есть страшный преступник, идущий против власти. Был создан образ мученика.

И это создавало, в свою очередь, врагов империи. То есть независимый человек - враг самодержавия. Смешно сказать, но ни одной идеи, которую можно было бы назвать революционной, Чернышевский не высказал. Единственное, что он проповедовал, - это независимость мысли. Говоря словами Канта, утверждал выход из умственного несовершеннолетия. А при авторитарном режиме, как писал великий социолог Карл Мангейм, любой человек должен чувствовать себя ребенком, которого лидер за руку переводит через дорогу. Сам он понимал причину своей мучительной долголетней казни, своей жизни на кресте. Когда он был уже несколько лет в «долине смерти» в Вилюйске, к нему по приказу свыше приехал генерал Винников с предложением подать помилование. Чернышевский отказался. Ответ каторжанина поразителен: «В чем я должен просить помилования? В том, что у меня голова устроена иначе, чем у шефа жандармов? За это помилования не просят» (см.: [Кокосов: 359-363]). Напомню ответ Сократа, сказавшего: если меня освободят, я все равно буду философствовать. И Чернышевский, как и Сократ, принял казнь, чтобы не отказаться от свободы и независимости мысли.

 

- Чернышевский - один из самых истовых библиофагов, «пожирателей книг» XIX века, - метко назван вами верующим реформатором. Его жизнь - по сути, житие человека, прошедшего школу христианства. В своих взглядах на искусство и устройство общества Чернышевский в  большей степени опирался на христианское мировосприятие или на труды философов, прежде всего немецких?

 

- Как справедливо написала американская исследовательница Ирина Паперно, идеи Фейербаха упали на почву, подготовленную учениями православного христианства. Один из главных догматов православного богословия, восходящий к патристической традиции, это обожение человека: Бог стал человеком, чтобы человек мог стать Богом. На этой подкладке и Фейербах читался иначе, чем его читали материалисты. Любопытно, что не только Чернышевский - религиозно воспитанные русские мыслители и писатели могли потом искать интеллектуального объяснения своим раздумьям. Так, например, великий русский художник Александр Иванов, уже создав свой шедевр «Явление Христа народу», над которым он работал, читая и перечитывая книгу Давида Штрауса «Жизнь Иисуса», поехал к Герцену, ему нужна была интеллектуальная подпитка его размышлений, он думал о решающем событии человечества (по мысли многих гениев XIX и XX веков - не говорю о русских, но о немецких: Штраус, Витгенштейн, Ясперс). А Герцен призвал его думать о «страдании побитых» и забыть религиозную тему, только у Чернышевского художник тогда нашел понимание. Они всю ночь беседовали о Штраусе, которым Чернышевский восхищался в университете, и, конечно же, о Фейербахе.

Просто я хочу сказать, что религиозные искания русского мыслителя были в русле поисков русских людей, думавших не о революции, а о духовном преображении мира. Вспомним Толстого, Достоевского, Лескова, Вл. Соловьева, К. Леонтьева. А картина Ивана Крамского «Христос в пустыне»? Или Николая Ге «Что есть истина? Христос и Пилат»? Все о том же.

 

- Кто из философов оказал большее влияние на мировоззрение Чернышевского?

 

- Сам он называл Фейербаха, но очевидно, что нельзя миновать Канта и Гегеля. Кант, запрещенный в университетах, преподавался в семинариях. Он писал об Аристотеле, часто ссылался на Платона. В работах Чернышевского много раскавыченных цитат из Канта, часто повторял он его знаменитую формулу, что человек сам себе цель. Замечу, что Канта русские любомудры той эпохи не знали вообще. А экономические взгляды Чернышевского формировались под влиянием и в полемике с великим британским экономистом Джоном Стюартом Миллем. Именно на основании его комментариев к Миллю Маркс назвал Чернышевского великим русским мыслителем, который составляет славу и честь своей страны. Можно сегодня как угодно относиться к Марксу, но гениальности его не отрицал никто, но дело даже не в этом, а в том, что Чернышевский оказался единственным русским мыслителем, которого признал Запад при жизни.

 

- Что за тип человека «русский европеец»? Можно ли назвать Чернышевского этим отнюдь не оксюморонным, как может показаться, словосочетанием?

 

- Это выражение возникло в пушкинское время, ожил термин во второй половине того же века. В XX веке он получил большое распространение. Русскими европейцами называли себя Федотов, Степун, Вейдле, Струве, Франк и т. д. Сами они относили к этому типу русских писателей, начиная с Пушкина и Тургенева, разумеется, Чехова и Бунина. Надо понимать, что прилагательное по наполнению равно существительному. Пятнадцать лет назад я написал довольно-таки большую книгу под названием «Русский европеец как явление культуры (философско-исторический анализ)» [Кантор 2001]. Позиция русского европейца дает ему право любить и Россию, и Европу, не изменяя себе, но и критически (не враждебно) относиться как к Европе, так и к России.

Среди русских европейцев Чернышевский абсолютно на своем месте. Он был по всему духу своему европейцем, вырос и воспитывался не только на русской, но и на классической европейской литературе (Шиллер, Жорж Санд, Лессинг, Диккенс, Гёте) и философии (от Платона и Аристотеля до Канта, Гегеля, Фейербаха), писал о западноевропейских классиках, переводил с немецкого, английского, французского, вел в «Современнике» раздел зарубежной политической хроники, то есть знал Западную Европу как мало кто.

Но он боялся - и не мог не бояться - тех неофитов, которые обращаются к западной мысли как к отмычке русских проблем. Ибо старался исходить из отечественных реальностей. Напомню формулу героя Достоевского: «Дайте русскому мальчику карту звездного неба, и он наутро возвратит вам ее исправленной». Вот таких мальчиков Чернышевский не принимал на дух. Собственно, если сказать немного высокопарно, он дышал русскими проблемами, жил ими, пытался их решить, но своим умом, за что и был сам вычеркнут властью из круга живых.

 

- Тургенев назвал Чернышевского «простой змеей», в отличие от Добролюбова - змеи «очковой». Как складывались отношения Чернышевского с собратьями по мысли и перу? Можно ли его все-таки назвать мизантропом?

 

- Вот кто был человеком закомплексованным и даже мизантропом, так это Тургенев. Чернышевский написал гениальную статью о его повести «Ася», сказав, что у героев Тургенева, которые суть проекция автора, не хватает сил на решительный поступок, поэтому они так боятся любви, которая требует внутренней отваги и решимости. Добролюбов это понимание Тургенева как человека слабовольного выразил впрямую: «Иван Сергеевич, мне скучно говорить с вами и перестанем говорить» (см.: [Скатов: 256]).

Чернышевский был вежлив и толерантен, хотя именно из круга Тургенева пошло его прозвище «клоповоняющий господин». Это был намек на его семинаристское воспитание. Писатели-дворяне не принимали разночинцев, особенно из «поповичей». Чернышевский ответил элегантно и мощно, написав книгу о родоначальнике классической немецкой литературы Лессинге, сыне пастора, учившемся на богословском факультете. За Лессингом пошли, скажем, Гёте и Шиллер, а дальше пошло развитие, возникли мыслители, которых русские любомудры считали своими учителями, прежде всего Гегель и Шеллинг.

Пожалуй, самая большая близость по взглядам, по работе, по высокой оценке друг друга была у него с Некрасовым. Начну с итогового, практически предсмертного резюме Чернышевского о великом поэте, сделанного в последний год его жизни в письме к знаменитому издателю, купцу Солдатенкову, человеку, рискнувшему в свое время издать собрание сочинений Белинского. Солдатенков мог понять пафос Чернышевского: «Некрасов - мой благодетель. Только благодаря его великому уму, высокому благородству души и бестрепетной твердости характера я имел возможность писать, как я писал <...> Сколько я перебрал у него, неизвестно мне; мы не вели счета; я приходил, он доставал бумажник и раздумывал, сколько ему необходимо оставить у себя, остальное отдавал мне» [Чернышевский: XV, 793].

Существенно отметить, что Некрасов, хоть и дворянин, прошел жуткую разночинскую бедность, понимал, как страшно жить без денег. Он поступил в университет вольнослушателем. А стало быть, надо было зарабатывать. Денег было настолько мало, что он не каждый день мог пообедать. Со школы помню трогательный рассказ, как поэт приходил в харчевню, где всегда можно было почитать газету и где был бесплатный хлеб и соль. И вот молодой Некрасов прикрывался газетой и ел хлеб с солью. Питание было дикое, и так длилось долго. Рак кишечника, от которого он умер, был не случаен. Не всегда было где жить. Он долго чувствовал себя бедным разночинцем. Разночинцем, желающим, но не смеющим претендовать на внимание красивых светских дам. Со своей будущей многолетней любовницей Авдотьей Панаевой он познакомился в 1842 году, 21 года от роду. Панаева считалась одной из красивейших женщин петербургского света. В нее влюблялись все посетители литературного салона ее мужа, даже молодой Достоевский подпал под ее чары, а позднее в романе «Идиот», описывая фото Настасьи Филипповны, он нарисовал лицо Панаевой. Стихи Некрасова Чернышевский знал наизусть, перечитывал на каторге. Для него, как и для Достоевского, Некрасов был великим поэтом, которого Достоевский поставил сразу за Пушкиным, назвав «страстный к страданию поэт».

Особо стоит остановиться на его отношениях с Достоевским. Это была почти мистическая связь. После «Полемических красот», где он напал на всю современную критику, получил массу отповедей и хулы, единственный человек, который выступил в его защиту, был Достоевский. Судьба Чернышевского оказалась странной и трагической - в стилистике судьбы самого Достоевского. Любопытно, что в день, когда Чернышевский был арестован, Достоевский в Лондоне подарил Герцену «Записки из Мертвого дома». Совпадение символическое. Если добавить, что Чернышевского засунули в знаменитый Алексеевский равелин, где в 40-х годах сидел Достоевский, то понимаешь, что русские писатели ходили теми же тропками. И уж совсем замечательно, что арестовал Чернышевского жандармский полковник Федор Спиридонович Ракеев, который в чине ротмистра сопровождал гроб с телом Пушкина в Святогорский монастырь. Такой вот специалист по литераторам.

 

- Почему и как все же основной художественный труд мыслителя - роман «Что делать?» - был пропущен цензурой III Отделения Алексеевского равелина Петропавловской крепости, где в период его написания содержался отставной титулярный советник Чернышевский?

 

- Вопрос непростой, но, кажется, имеющий ответ. Третье отделение было умнее публики, которая видела в Чернышевском «дирижера радикального оркестра», а потому искала в романе призыв к революционному делу. Жандармы думали, что роман отвратит молодежь от радикализма. Николай Лесков, архимандрит Бухарев увидели в деятельности новых людей зачатки буржуазного предпринимательства. Но молодежь искала радикализм, зря что ли автор романа был посажен в крепость. Раз писателя казнили, то, конечно, он революционер. Власти нарвались на мифологическое сознание общества, сами при этом создав миф о Чернышевском-революционере. Никто не ожидал, что безвинный арест превратит мыслителя в революционера-страдальца, а каждое его слово будет читаться именно в этой программе, предложенной самим правительством. Так и было прочитано: роман был антинигилистическим, но прочитан был нигилистически по воле самих властей.

Как же его идеи можно было перетолковать?

Другой современник и противник Чернышевского, профессор Цион, тем не менее достаточно точно показал, как призыв к буржуазному предпринимательству поняли как призыв к бомбометанию. Европеец «спросит вас: кто такой Чернышевский? Вы ему ответите и скажете, что Чернышевский написал плохой, по мнению самих же нигилистов, роман “Что делать?”, сделавшийся, однако, евангелием нигилистов. Вы ему покажете книжку Степняка, где он на стр. 23 увидит, что роман Que faire?” предписывает троицу идеалов: независимость ума, интеллигентную подругу и занятие по вкусу. Первые две вещи нигилист “нашел под рукой”. Оставалась третья заповедь - “найти занятие по вкусу”. Долго нигилисты колебались и были в отчаянии, что не могли раскусить мысли Чернышевского. Но вот наступил 1871 год!.. Он в волнении следил за перипетиями страшной драмы, происходившей на берегах Сены... Ответ был найден. Теперь юноша знает, что он обязан сделать, чтобы остаться верным третьей заповеди романа Чернышевского. Парижская коммуна послужила ему комментарием для романа!» (см.: [Кантор 2014: 103]. То есть спустя десять лет после выхода романа не разобравшиеся в его идеях юноши увидели в европейских событиях совсем другой ответ, чем полагал Чернышевский.

 

- «Что делать?» - с чем связано, на ваш взгляд, такое название, данное Чернышевским своему роману?

 

- В нашей гуманитарной науке, да и публицистике, стало банальным уже соотнесение заглавий двух романов - Герцена и Чернышевского. Повторю эту банальность: кто виноват? и что делать? - два основных вопроса русской культуры. Причем подтекст этого сопоставления очевиден - социально-гражданственный.

На мой взгляд, проблема, поставленная двумя писателями-философами, много серьезнее и глубже. Герцен предложил искать виноватого в бедах человеческой жизни и предложил негативную теодицею. В России виноватой, на его взгляд, оказалась империя, на Западе - буржуа, а в судьбах человечества - Бог. Чернышевский, не просто сын протоиерея, но и человек глубоко верующий, считал порочной саму идею искать виноватых вовне, надо делать себя, тогда и жизнь наладится, не искать, кто виноват, а делать нечто, ибо план Бога по созданию мира был разумен. Кстати, именно этот пафос преодоления себя является основным в «Пушкинской речи» Достоевского. Разница только в том, что Достоевский видит это усилие в будущем, как задачу будущих русских людей, а Чернышевский увидел этих новых людей в сегодня. Как и Августин, Чернышевский снимал с Бога вину за мировое зло.

Поиск виноватых приводит к расправам, гибели невинных, особенно в случае народных мятежей. Это был явный конфликт двух самых влиятельных среди молодого поколения идеологов. Роман «Что делать?» вызвал раздражение и изумление у литераторов старшего поколения, самым главным упреком автору стал упрек в том, что Чернышевский изобразил людей, которые не сознают жизненных трагедий, с легкостью их преодолевая. К концу знаменитого романа Герцена «Кто виноват?» его герои оказываются в состоянии непоправимо разрушенных судеб. Герои романа Чернышевского - «счастливые люди», как их назвал Николай Страхов, несмотря на то, что роман начинается с самоубийства, полон несчастий и бед, траура и печали и написан узником Петропавловской крепости. Дальнейшая проблема с этим названием заключалась в том, что Ленин в своей книге о том, как организовать партию революционеров на авторитарных принципах централизма, дал такое же название - «Что делать?». И эта авторитарная мелодия Ленина заглушила мелодию Чернышевского о свободе, о необходимости выбора себя. Чернышевский писал: «Свобода, подобно истине (или, лучше сказать, просвещению, потому что здесь имеется в виду субъективное развитие истины в индивидуумах), не составляет какого-нибудь частного вида человеческих благ, а служит одним из необходимых элементов, входящих в состав каждого частного блага; свобода и просвещение - это кислород и водород, которые не могут быть предметами особенных наук, потому что и сами по себе не составляют отдельных предметов, не могут существовать в природе независимым, самостоятельным образом, отделяются от других элементов только искусственным анализом, но без которых не существует в природе никакая жизнь» [Чернышевский: VII, 17].

А поскольку его эстетика была посвящена жизни как главной задаче человека (у меня и глава в книге так и называется «Эстетика жизни»), то мертвящие идеи Ленина как раз были отрицательным подтверждением идеи Чернышевского о том, что в стране «мертвых душ» жизнь есть главная ценность. Причем понимал жизнь по-христиански, так, как ее готов принять каждый просвещенный человек. Однако о какой «жизни» идет речь? Вл. Соловьев главный и важнейший смысл диссертации увидел впоследствии в том, что Чернышевский признал наличие объективной красоты в природе. Это верно, и о важности этого тезиса сегодня можно говорить в связи с лавиной экологических предсказаний, пророчеств и тревог. Но основная проблема была все же в том, что речь тут прежде всего шла о жизни человека. «Прекрасное есть жизнь, - писал Чернышевский и, уточняя, добавлял, - и ближайшим образом, жизнь, напоминающая о человеке и о человеческой жизни» [Чернышевский: II, 10]. Однако же и люди бывают разные, вследствие этого еще пояснение: «Прекрасно то существо, в котором видим мы жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям» [Чернышевский: II, 10]. Но современники справедливо могли сказать, что «наши понятия» бывают разные. Чернышевский вполне предвидел этот вопрос.

Говоря о сложившемся в самодержавной России восприятии красоты среди разных слоев населения, Чернышевский в своей диссертации выстраивает своеобразную триаду. В основание ее он кладет представление о красоте у «простого народа»: «В описаниях красавицы в народных песнях не найдется ни одного признака красоты, который не был бы выражением цветущего здоровья и равновесия сил в организме, всегдашнего следствия жизни в довольстве при постоянной и нешуточной, но не чрезмерной работе» [Чернышевский: II, 10]. Отрицанием этой простой жизни, близкой к природному процессу, является жизнь высшего света, для которого характерно «увлечение бледною, болезненною красотою - признак искусственной испорченности вкуса» [Чернышевский: II, 11]. Но синтезисом, как тогда говорили, высшей точкой у него выступает жизнь и представление о красоте «образованных людей», которые уже различают «лицо», личность: «Всякий истинно образованный человек чувствует, что истинная жизнь - жизнь ума и сердца. Она отпечатывается в выражении лица, всего яснее в глазах - потому выражение лица, о котором так мало говорится в народных песнях, получает огромное значение в понятиях о красоте, господствующих между образованными людьми; и часто бывает, что человек нам кажется прекрасен только потому, что у него прекрасные, выразительные глаза» [Чернышевский: II, 11]. Напомню здесь евангельские слова, которые дают существенный контекст к высказыванию Чернышевского: «Светильник тела есть око» (Лк. 11: 34). Не очевиден ли первоисточник? Я уж не говорю, что впервые в русской нерелигиозной литературе звучит тема лица, лика! Эти выражения: «истинно образованный», «истинная жизнь» - говорят нам, что Чернышевский видел именно в «жизни ума и сердца» высшую точку развития человека. Иными словами, людей - поэтов, мыслителей, умевших пользоваться собственным умом, вышедших, говоря словами Канта, из состояния несовершеннолетия, он считал двигателями человечества.

 

- Роман «Что делать?» был воспринят публикой и критикой во многом как текст, полемизирующий с «Отцами и детьми» Тургенева. Роман Чернышевского действительно был нацелен на такую полемику?

 

- В очень малой степени. Конечно, один из героев носит фамилию Кирсанов, как и тургеневская семейка, второй - фамилию Лопухов. В «Отцах и детях» умирающий Базаров в некоем помрачении говорит: «Вот умру, и на могиле лопух вырастет». То есть ничего не останется. Чернышевский подхватывает этот образ и создает Лопухова, светлого и благородного человека. Тургенев назвал разночинцев нигилистами. Не вдаваясь с ним в спор, Чернышевский назвал молодых делателей «новыми людьми». Это название идет из Нового Завета. Все последователи Христа - новые люди. Сошлюсь на современного английского писателя Льюиса: «Я назвал Христа “первым моментом” нового человека. Он, конечно, гораздо больше, чем “первый момент”, не просто один из новых людей, но новый Человек. Он источник, центр и жизнь всех новых людей. Новые люди появляются тут и там, во всех уголках Земли. Некоторых из них, как я уже отметил, трудно пока распознать. Но есть и такие, которых вы узнаете довольно легко. Кто-то из них иногда встречается нам. Даже голоса их и лица отличаются от наших: они сильнее, спокойнее, счастливее, светлее» [Льюис: 136].

 

- Вы пишете: «Роман Чернышевского вызвал не просто отклики, полемические и положительные, но создал некий уровень обсуждения мироздания и России. Те вопросы и ответы, которые в нем прозвучали, задали некую совершенно не существовавшую в такой степени и силе парадигму, в которой необходимо было отныне рассуждать». Можно чуть подробнее об этой парадигме?

 

- Это мысль не моя, не совсем моя. Первый раз ее я вычитал у Бахтина, но сросся с ней. По мысли исследователя, Чернышевский создал в России роман, где не быт, а идеи определяли движение по жизни героев. Это было в диалогах Платона, потом в наиболее яркой форме реализовалось в творчестве Достоевского, где каждый герой несет в себе ту или иную идею, определяющую его суть.

Очень важно акцентировать внимание на идее «разумного эгоизма», которая оказалась в центре идейных споров тех лет и очередным поводом для обвинения Чернышевского в нигилистическом человеконенавистничестве. Ведь сказано же - эгоизм как жизненная установка! Идея «разумного эгоизма» кажется многим гораздо ниже морали самопожертвования. Однако именно Чернышевский явил собой пример жертвенности. Но, говоря об идее разумного эгоизма, не забудем, что Чернышевский был, если можно так сказать, пропитан евангельскими смыслами, и потому можно рядом поставить два понятия - разумный эгоизм и золотое правило христианской этики. И почему бы не обратиться к первоисточнику - к святой книге. Ведь идея эта родилась еще в Ветхом Завете. «Люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19: 18). И уже стало обязательным принципом в Новом Завете: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22: 39). Иными словами, чтобы возлюбить ближнего, как самого себя, нужно для начала любить самого себя. Если ненавидишь себя, то и ближнего будешь ненавидеть. Вот и объяснение разумного эгоизма. К сожалению, до сих пор это не понято, ибо Чернышевский проходит по разряду атеистов. Но напряжение мысли в русской литературе было повышено на несколько градусов.

 

- Вопрос «что делать?» не потеряет своей актуальности. Какова, на ваш взгляд, дальность перспективы идей об искусстве, устройстве общества и путях развития России Чернышевского, высказанных в его статьях, философских трудах и в романе?

 

- Думаю, что говорить о такой перспективе было бы неверно. Не знаю ни одного мыслителя, идеи которого оказали бы влияние на развитие человечества. Они существуют, к ним обращаются те, кто хочет понимать. Но кто следует эстетическим идеям, скажем, Платона, призывавшего изгонять художников из справедливого государства? Не будем вспоминать Советский Союз или нацистскую Германию, - Платон думал о действительно справедливом обществе. Знаю только одно влияние, которое существует уже два тысячелетия. Это учение Христа, идеи которого воспитали Чернышевского.

Именно это учение попытался оживить на новом историческом витке Чернышевский, знавший об удавшихся попытках подобного рода - лютеранстве, старообрядчестве. Он понимал, разумеется, всю невероятную трудность этого преображения, но хотел верить в его возможность. Можно было, конечно, совершить некую подстановку, предложив новый вариант христианства - толстовство. Но для сына саратовского протоиерея, которого называли надеждой православной церкви, это было бы кощунством. Другой русский гений, тоже мечтавший о возрождении и укреплении христианства в России, однако, показал, что подобная победа в этом мире невозможна, ибо мир во зле лежит и князь мира сего дьявол. А царство Христа не от мира сего, и Христос вынужден уступить Великому инквизитору, который, как сказал Алеша Карамазов, «не верует в Бога, вот и весь его секрет!». А верующему уготована тюрьма, позорный столб, каторга, одним словом, Голгофа. Это и есть перспектива, предложенная Чернышевским, прошедшим семь лет «мертвого дома» каторги, «долину смерти» в Вилюйске, где он пробыл в остроге двенадцать лет, и оставшимся самим собой.

 

Литература

Бакунин М. А. Исповедь. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Герцен А. И. Эстетика. Критика. Проблемы культуры / Сост., вступ. ст., коммент. В. К. Кантора. М.: Искусство, 1987.

Герцен А. И. Избранные труды / Сост., автор вступ. ст. и коммент. В. К. Кантор. М.: РОССПЕН, 2010.

Кантор В. К. Русский европеец как явление культуры (философско-исторический анализ). М.: РОССПЭН, 2001.

Кантор В. К. Что значил разумный эгоизм Чернышевского в общинной стране? // Вопросы философии. М.: Наука, 2014. № 3. С. 95-104.

Кокосов В. Я. К воспоминаниям о Н. Г. Чернышевском // Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1982. С. 359-363.

Ленин В. И. Гонители земства и Аннибалы либерализма // Ленин В. И. Полн. собр. соч. в 55 тт. Том 5. М.: Издательство политической литературы, 1967. С. 21-72.

Льюис К. С. Просто христианство / Перевод с англ. И. Череватой. М.: Гендальф, 1994.

Письмо Чернышевского Александру II от 20 ноября 1862 г. // Дело Чернышевского: Сборник документов. Саратов: Приволжское кн. изд., 1968. С. 268-269.

Рейнгардт Н. В. Н. Г. Чернышевский (Из воспоминаний и рассказов разных лиц) // Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. С. 380-397.

Розанов В. В. Уединенное. М.: Правда, 1990.

Скатов Н. Н. Некрасов. М.: Молодая гвардия, 2004.

Стахевич С. Г. Среди политических преступников // Н. Г. Чернышевский: pro et contra. Антология. СПб.: РХГА, 2008. С. 126-191.

Чернышевский Н. Г. Эстетические отношения искусства к действительности // Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в 15 тт. Т. 2. М.: Гослитиздат, 1949. С. 5-92.

Чернышевский Н. Г. Капитал и труд // Чернышевский Н. Г. Указ. изд. Т. 7. 1950. С. 5-63.

Чернышевский Н. Г. Письма без адреса // Чернышевский Н. Г. Указ. изд. Т. 10. 1951. С. 90-116.

Чернышевский Н. Г. К. Т. Солдатенкову (от 26 дек. 1888) // Чернышевский Н. Г. Указ. изд. Т. 15. 1950. С. 784-794.

 

Bibliography

Bakunin M. A. Ispoved’ [Confession]. St. Petersburg: Azbuka-klassika, 2010.

Chernyshevsky N. G. Esteticheskie otnosheniya iskusstva k deystvitelnosti [The Aesthetic Relations of Art to Reality] // Chernyshevsky N. G. Complete works in 15 vols. Vol. 2. Moscow: Goslitizdat, 1949. P. 5-92.

Chernyshevsky N. G. Kapital i trud [Capital and Labour] // Chernyshevsky N. G. Complete works in 15 vols. Vol. 7. 1950. P. 5-63.

Chernyshevsky N. G. Pis’ma bez adresa [Letters without an Address] // Chernyshevsky N. G. Complete works in 15 vols. Vol. 10. 1951. P. 90-116.

Chernyshevsky N. G. K. T. Soldatenkovu [To K. T. Soldatenkov] //  Chernyshevsky N. G. Complete works in 15 vols. Vol. 15. 1950. P. 784-794.

Gertsen A. I. Estetika. Kritika. Problemy kultury [Aesthetics. Criticism. The Problems of Culture] / Prep., foreword and comments by V. K. Kantor. Moscow: Iskusstvo, 1987.

Gertsen A. I. Selected works / Prep., foreword and comments by V. K. Kantor. Moscow: ROSSPEN, 2010.

Kantor V. K. Russkiy evropeets kak yavlenie kultury (filosofsko-istoricheskiy analiz) [A Russian European as a Cultural Phenomenon (Philosophical and Historical Analysis)]. Moscow: ROSSPEN, 2001.

Kantor V. K. Chto znachil razumniy egoizm Chernyshevskogo v obshchinnoy strane? [What did Chernyshevsky’s Reasonable Egoism Mean in a Communal Country?] // Voprosy filosofii. 2014. Issue 3. P. 95-104.

Kokosov V. Y. K vospominaniyam o N. G. Chernyshevskom [Reminiscences about N. G. Chernyshevsky] // N. G. Chernyshevsky v vospominaniyakh sovremennikov [Reminiscences of N. G. Chernyshevsky by His Contemporaries]. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1982. P. 359-363.

Lenin V. I. Goniteli zemstva i Annibaly liberalizma [The Persecutors of the Zemstvo and the Hannibals of Liberalism] // Lenin V. I. Complete works in 55 vols. Vol. 5. Moscow: Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1967. P. 21-72.

Lewis C. S. Prosto khristianstvo [Mere Christianity] / Trans. I. Cherevataya. Moscow: Gendalf, 1994.

Pis’mo Chernyshevskogo Aleksandru II ot 20 noyabrya 1862 g. [A Letter from Chernyshevsky to Alexander II dtd. 20 November, 1862] // Delo Chernyshevskogo [The Chernyshevsky Case] / Collection of documents. Saratov: Privolzhskoe kn. izd., 1968. P. 268-269.

Reingardt N. V. N. G. Chernyshevsky (Iz vospominaniy i rasskazov raznykh lits) [N. G. Chernyshevsky (From Reminiscences and Stories of Different People)] // N. G. Chernyshevsky v vospominaniyakh sovremennikov [Reminiscences of N. G. Chernyshevsky by His Contemporaries]. P. 380-397.

Rozanov V. V. Uedinennoe [Solitaria]. Moscow: Pravda, 1990.

Skatov N. N. Nekrasov. Moscow: Molodaya gvardiya, 2004.

Stakhevich S. G. Sredi politicheskikh prestupnikov [Among Political Criminals] // N. G. Chernyshevsky: pro et contra. Antologiya [N. G. Chernyshevsky: pro et contra. Anthology]. St. Petersburg: RKhGA, 2008. P. 126-191.

 

С Н О С К И

[1] См.: [Герцен 1987], [Герцен 2010].

[2] Книжная серия, выпускаемая в качестве приложения к журналу «Вопросы философии».

 

Версия для печати