Опубликовано в журнале:
«Вопросы литературы» 2017, №5

Победы и поражения «нового реализма»

Литературное сегодня

 

Аннотация. В статье рассматривается эволюция «нового реализма» - одного из ключевых явлений литературного процесса 2000-х годов - в контексте творчества его наиболее характерных представителей: критика В. Пустовой и прозаиков, публицистов З. Прилепина и Р. Сенчина. По мнению автора, именно в их работах являют себя три характерных пути развития не только «нового реализма», но и современной критической мысли вообще.

Ключевые слова: В. Пустовая, З. Прилепин, Р. Сенчин, «новый реализм», постмодернизм, современная русская литература, современная русская критика.

 

Андрей Николаевич ТИМОФЕЕВ, прозаик, литературный критик. Сфера научных интересов - современная отечественная проза и публицистика. Автор ряда статей по указанной проблематике, опубликованных в российских толстых журналах. Email: nika-tim@yandex.ru.

 

 

Пресловутый «новый реализм», заявивший о себе в начале 2000-х годов, ругали много и чаще всего по делу. Ругали за нелепость названия, за амбиции, не подкрепленные реальными художественными произведениями, за поверхностность и незрелость. Однако молодой задор того липкинского молодняка, его дерзость, пафос борьбы с постмодернизмом и попытки утвердить что-то принципиально иное в любом случае останутся в истории новейшего отечественного литпроцесса одной из самых ярких его страниц. По сути, это явление сформировало образ первого постсоветского поколения в литературе с его характерными чертами, достоинствами и недостатками.

Так получилось, что девизом этого поколения стала запальчивая фраза Сергея Шаргунова: «Я повторяю заклинание: новый реализм!» [Шаргунов: 22]. Пафос Шаргунова сразу же подхватили другие молодые писатели и критики. Жаждали и новой России, и новой литературы - и было в этом много наивности, свежего воодушевления, удивления и эйфории от собственного участия в огромном процессе. Они и не ставили вопроса, достойны они этого участия или нет, не задумывались о глубине своих прозрений. «Мы присутствуем при первом выступлении нового поколения писателей, идеологов, философов, властителей умов» [Орлова], - торжественно утверждала Василина Орлова; «...именно молодые писатели и молодые критики, считаю, вселили в нашу литературу новые силы» [Сенчин. Ренессанс...], - рассуждал Роман Сенчин; «страничка в истории литературы обеспечена» [Прилепин. Новейшая...], - иронизировал Захар Прилепин. И действительно, все они верили в себя как в новое слово.

Впрочем, прежде чем рассуждать о «новом реализме» более детально, необходимо заметить, что это явление никогда не было монолитным: образно говоря, «новый реализм» представлял собой не широкую дорогу, а, скорее, развилку, из которой выходило несколько дорог. С некоторой долей условности можно было бы назвать эти дороги, например, либеральной, патриотической и натуралистической, однако это привело бы лишь к терминологическому усложнению, а еще дало бы повод для ожесточенного оспаривания затертых определений. И потому мы будем говорить не о трех направлениях, а о трех личностях, в каждой из которых в определенной степени воплотилась та или иная часть «нового реализма», - о Валерии Пустовой, Захаре Прилепине и Романе Сенчине.

Эти лица современной литературы будут интересовать нас не только потому, что они наиболее талантливые и знаковые представители своего поколения (к знаковым фигурам можно отнести и С. Шаргунова, и Д. Гуцко, и многих других). Главное - в них сконцентрировались и персонифицировались те важные явления, без которых поколение сегодняшних тридцати-сорокалетних не может быть понято и принято. Каждый из них - одновременно и грань общего, и путь, по которому пошла часть их сверстников.

1

Наиболее масштабный мировоззренческий проект того поколения был сформулирован молодым критиком В. Пустовой в ее дебютной статье под названием «Манифест новой жизни» (2004) - и это был не просто манифест художественного направления, а попытка создания мифа о грядущем русском возрождении.

Искренне следуя за оброненными словами О. Шпенглера о том, что в 2000-х годах произойдет рождение молодой русской души, Пустовая сравнивала американо-европейский мир - цивилизацию на пороге старости: «морщины, ломкая кость, мертвая душа, запах тлена от интеллекта-скальпеля, города-морга, науки-скелета, денег-убийцы... бессилие, безбудущность, религиозная беззубость», - и будущую юную Россию, рождение которой предсказывал Шпенглер: «большие, вхватывающие в себя мир глаза, тонкая, боящаяся и алчущая ветра кожа, сила молодецкая, палица-игрушка, горячая кровь» [Пустовая 2012: 368]. Символом рождения «русской души» для Пустовой стал молодой прозаик Сергей Шаргунов с его повестью «Ура!» и призывом «вернуть всему на свете соль, кровь, силу». Именно с этой сверхзадачей связывала Пустовая перспективы возникающего направления в литературе. «Молодая культура начинается с религии и “крови” - т. е. с пробуждения ее духовных и физических сил, еще не тронутых разлагающим анализом и болезненной утонченностью цивилизации, - писала она. - Шаргунов, новая русская кровь, уже чувствует в себе новую русскую душу...» [Пустовая 2012: 369]

Конечно, все это было преувеличением, и не стал Сергей Шаргунов в итоге «молодой русской душой» в смысле Шпенглера. Вершина его творчества на сегодняшний день, роман «1993», - хоть и удача молодого автора, но никак не выдающееся произведение своего времени. То, что все приняли за свежую струю, оказалось даже не позой, как считал старый Волк-редактор, с которым спорила в своей статье Пустовая, - скорее, криком, захлебнувшимся от недостатка живого таланта. Но само ожидание русского возрождения на многие годы стало визитной карточкой поколения 2000-х, а автор «Манифеста новой жизни» сделалась с тех пор одним из его признанных лидеров и теоретиков.

А теоретик был направлению жизненно необходим, потому что после первой же запальчивой демонстрации себя «новому реализму» пришлось отвечать на острые вопросы критиков, а главный из них - чем же их реализм отличается от реализма «старого» - например, от реализма Флобера и Мопассана, от реализма Достоевского и Толстого? Неужели действительно родилось что-то принципиально новое?

Понимая серьезность данного вопроса и пытаясь найти на него достойный ответ, Пустовая пишет в 2005 году статью «Пораженцы и преображенцы», где со страстной решительностью старается показать разницу между эстетиками реализма «бытового» и реализма «нового» («метод одной - зрение, метод другой - прозрение. Одной руководит видимость, другой - сущность» [Пустовая 2012: 397]) и призывает своих сверстников-писателей двигаться от первого ко второму. Попытка эта не оказалась по большому счету удачной. Во-первых, то, что Пустовая называла «бытовым» реализмом, так и осталось связанным именно с ее сверстниками, многие из которых утверждали как раз таки торжество факта, голой реальности, вопреки постмодернистским играм (именно своей фактологичностью, установкой на «правду» и привлекали, например, «чеченские» повести и рассказы А. Карасева и Д. Гуцко, повести Р. Сенчина, Д. Новикова и других); а во-вторых, характеристики «нового» по Пустовой - «прозрение» и умение видеть «сущность» происходящего - были характерны прежде всего для подлинных вершин традиционного реализма прошлых веков, и в этом смысле максимум, что могли сделать современники Пустовой, - вернуться к традиции «старого» реализма, пытаясь развивать ее по мере сил. Но Пустовая не могла провозгласить возврата к старому, ей непременно нужно было утвердить новое, пусть даже его и не было в природе. Интересной видится ее попытка объявить в той же статье отличительной особенностью «нового реализма» «включение человеческой воли в факторы реальности»; впрочем, это скорее разоблачает молодой волюнтаризм критика, чем характеризует разбираемых ею прозаиков.

Волюнтаризм и произвольность провозглашаемых идей, пожалуй, стали главной причиной несостоятельности того мировоззренческого проекта. Валерии Пустовой, Сергею Шаргунову и другим молодым авторам лишь привиделось, что они есть какое-то новое слово: вульгарно понятый Шпенглер и молодой задор сыграли с ними злую шутку, привели их к явному примату собственной воли и фантазии над бытием. Это и естественно, потому что волюнтаризм всегда ведет к произвольности, он не в силах ощутить биение времени, движение настоящей судьбы и настоящей истории. Русское возрождение, пробуждение духовных и физических сил молодой культуры - все это было важно и правильно, но что скрывалось за этим? Какие конкретные силы должны были быть разбужены? И в чем, собственно, состояло бы русское возрождение? Ответов на эти вопросы не было у теоретиков «нового реализма». И тогда постепенно жажда новой России трансформировалась в жажду нового вообще, в специфическую открытость, принятие любой идеи лишь за ее новизну.

В 2011 году выходит статья Пустовой «В четвертом Риме верят облакам», где она, в частности, провозглашает «конец эона» как неизбежность, всерьез призывая «Россию без истории» и соглашаясь «преодолевать глубинные социокультурные основания российской цивилизации, менять ее парадигму» [Пустовая 2012: 199]. С удивительной беззаботностью цитирует она «пророка» «конца эпохи русской литературы» В. Мартынова[1], всерьез говорит о быковской интерпретации «Метели» Сорокина как о тексте, завершающем эпоху русского мира, и заканчивает бодрым призывом «основать новую страну». Проект русского возрождения оборачивается в итоге легкомысленным предложением броситься в бездну, отринув историческую память, и двигаться в слепоте, якобы потому что крушение все равно неизбежно и противостоять ему означает «глухоту к промыслительной силе» истории.

Определенно такая позиция является не просто единичным заблуждением критика, а выражением мировоззрения части ее современников, до сих пор продолжающей жить категориями постмодерна (не замечая этого и даже «борясь» с ним). У них нет почвы под ногами, они беззаботно-восприимчивы к любым отвлеченным концепциям вроде «конца эпохи русской литературы». Они заклинают «день, не обозреваемый художественной традицией» (не зная, что никакая эпоха напрямую не следует из традиции, однако всегда сохраняет неразрывную внутреннюю связь с прошлым). А раз нет традиции, нет и камертона, прислушавшись к которому можно различить фальшь. Пользуясь терминологией И. Роднянской (вступившей в полемику с Пустовой по поводу концовки статьи), грядущее новое время воспринимается ими не как «промыслительное чудо, ожидаемое, но не-ведомое», а сквозь призму «за-ведомой» установки на «радикальную “новизну”» [Роднянская 2011: 123].

Эта дорога ведет поколение нынешних тридцати-сорокалетних в никуда, и мне кажется особенно важным, что Пустовая возвращается к своему проекту еще раз, уже в 2014 году, в эссе «Великая легкость», и теперь голос ее звучит уже не бодро, а трагично. «Дверка в будущее захлопнулась, - признает она. - Мы-то - литераторы, даже новые и частью молодые - есть, а времени нашего нет». А главное: «...обнажилось, что реальность, все дальше уходящая от литературных о ней представлений, не ухватывается словами и возрождение - точнее, полное, до неузнаваемости обновление жизни - подспудно, коряво, как по мурованному руслу, но все-таки протекает - мимо писателей» [Пустовая 2015: 348]. Протекает она мимо, на мой взгляд, потому что не имеет ничего общего с волюнтаристским конструированием себя и разрывом с традицией русской культуры.

Эта исповедь задевает за живое даже постороннего читателя, потому что мироощущение автора выстрадано, а заблуждение оплачено сполна. Конечно, захлопнулась не дверь в будущее, а дверь в воображаемый мир, в конструкт, в созданную собственной волей «реальность»; но этот воображаемый мир был так дорог, что от его крушения горько и грустно. Хватит ли сил у той части «нового реализма», которую представляет Валерия Пустовая, признать, что провозгласить «эпоху легкого сердца», то есть время полной открытости к любым веяниям, - значит признать своеобразную духовную оккупацию твоей исконной родной земли метафизическим врагом, а призывать инфантильно жить так, как получается, - значит встать на другую сторону в борьбе добра и зла? Хватит ли сил победить новую Кысь, стремящуюся перегрызть жилочку их поколения?

Валерия Пустовая - человек ищущий. Это не тот критик, который страстно провозглашает истину, а тот, который отчаянно ищет ее - бежит, ошибается, падает, признает свои ошибки и стремится вперед. Сможет ли она подняться и вновь повести за собой своих сверстников - покажет только время. Пока же мы можем признать, что эта дорога «нового реализма» привела нас в тупик, а сам мировоззренческий проект поколения потерпел поражение. Состоялся умный критик, тонко чувствующий литературу, но не отдавший себя целиком своему проекту, а скорее выросший на нем, приобретя на его разработке необходимый опыт и мастерство, - в некотором смысле «выжавший» свой проект ради собственного развития.

Личность состоялась, проект - нет.

Что же мы найдем у других представителей «нового реализма»? Куда приведут нас они?

2

Не все представители молодого поколения разделяли установку на разрыв с традицией, принципиальную новизну и отвлеченность мировоззренческих концепций. Среди причисляемых к «новому реализму» были и те, кого сложно обвинить в оторванности от настоящей жизни, - напротив, чаще всего эти авторы писали не только прозу, но и злую публицистику, стремились в актуальную политику и вообще предпочитали решительные действия всякого рода размышлениям. В их понимании «новый реализм» оказывался направлением не столько литературным и мировоззренческим, сколько прямолинейно-политическим. Так, например, самый яркий представитель этой части молодого поколения, Захар Прилепин, в своей обзорной статье о «новом реализме», показательно названной «Клинический реализм в поисках самоидентификации», особенно настаивает на том, что ключевых представителей этого направления (Шаргунова, Гуцко, Елизарова, Данилова и собственно Прилепина) объединяла вовсе не художественная позиция, а оппозиционное отношение к власти и «антилиберальный настрой, где под либерализмом понимаются бесконечные политические, эстетические и даже этические двойные стандарты, литературное сектантство, профанация и маргинализация базовых национальных понятий, прямая или опосредованная легализация ростовщичества и стяжательства» [Прилепин. Клинический... 217]. Подчас такие авторы характеризовались даже не столько своими текстами, сколько вызывающим поведением: «веселой агрессией, бурным социальным ребячеством, привычкой вписаться в любую литературную, а часто и политическую драку, и вообще, желанием навязчиво присутствовать, время от времени произносить лозунги...» [Прилепин. Клинический... 212].

Почти все они вышли из того же Форума молодых писателей в Липках, и это обеспечило им уникальное начальное расположение между двумя враждующими литературными лагерями. Они стали одновременно печататься в «Новом мире», «Знамени», «Октябре» и в «Нашем современнике» и получили таким образом достаточно широкую известность, которую уже невозможно было отменить, даже когда после нашумевшего «Письма Сталину» политическая позиция самого Прилепина сделалась однозначной и либеральные издания потеряли к нему интерес. Постепенно сам Прилепин и его соратники утвердились в качестве «патриотов», потому что действительно придерживались консервативной общественной позиции (хотя зачастую не переставали печататься в «Новом мире» и в «Знамени», как те же Шаргунов или Гуцко).

Однако отношение самого патриотического лагеря к «новому реализму» оставалось противоречивым. Одни (например, газета «День литературы») утверждали, что представители молодого поколения разделяют «наши» политические убеждения, презирают враждебный нам постмодернизм и либерализм и потому являются достойной сменой. Вторые (например, «Российский писатель») чувствовали инородность прозы молодых, не ощущали родства внутреннего содержания, несмотря на близость политической позиции, и потому отказывались признать прозу Прилепина, Шаргунова и других за литературу вообще. Впрочем, те и не нуждались в чьем-либо признании: у них постепенно стали появляться собственные информационные ресурсы (в первую очередь, конечно, - «Свободная пресса»), зачастую превосходящие традиционные «патриотические» издания по тиражу и известности. И Захар Прилепин мог теперь с легкостью сказать: «Меня уже не может никто принимать или не принимать в русские писатели. Я сам могу принимать. У меня есть “Свободная пресса”... Это я управляю ситуацией, а не ситуация управляет мной» [Прилепин. Вести... 168].

В своей борьбе, в том виде, в каком они сами понимали ее, они действительно победили. Во-первых, победили в политическом контексте - ненавистный им либерализм был растоптан и превратился в маргинальное политическое направление, что стало особенно явным после крымских событий 2014 года.

Во-вторых, победили в литературном процессе - произведения «новых реалистов» действительно вытеснили постмодернистов с книжных полок и из премиальных списков. Однако здесь нашим героям в каком-то смысле просто повезло - торжество постмодернизма 1990-х годов было связано с крушением страны и общим хаосом, но невозможно долго упиваться литературной игрой, и возвращение интереса к реализму было неизбежно во время «стабильности» нулевых - «новые реалисты» просто сделали возвращение эффектным.

Впрочем, в любом случае победа эта произошла исключительно в информационном поле. Ведь отечественный постмодернизм никогда не находился в плоскости художественной прозы, и потому его крушение осталось фактом истории моды, но не истории литературы. Более того, принадлежность самих «новых реалистов» к истории литературы крайне спорна. Их стремление к лозунгам и страстным «наэлектризованным» текстам, с одной стороны, позволило им сильнее влиять на аудиторию, транслировать и утверждать свои убеждения; а с другой - привело к постоянному стремлению упростить проблемы, низвести их до простейшего «да или нет», «мы или они», характерного для целенаправленной информационной войны и не имеющего ничего общего с проникновением в суть явлений.

Особенно явно это проявляется в публицистике Прилепина (например, в статьях «Две расы», «Почему я не либерал», «Сортировка и отбраковка интеллигенции»[2] и т. д.), для которой свойственно категорическое нежелание спорить с чужой позицией на серьезном уровне, а вместо этого - стремление найти какие-нибудь нелепые, в интеллектуальном смысле маргинальные цитаты и, набросившись на них, разорвать соперника в клочья[3]. Такой подход не мог не повлиять и на художественное творчество: невозможно в публицистике делить все на черное и белое, а в прозе вдруг включать цветное зрение, как невозможно в публичном пространстве ориентироваться на внешний эффект, на бузу и в то же время жить напряженной внутренней жизнью. Стратегия поведения писателя неотделима от его творчества и во многом формирует художественный текст.

Специфическая страстность «новых реалистов» и их стремление к борьбе обернулись брутальностью, агрессивностью, ориентацией на собственную самость. Характерной деталью стали появляющиеся едва ли не в каждом их произведении вспышки неконтролируемой жестокости, когда в более-менее адекватную ткань текста, как камень в воду, вдруг падает сцена избиения или насилия (у Прилепина в рассказах «Витек», «Какой случится день недели», в повестях «Допрос», «Восьмерка», в романе «Черная обезьяна»; у Д. Гуцко - в повести «Покемонов день»; у М. Елизарова - в рассказе «Госпиталь»; у младшего товарища и ближайшего продолжателя традиций «нового реализма» П. Беседина - в «Книге греха» и в «Воскрешении мумий» и т. д.).

Кроме того, стремление во что бы то ни стало утвердить собственную позицию привело «новых реалистов» к принципиальной монологичности их текстов и непониманию другого человека и другой позиции вообще. Особенно ясно это становится на примере ранней прилепинской повести «Санькя» (2006). Ее герой - молодой парень, искренне любящий свою Родину и готовый умирать и убивать за нее, своеобразный антропологический идеал этой ветви «нового реализма», выражение характерных качеств и устремлений своего поколения. Его искренность и молодая бескомпромиссность глубоко симпатичны и вызывают сочувствие, однако внимательному читателю очевидна подмена, намеренное сужение авторского горизонта до точки зрения собственно Саши Тишина, как будто на свете существуют лишь две альтернативы: бунт, организованный «Союзом созидающих», или признание гибели всего русского и необходимости «просто доживать», выраженное в откровенно слабых рассуждениях Безлетова.

Спор Саньки с Безлетовым - ключевой момент монологизма и публицистического утверждения своей правды в прозе «новых реалистов». «Вы не имеете никакого отношения к Родине. А Родина к вам», - должен был сказать Саньке Безлетов и остановиться, и тому нечего было бы возразить. Но ведомый уже известным нам по публицистике Прилепина авторским желанием маргинализовать чужую позицию Безлетов добавляет провокационное: «И Родины уже нет. Все, рассосалась!» - и сразу же становится легкой мишенью и для положительных героев повести, и для критиков, принявших его рассуждения за полноценную «другую правду», с которой якобы спорит главный герой. И даже критик А. Рудалев, последовательно отмечавший внутренний инфантилизм, соединенный с агрессивностью и утверждением собственной самости у представителей своего поколения, в том числе и у Захара Прилепина, так увлекся образом Саши Тишина, что принялся искать в нем полноценный моральный идеал (не замечая совершенной неуместности в разговоре об искреннем молодом революционере цитат из Исаака Сирина, Максима Исповедника и Добротолюбия) [Рудалев: 79].

И, наконец, самое главное: акцент на внешнее, на бузу, на победу исключал у этой части «нового реализма» способность к напряженному поиску истины и вместо стремления к нравственной целостности, всегда отличавшей русскую литературу, вел их к целостности политической позиции. Да и нужна ли была им полная и многогранная Истина? Они хотели скорее утверждения своей сиюминутной Правды, а для этого важнее было - взорвать болото, углубиться в ряды врага, посеять там хаос и панику, спровоцировать на ответ и т. д.

Эта часть нового поколения была так поглощена борьбой, что не сформировала собственного полноценного исторического и мировоззренческого проекта. Пожалуй, наиболее близкой им по духу оказалась «Пятая империя» А. Проханова с ее прямолинейным и мощным исповеданием своей политической позиции при полной «нравственной всеядности», в которой легко соединяются слова о православии с «евангелием Федорова» или иконой Сталина; с ее провозглашением простых и хлестких лозунгов; с ее ориентацией на заражение своими идеями массы людей и последующее управление ими.

Под обаянием этого мощного проекта, а также молодой бескомпромиссности Саши Тишина и сильной личности самого Прилепина до сих пор находятся множество искренних и талантливых молодых ребят: писателей, критиков и публицистов. Они по-прежнему считают себя призванными бороться и победить; по-прежнему желают отринуть личное ради общественного (не понимая, что в литературе отвержение личного подобно смерти и ведет лишь к плакатному патриотизму); по-прежнему не желают заниматься личным самопознанием. Но это торжество героизма вместо подвижничества[4], гордости вместо милосердия и политического лозунга вместо внутреннего нравственного содержания, к сожалению, не приведет их ни к русской литературе, ни к русской общественной мысли.

Сам Захар Прилепин - автор изначально очень талантливый, обладающий вкусом к прозе. Но его художественные удачи - рассказы «Грех», «Лес», «Бабушка, осы и арбуз», «Жилка», отдельные главы романа «Санькя» - так и остались отдельными удачами: полноценного же мировоззренческого и художественного мира он создать не смог. Прилепин не перерос свой проект, как Пустовая, скорее, наоборот - он пожертвовал собственным талантом и собственной прозой ради победы проекта, пренебрег личной способностью быть тонким, чтобы стать таким же резким и прямолинейным, как те простые истины, которые он отстаивает. Наверно, это и есть цена за сиюминутную победу. Как знать, возможно, Прилепин заплатил эту цену осознанно?..

Однако в любом случае данная ветвь «нового реализма» в глобальном смысле зашла в тупик. Ее последователи освободили значительную часть литературного процесса от постмодернизма и либерализма, но что делать на освободившемся пространстве, которое стало теперь принадлежать им, по большому счету не знали.

А есть ли все-таки тот, кто знает?

3

Роман Сенчин начал печататься в толстых журналах в 1990-е годы, еще до первых манифестов «новых реалистов». Однако его установки на предельную открытость и на бытовой натурализм оказались так органичны «новой искренности», которую провозглашали Шаргунов и Пустовая, что Сенчин вскоре стал характерным представителем своего направления (а впоследствии мог даже укорять Шаргунова и Прилепина в отходе от общих ценностей в литературе) [Сенчин 2014].

Ранняя проза Сенчина удивляла читателей и критиков стремлением лирического героя к беспощадному саморазоблачению, причем зачастую героя этого звали Роман («Ничего», «Общий день», «Минус»), профессия его была - писатель («Чужой», «Вперед и вверх на севших батарейках», «Проект»), а подробности семейной жизни, погрязшей в бытовухе и ссорах, кочевали из текста в текст («Погружение», «Афинские ночи», «Конец сезона»). Характерный герой Сенчина тех рассказов (например, его тезка из «Говорят, что там нас примут») - гнусный тип, смысл жизни которого - «выпить по возможности больше, поесть желательно плотно, не упустить шанс повеселиться, подобрать, что плохо лежит», он не любит ни жену, ни будущего ребенка, всегда врет, и верх его желаний - хлебнуть дешевого разбавленного пива. Однако в самозабвенном исповедании этот герой нарочно выпячивал свою гнусность, словно пытаясь все время кому-то доказать, что он плох. И в этом нарочитом выставлении своих пороков на всеобщее обозрение и доведении внутренней подлости до самоотвращения угадывалась неподдельная нравственная борьба (пусть даже и заканчивающаяся каждый раз почти манифестальным утверждением духовной пошлости: «Дальше, смелее по жизни! Хватать что ни попадя, смеяться, давиться и жрать» - как бы победой одной из противоборствующих сторон). В этой отчаянной борьбе раскрывался перед читателем самобытный человеческий характер (родственный, скажем, герою «Постороннего» Камю или Иудушке Головлеву). Так было и в «Афинских ночах», и в повести «Нубук», и в рассказе «Персен» (где герой неожиданно «открывался» нам лишь под конец), и во многих других текстах.

Но постепенно герой Сенчина переставал кричать о своей гнусности, как будто бы сжился с ней. Спадало нравственное напряжение, на котором держались рассказы. Пошлость ушла вглубь, становясь привычной, и сделалась характеристикой не только героя, но и самого автора («Погружение», «Сорокет», «Вперед и вверх на севших батарейках»). А потом отпала необходимость в лирическом герое, и Сенчин стал писать о других людях, но так, как видел бы их тот же самый его лирический герой. Это были уже не тексты об Иудушке Головлеве, а тексты, написанные Иудушкой Головлевым, в которых весь мир тенденциозно воспринимается сквозь призму его собственного сознания. Естественная хаотичность жизни уступала назойливо педалируемому мотиву неудачи, распада, смерти - как на глобальном уровне, так и на уровне мелких сюжетных коллизий. Если зараженный СПИДом парень в рассказе «Мы идем в гости» начинает потихоньку возвращаться к нормальной жизни при общении с новыми друзьями, то его непременно изобьют; если герой «Зоны затопления» поедет на кладбище участвовать в перезахоронении останков, то обязательно подхватит что-то вроде сибирской язвы, а другой герой с больным сердцем умрет; если женщина отправится в тюрьму на свиданье с мужем, то свиданье отменят, как в новом, 2017 года, рассказе «К мужу»... Этот бесконечный список можно продолжать, беря наобум любой текст Сенчина. Видеть в этом «правду»[5], поверить в худший из десятков вариантов как в заведомо единственный - значит либо воспринимать мир через призму той же тенденциозности, либо просто не иметь понятия о правде как о целостном выражении достоверности реальной жизни. В восприятии мира заведомо подлым есть не правда реалиста, а маниакальное отрицание постмодерниста. Тенденциозность подобного нарочитого сгущения ничем не правдивее саркастического снижения В. Сорокина (хотя вроде как именно с постмодернизмом «новый реализм» и должен был вступить в самую яростную борьбу).

Впрочем, воспринимать прозу Сенчина ни как игру а-ля Сорокин, ни как прямое высказывание литературного Смердякова[6], по-видимому, неверно. В этих текстах подспудно живет несогласие с духовной пошлостью описываемого мира: чем больше автор сгущает черное, тем отвратительнее это черное ему самому и тем сильнее он пытается его манифестировать. В этом болезненном выпячивании порока при сильном инстинктивном отвращении, вероятно, можно найти определенное нравственное основание прозы Сенчина (хотя зачастую критика относится к этой характерной особенности слишком серьезно, например, та же В. Пустовая находила в подобном способе изображения мира «отрицательное, от противного высказанное христианство» [Пустовая 2012: 96] - что, безусловно, перебор). Скорее перед нами восприятие эдакого нравственного подростка, детский инфантильный взгляд на мир (и потому так органично выражен он глазами тринадцатилетней девочки из повести «Чего вы хотите?»). У такого автора получается ставить острые вопросы, которые смущают «взрослых» (как, например, вопрос о том, почему Распутин и другие писатели, приезжая к будущим переселенцам из зоны затопления, не заявили дружно - нельзя такого допустить), но искать ответы он категорически не хочет. Боязнь «стать насекомым» (выражающаяся в постоянном описании «насекомых» глазами «насекомого») лишает автора внутренней свободы и вынуждает закрыть лицо ладонями и бесконечно проговаривать свой страх вместо того, чтобы распахнуть глаза и увидеть реальный мир.

К сожалению, единственный способ преодоления нарочитости и тенденциозности - психологическая достоверность - Сенчину оказался практически недоступен. Чтобы в этом убедиться, достаточно, скажем, внимательно посмотреть на психологические детали, характеризующие каждого представителя семьи Елтышевых. Сенчин не знает других людей, да и не хочет знать, а находит внутри всех ту часть себя, которую открыл когда-то. Критиков может обмануть то, что его герои теперь вроде бы и не имеют ярко выраженных отрицательных черт, однако по большому счету эти герои не имеют характерных черт вообще, перед нами - галерея бесцветных, инфантильных, обреченных людей; вместо многообразия жизни - мир «сенчиных». И потому в смысле стратегии писательского поведения кажется правильным новое обращение автора к повествованию о себе самом (в сравнительно позднем романе «Информация»), ведь это, по сути, единственная точка видения, из которой у него получается писать вполне достоверно.

Последние годы Роман Сенчин обращается к теме политики - но и здесь его «фирменный» взгляд легко низводит все, на что падает, до пошлости: и нынешнее устройство жизни, связанное с властью («Дорога», «Полоса», «Зона затопления»), и протестные акции оппозиции («Чего вы хотите?»). Впрочем, это опять-таки не характеристика общественной ситуации, а, скорее, особенность все того же привычного авторского метода нарочитого сгущения.

Слабость прозы Сенчина особенно ясно видна при напрашивающемся сравнении романа «Зона затопления» с «Прощанием с Матерой». В повести Распутина перед нами предстает целостный мир народной жизни: и быт жителей острова, и их восприятие своего места в мире, и даже языческие существа, населяющие Матеру... Переселение здесь лишь деталь сюжета, которая позволяет остро поставить вопрос о мере и ценности человеческой жизни. В поисках ответов на этот вопрос герои, с одной стороны, чувствуют отчаяние - «стоило жить долгую и мытарную жизнь, чтобы под конец признаться себе: ничего она в ней не поняла...»; а с другой стороны - воспоминания о радости совместной жизни и работы и о красоте окружающего мира «останутся в душе незакатным светом», так что «быть может, лишь это одно и вечно, лишь оно, передаваемое, как дух святой, от человека к человеку, от отцов к детям и от детей к внукам... и вынесет когда-нибудь к чему-то, ради чего жили поколения людей». «Зона затопления» же не поднимается до подобных бытийных вопросов, в ней нет никакого сцепляющего начала - кроме образа бездушной властной машины, подавляющей типичных сенчинских инфантильных героев. Живое здесь - лишь те же самые отчаянные «детские» вопросы Алексея Брюханова и журналистки Ольги да несколько трогательных и убедительных моментов в «старушечьих» главах (особенно в главе о Чернушке).

Парадоксально, но если в прозе Сенчин не может понять и описать никого, кроме себя, то в критике он оказывается необычайно широк и с интересом и любовью рассуждает о многих, по-видимому, даже чуждых ему авторах. Рассуждает и о тех, кто старше, и о тех, кто моложе, но с особенным вниманием - о писателях своего поколения. В течение многих лет он периодически писал объемные и вдумчивые статьи (в 2005-м - «Свечение на болоте», в 2006-м - «Рассыпанная мозаика», в 2010-м - «Питомцы стабильности или будущие бунтари», в 2012-м - «После успеха», в 2014-м - «Новые реалисты уходят в историю», в 2015-м - «Не зевать»), анализируя представителей «нового реализма». В этих статьях он не пытался быть идеологом направления, не открывал новых горизонтов, не строил концепций и уж тем более не занимался утверждением каких-то политических взглядов - он был скорее внимательным архивариусом (так много, кажется, не знает о своем поколении никто). Причем героями его работ были не только прозаики и поэты, но и критики (например, А. Ганиева, В. Пустовая) - все фигуры литературного процесса представляли для Сенчина практически одинаковый интерес. Он отмечал дебюты, а через несколько лет возвращался к тем же авторам, проверяя, что у кого получилось, пытаясь для каждого угадать его собственный путь.

Сенчину почти не свойственна была острая критика - он предпочитал мягко предостерегать (Кочергин «близок к исчерпанию своего героя» [Сенчин. Рассыпанная... 208]; Новиков «примирился с природой, но из прозы исчезла тоска, которая заставляла читателя сострадать» [Сенчин 2012]; Гуцко, Шаргунов и Прилепин ушли в «широкие моря истории», откуда сложно будет возвращаться «в родные ручьи личного» [Сенчин 2014]). И только в одном Сенчин был непримирим, повторяя из статьи в статью свой главный призыв - не стать насекомым[8], раздражаться («раздраженный писатель может написать что-то, что раздражит читателей» [Сенчин 2010: 83]), не зевать (то есть «не примериваться к тяжести той или иной темы», а «схватить ее и ворваться» в литературу, потому что «мало регулярно выносить на суд читателей хорошие произведения. Нужно большее. Нужно оглушить читателя своей прозой» [Сенчин 2015]). Правда, призыв этот, по сути, не о глубоком осмыслении, а о том, чтобы стать заметным в литературе и в жизни.

Но, пожалуй, по-настоящему понять Сенчина-критика можно, читая его последнюю книгу «Конгренева ракета» (2017), объединяющую написанные в разные годы статьи о классиках и о современниках. Именно в изучении литературного процесса в целом Сенчин обретает, наконец, подлинную внутреннюю свободу, позволяющую ему легко сопоставлять 2000-е и 1830-е, сравнивать Белинского с молодыми критиками поколения «нового реализма», непринужденно переходить от романа Д. Быкова к поэту начала ХХ века Тинякову и помещать под одной обложкой статьи о Державине, Шолохове, Распутине, Башлачеве, Новикове, Кочергине, Гришковце и т. д. При этом Сенчин нигде не ставит вопрос о художественной ценности наследия того или иного автора; литература для него - множество самобытных фактов, каждый из которых интересен и каждый заслуживает разговора. На самом деле, вместо того, чтобы разобраться в современной прозе и поэзии, используя опыт прошлого, и понять, кто из нынешних писателей мог бы стать автором первого ряда, подобно Пушкину, Гоголю и Достоевскому, он, наоборот, низводит кристаллизованный десятилетиями ряд вершин русской литературы до рыхлости и хаотичности современного литературного процесса.

Роману Сенчину, по-видимому, чуждо глубокое переосмысление реального мира - в прозе и литературного мира - в критике. Он против того, чтобы «дать событиям отстояться», ему кажется правильным «хватать настоящее, пока оно живое, пока сопротивляется, кусает» [Сенчин 2014]. Из всех «новых реалистов» именно он в полной мере воплощает в своем творчестве, как художественном, так и критическом, принцип «человеческого документа» - подачи действительности такой, какой ее видит автор, без излишних усложнений и рефлексий.

По большому счету Сенчин состоялся не как прозаик или критик и не как символ определенного проекта, а как самобытная фигура литературного процесса, воплощающая в себе само явление «нового реализма» со всеми его достоинствами и недостатками. Он оказался своеобразным летописцем своего времени, по методичным записям которого исследователи в будущем смогут восстановить особенности этого яркого и противоречивого поколения.

Это путь, идти по которому начинали практически все представители «нового реализма», но до конца прошел его, пожалуй, только один Сенчин.

 

* * *

Итак, поколение, дебютировавшее в 2000-е, постепенно не только вошло, но и укрепилось в литературном процессе и в жизни: кто-то стал заметным писателем или критиком, кто-то всерьез занялся политикой или общественно значимой работой. Несмотря на то, что пути их разошлись, в чем-то они остались очень похожими.

Их недостатки, по сути, стали продолжением достоинств, а достоинства определили недостатки.

Они отстояли свое право писать о реальности, но «человеческий документ» так и остался их главным достижением (и даже Пустовая, приветствовавшая когда-то реализм «новый», предпочитающая «метафорический» реализм «бытовому», последнее время все чаще говорит о «литературе опыта» и о том, что документ - лучшая основа для художественного произведения).

Они много мечтали, высказывали то, что им хотелось бы, чтобы существовало (или наоборот, как Сенчин, делали акцент на том, что не должно было бы существовать), но почти не пытались понять, что же есть на самом деле. И это не давало им остановиться и проникнуть в глубину проходящих в современном мире процессов.

Они провозгласили свое направление, сделали акцент на новизне, и это позволило им ворваться в информационное пространство, но никто из них по-настоящему не посмотрел назад и не обогатился традицией русской классической литературы (даже Прилепин если и обращался к классике, то скорее для обоснования собственных взглядов[9] или при написании биографий в ЖЗЛ).

Построение концепций, утверждение политических принципов, методичная фиксация реальности - во всем этом было очень много эффекта и литературного процесса, но почти не было настоящей литературы. Надежды на принципиально новое поколение «спецназовцев духа», по-видимому, не оправдались, да и не могли оправдаться. Не покидавшее читателей и критиков в продолжение всех этих лет ощущение, что впереди нас ждет нечто большее, что вот-вот произойдет качественный скачок, который окупит все выданные авансы, по-видимому, так и осталось ощущением. Впрочем, возможно, впереди нас действительно ждет нечто большее - потому что тем, кто идет за «новыми реалистами», уже не нужно будет до хрипоты спорить с постмодернизмом и в борьбе доказывать возможность писать в реалистической манере, не нужно будет придумывать концепции, чтобы оправдать свое существование, не нужно будет заново открывать для себя классику. У них будет возможность вдумчиво вглядываться в происходящее и стараться осваивать современность на той глубине и широте, на какой делали это русские писатели прошлых веков.

Только это будет уже не «новый реализм».

 

Литература

Агеев Александр. Практическая гастроэнтерология чтения // Все о Сенчине. В лабиринте критики. М.: Литературная Россия, 2013. С. 40-42.

Ганиева Алиса. Серым по серому // Вопросы литературы. 2010. № 3. С. 230-240.

Мартынов Владимир. Пестрые прутья Иакова. М.: МГИУ, 2008.

Орлова Василина. Дебют - вечен // НГ Ex libris. 2004. 18 ноября.

Прилепин Захар. Клинический реализм в поисках самоидентификации // Прилепин Захар. Книгочет: пособие по новейшей литературе с лирическими и саркастическими отступлениями. М.: Астрель, 2012. С. 201-218.

Прилепин Захар. Новейшая история. Новый реализм // Собака.ru. 2012. 3 мая. URL: http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/11550.

Прилепин Захар. Вести себя по-есенински, по-русски. Выступление на Десятых Кожиновских чтениях // Подъем. 2014. № 4. С. 163-174.

Прилепин Захар. Летучие бурлаки. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2014.

Прилепин Захар. Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2017.

Пустовая Валерия. Толстая критика. Российская проза в актуальных обобщениях. М.: РГГУ, 2012.

Пустовая Валерия. Великая легкость. Очерки культурного движения. М.: РИПОЛ классик, 2015.

Роднянская Ирина. Род Атридов // Вопросы литературы. 2010. № 3. С. 272-278.

Роднянская Ирина. Об очевидных концах и непредвиденных началах // Знамя. 2011. № 8. С. 114-128.

Рудалев Андрей. Пустынножители // Урал. 2009. № 2. С. 76-84.

Сенчин Роман. Рассыпанная мозаика. Статьи о современной литературе. М.: Литературная Россия, 2008.

Сенчин Роман. Ренессанс критики Июль 2008 г. > // URL: https://public.wikireading.ru/96223.

Сенчин Роман. Питомцы стабильности или будущие бунтари // Дружба народов. 2010. № 1. С. 80-94.

Сенчин Роман. После успеха // Литературная Россия. 2012. 6  апреля.

Сенчин Роман. Новые реалисты уходят в историю // Литературная Россия. 2014. 29 августа.

Сенчин Роман. Не зевать // Литературная Россия. 2015. 20 ноября.

Шаргунов Сергей. Отрицание траура // Новая русская критика. Нулевые годы. М.: Олимп, 2009. С. 11-22.

 

Bibliography

Ageev Aleksandr. Prakticheskaya gastroenterologiya chteniya [Practical Gastroenterology of Reading] // Vse o Senchine. V labirinte kritiki [All about Senchin. In the Labyrinth of Criticism]. Moscow: Literaturnaya Rossiya, 2013. P. 40-42.

Ganieva Alisa. Serym po seromu [Grey on Grey] // Voprosy literatury. 2010. Issue 3. P. 230-240.

Orlova Vasilina. Debyut - vechen [Debut is Everlasting] // NG Ex libris. Nezavisimaya Gazeta Literary Supplement. 18 November, 2004.

Prilepin Zakhar. Klinicheskiy realizm v poiskakh samoidentifikatsii [Clinical Realism in Search of Self-identification] // Prilepin Zakhar. Knigochet: posobie po noveyshey literature s liricheskimi i sarkasticheskimi otstupleniyami [The Bookgazer: A Manual on Contemporary Literature with Lyrical and Sarcastic Digressions]. Moscow: Astrel, 2012. P. 201-218.

Prilepin Zakhar. Noveyshaya istoriya. Noviy realizm [The Newest History. New Realism] // Sobaka.ru. 3 May, 2012. URL: http://www. sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/11550.

Prilepin Zakhar. Letuchie burlaki [Flying Barge Haulers]. Moscow: AST; Redaktsiya Eleny Shubinoy, 2014.

Prilepin Zakhar. Vesti sebya po-eseninski, po-russki. Vystuplenie na Desyatykh Kozhinovskikh chteniyakh [To Behave like Esenin, like a Russian. Speech at the Tenth Kozhinov Readings] // Podyem. 2014. Issue 4. P. 163-174.

Prilepin Zakhar. Vzvod. Ofitsery i opolchentsy russkoy literatury [Platoon. Officers and Militiamen of Russian Literature]. Moscow: AST; Redaktsiya Eleny Shubinoy, 2017.

Pustovaya Valeriya. Tolstaya kritika. Rossiyskaya proza v aktualnykh obobshcheniyakh [Literary Criticism in Large Literary Journals. Important Generalizations on Russian Prose]. Moscow: RGGU, 2012.

Pustovaya Valeriya. Velikaya legkost’. Ocherki kulturnogo dvizheniya [Great Lightness. Essays on a Cultural Movement]. Moscow: RIPOL klassik, 2015.

Rodnyanskaya Irina. Rod Atridov [The Atreides Family] // Voprosy literatury. 2010. Issue 3. P. 272-278.

Rodnyanskaya Irina. Ob ochevidnykh kontsakh i nepredvidennykh nachalakh [On Evident Ends and Unforeseen Beginnings] // Znamya. 2011. Issue 8. P. 114-128.

Rudalev Andrey. Pustynnozhiteli [Wilderness Dwellers] // Ural. 2009. Issue 2. P. 76-84.

Senchin Roman. Rassypannaya mozaika. Statii o sovremennoy literature [Spilled Mosaic. Articles on Contemporary Literature]. Moscow: Literaturnaya Rossiya, 2008.

Senchin Roman. Renessans kritiki [Renaissance of Criticism] July 2008> // URL: https://public.wikireading.ru/96223.

Senchin Roman. Pitomtsy stabilnosti ili budushchie buntari [Nurslings of Stability or Future Rebels] // Druzhba narodov. 2010. Issue 1. P. 80-94.

Senchin Roman. Posle uspekha [After Success] // Literaturnaya Rossiya. 6 April, 2012.

Senchin Roman. Novie realisty ukhodyat v istoriyu [New Realists Pass into History] // Literaturnaya Rossiya. 29 August, 2014.

Senchin Roman. Ne zevat’ [Look Sharp!] // Literaturnaya Rossiya. 20 November, 2015.

Shargunov Sergey. Otritsanie traura [The Renunciation of Mourning] // Novaya russkaya kritika. Nulevie gody [New Russian Criticism. Zero Years / The 2000s]. Moscow: Olimp, 2009. P. 11-22.

 

С Н О С К И

[1] См. его книгу: [Мартынов].

[2] Все опубликованы в книге [Прилепин. Летучие...].

[3] Справедливости ради нужно отметить, что цитаты эти принадлежат таким медийным фигурам, как, например, Татьяна Толстая, и потому Прилепин спорит здесь скорее не с их позицией, а с тем, что при всей маргинальности своей позиции они по-прежнему остаются медийными фигурами.

[4] В терминологии известной статьи С. Булгакова «Героизм и подвижничество» (1908).

[5] См., например: [Ганиева], [Роднянская 2010].

[6] «Роман Сенчин говорит именно то, что говорит. Видимо, никому и в голову не приходит, что возможен в России такой тип литератора - откровенный, почти не маскирующийся Смердяков. Униженный и оскорбленный, а потому желающий все вокруг тоже унизить и оскорбить» [Агеев: 41].

[8] См. его одноименную книгу (2011).

[9] Яркий пример - новая книга З. Прилепина: [Прилепин 2017].

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте