Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 5

Лицо или лица?

 

Лицо или лица?[1]

Аннотация. В обзоре рассматривается творчество акционистской группы поэтов «Сибирский тракт», представленное в четырех книгах нового поэтического издательства «СТиХИ» (серия «Срез»). Анализируя тексты четырех авторов, критик стремится выявить общие для поэтики объединения черты и ответить на вопрос, способно ли подобное групповое издание развеять миф о невозможности «братства поэтов» в начале XXI века.

Ключевые слова: А. Ли, И. Домрачева, А. Каримова, Р. Мовсесян, товарищество поэтов «Сибирский тракт», серия «Срез», современная поэзия, «поэзия с человеческим лицом».

 

Елена Валентиновна САФРОНОВА, литературный критик, публицист, редактор рубрик «Проза, критика, публицистика» литературного журнала «Кольцо А». Сфера творческих интересов - современная русская литература и публицистика. Автор сборников критических статей «Все жанры, кроме скучного» (2013) и «Диагноз: Поэт» (2014). Email: saphelen@mail.ru.

 

В поисковике на запрос «Группа поэтов “Сибирский тракт”» выпадает много ссылок.

На странице «ВКонтакте» группа позиционирует себя так: «Всероссийское литературное объединение. Задача ближайшего года - создание поэтической резидентуры в каждом городе-миллионнике России».

Есть и а-ля манифест «Сибирского тракта», указывающий, что «участники этого товарищества живут в разных, очень разных городах, связанных знаменитой российской дорогой. Самих поэтов объединяет гораздо большее - литературные вкусы, социальный опыт, поколенческое единство. Впрочем, все это вещи важные, но, конечно, не решающие. Случилось так, что авторы узнали стихи друг друга задолго до личного знакомства. У каждого из них своя собственная поэтика, стиль, тональность, тембр, но взаимное признание права на непохожесть, наверное, главное для творческого союза» (http:// sibirski-trakt.livejournal.com/profile).

Прочие ссылки - приглашения на встречи с поэтами «Сибирского тракта» по разным городам страны (в рамках проекта «Со всеми остановками», эдакого поэтического поезда), анонсы юбилейных мероприятий и встреч либо лаконичные отчеты, что оные прошли.

На сайте журнала «Урал» в октябре 2011 года появилась информация о «внезапной акции» «Сибирского тракта» «Долгие проводы: слезы не лишние» в редакции «толстяка». Из заметки можно почерпнуть базовую информацию: «Российское товарищество поэтов “Сибирский тракт” образовано четырьмя нестоличными литераторами - Андреем Пермяковым, Аллой Поспеловой, Арсением Ли и Алексеем Евстратовым 24 февраля 2008 года. На сегодняшний день товарищество насчитывает более 60 резидентов в разных городах России от Омска до Калининграда. Основной целью товарищества является демонстрация максимально честной литературной действительности в нестоличных городах и столице» [Долгие...].

Иными словами, «Сибирский тракт» - акционистская группа поэтов.

Но ищущих высказывания критиков об этой группе ждет всего одна статья: «Сибирский тракт глазами читающего путешественника» поэта и литературного критика Е. Коновалова.

Статья дотошна. Критик разбирает поэтику «отцов-основателей» «Сибирского тракта» Арсения Ли, Андрея Пермякова, Владимира Зуева, Алексея Евстратова, перечисляет иногородних участников и отдельно анализирует творчество вологжан. На сегодня это практически единственная попытка разобраться в феномене «Сибирского тракта» (с позиций скорее скептических, чем апологетических). Коновалов пишет: «...никаких внятных текстов о деятельности товарищества до сих пор не опубликовано. Ни манифеста о намерениях, ни мемуаров о свершениях» [Коновалов: 70]. Но чем не манифест о намерениях «создание поэтической резидентуры в каждом городе-миллионнике России», - за каковые наполеоновские планы Коновалов сообществу пеняет? «“Сибирский тракт” создан для выступления и гастролирования. То есть ровно для того, чтобы явить поэта черни и чтобы та его послушала» [Коновалов: 70]...

Однако в 2016 году группа предпринимает акцию посерьезнее: выпускает серию книг своих резидентов под общим названием «Срез». Налицо уже четыре книги: Инны Домрачевой, Алены Каримовой, Арсения Ли и Рафаэля Мовсесяна[2].

Я рассматриваю книжную серию в контексте непобедимого акционизма «Сибирского тракта» как новый его этап. Это демонстрируют сами книги, хоть и выпущенные по 250 экземпляров каждая.

К внешнему виду серии претензий нет. Книги сделаны изобретательно: название «Срез» отразилось в «срезанном» верхнем крае томиков в форме неправильной трапеции. Цвет книги Домрачевой - голубой, Каримовой - густо-желтый, Ли - оранжевый, Мовсесяна - красный (завершится ли радуга зеленым, синим и фиолетовым, узнаем позже - выпуск «Среза» продолжается). В оформлении обложек использованы графические версии картин великих художников - К. Д. Фридриха, Л. ван Удена, Босха, Ван Гога. Белая качественная бумага, выделяются коричневатые листы с факсимиле почерка автора. Трем сборникам предпослано предисловие от авторитетов: Домрачеву представил Ст. Ливинский, Каримову - Ю. Кублановский, Мовсесяна - А. Алехин. Ли обошелся без чужого вступительного слова. Значит, оно не было непреложным требованием? Ни одно предисловие, похоже, не написано специально для книжной серии, так как не вычленяет какого-либо общего для «сибтрактовцев» мотива и даже не рассматривает имяреков в контексте группы.

Первая книга серии - «Легкие» свердловчанки И. Домрачевой. «Энциклопедия Уральской поэтической школы» гласит, что для поэтессы характерны постакмеизм и наследование традициям условно называемой «женской» поэзии [Уральская... 134]. Не оксюморон ли? Постакмеизм Айзенберга, Гандлевского и иже с ними в фокусе держит поэтический язык, а не «человеческое» начало поэзии, один из изводов которого - традиционная «женская» поэзия. Ст. Ливинский пишет в предисловии: «Давно замечено, что стихи похожи на человека, их написавшего, и удивительным образом сохраняют свойства характера поэта, особенности его голоса... Все это можно сказать и о стихах Инны Домрачевой» [Ливинский: 5]. Для «презентации» Ливинский выбирает из книги самые «женские», самые эмоциональные и любящие стихи:

 

У собаки боли, у кошки,

Черной желчью броди в крови,

У Егорушки, у Антошки,

У Андрюшеньки - заживи.

...............        

Режьте горло, стальные нити,

В тополиной густой пыли,

Никогда не боли у Мити,

У меня - боли.

 

Анализируя поэтику Домрачевой, Ливинский приведет строки: «Почти не говорящий человек, / Откуда знаешь слово утешенья? <...> Но примерзают к языку слова / С высоким содержанием железа». Цитата подчеркивает, что для Домрачевой элементарная частица поэтического языка - это «слово утешенья». «Железные», бездушные слова она физически не способна выговорить. Лучшие стихи в сборнике «Легкие» (неслучайное, прелестно двусмысленное название!) - слова утешенья до последней точки. Это и «Любовь», превращающаяся из простонародной старушечьей брани -

 

 «Ты чего разлегся, срамные твои глаза?

Вот за них-то... дура, чо, - не видала баще...

И мослы, беспутый, выстудишь, и мяса,

Нет, лежит, бесстыжий,

зенки свои таращит», -

 

в высокую трагическую балладу:

 

Аня, с ужасом думая, как это все зимой

Будет, надо же,

сколько в ветхой старухе силы,

Говорит ей: «Вставай, баб-Катя,

пойдем домой».

Поднимает, уводит к выходу, от могилы.

 

Это и апелляции к самым жестоким моментам истории - с эпиграфом из письма полководца Суворова: «А вчерашнего дня, милая моя доченька, моей лошадке ядрышком полмордочки снесло...»:

 

Судьба махнула рядышком,

А в общем - повезло:

Лошадке вовсе ядрышком

Полмордочки снесло.

Вот так, по-скоморошьему, -

О боли и войне,

И я не верю прошлому,

А будущее - мне.

 

Или «семейное воспоминание»:

 

Как бы выдумать - не спрашивай,

Я полжизни не пойму, -

Чтоб у женщин рода нашего

Жизнь слагалась по уму.

Песни пели, бусы вешали,

Чтобы все как у людей,

Но тебе не враг он ежели -

Значит, Родине злодей.

................

Не унять им сердца зябкого,

Раскаленного виска.

Да за что же - так? За яблоко?

Будто за три колоска.

 

Послевоенное ли «преступление», кража колхозных яблок, за что по «указу о трех колосках» давали до 25 лет, имеется в виду или куда более древняя кража яблока Евой?.. Но стихи полны подлинного участия к чужой боли. Пробуждение эмоций - основное художественное содержание поэтики Домрачевой.

Автору изменяет чувство стиля в стихах, идущих не от сердца, а от ума:

 

Трепетать надоело, подобно лесной осине,

От меня остались вкусные осиновые угли.

Ты поймал меня в клетку, как чертова льва в пустыне,

Методом инверсивной геометрии. Теперь гугли...

 

 «Инверсивная геометрия» - не три колоска, ее «перевести» на язык всем знакомых эмоций трудно. Особенно в сочетании с «чертовым львом» и «Гуглем». Но дальше - больше: «Вкусившие мяса с ножа, / Узнавшие запах селитры, / Они выбирались, дрожа, / Из хрупких осколков ин витро». Повторы латинских слов, начинающихся с «ин-», озадачивают: то ли аллитерации (достаточно «глухие»), то ли просто автору захотелось вплести в поэзию собственное имя, - но воспринимается это как игры разума, а не голос сердца. Инну Домрачеву не хочется видеть в качестве «умничающего» поэта. Такого добра в современной поэзии навалом. Вот с искренностью, с женственностью стихотворного высказывания - беда, потому Домрачева в таком дискурсе неповторима.

Возможно, именно в том, чтобы «чувства добрые лирой пробуждать», а попросту - писать стихи «с человеческим лицом», - видит свою задачу большинство активных «сибтрактовцев». Отсюда эмоциональность, даже психоделичность поэтики членов объединения: стихи-«разговоры» В. Зуева, смертоцентричность А. Пермякова и даже «дурочка после оргазма, к плечу клонящая висок», А. Поспеловой... Впрочем, тяга к «щемящему» свойственна не одному «Сибирскому тракту», а пресловутая есенинская эмоциональность, как кажется, постепенно отвоевывает пространство мейнстрима у преобладавшей на авансцене в последние годы «интеллектуальной поэзии». Так, В. Кузьмина, медсестра из Каменска-Уральского, которую Д. Быков в одной из лекций назвал открытием современной русской поэзии, формально не принадлежит к объединению, однако, скажем, стихотворение Кузьминой о бабке Лизавете («Бабка Лизавета, шанежки-блины. / - Худо жить на свете, ноги-те больны...») напоминает композицией, сюжетом и старушечьим монологом баб-Катю из домрачевской баллады. Разве что Кузьмина порой утрирует, превращая свои тексты вовсе в «жалистный» городской романс; но ее феномен (Кузьмину называют «звездой Фейсбука») показывает, что запрос на подобную лирику есть и у авторов, и у читателей.

Мы о мотивации группы можем лишь догадываться, ведь манифестов с декларацией «поэзии с человеческим лицом» «Сибирский тракт» не делал. Не исключено, что серия «Срез» должна выступить как раз в роли подобного манифеста. В (завершающуюся?) эпоху «головной» поэзии авторы ее решили заговорить на языке чистых эмоций - поэтому и книга Домрачевой вышла первым номером серии.

Следом выходит сборник Алены Каримовой, у которой чувственное начало в лирике разбавлено философским. К ее стихам определение «традиционно женская лирика» не подходит, хотя любовные и глубоко личные тексты в книге «Вересковая пустошь» есть:

 

Мне до тебя расти и расти, -

наверное, в этом фокус.

Когда говоришь: «Ну прости, прости...», -

я требую новый глобус, -

мне нужен маленький, золотой,

с каемочкой голубою,

ведь я же лучше вон той,

и той, и всех, кто бывал с тобою.

А ты улыбаешься, как дурак,

родной и неповторимый,

и ты говоришь: «Ну, зачем ты так...

Давай успокойся, Каримова...»

 

Превращения автора в лирическую героиню у Каримовой часты, и иной раз они не идут на пользу стихам:

 

сложно любить людей а некоторых особо

и не то чтобы вид у них или характер не тот

но придет однажды к тебе просветленнейшая особа

и стесняясь расскажет какой ты вообще урод

и не то чтоб ты сам себя выставлял святошей

но обидно ей-Богу и думаешь ну и ну

а хотелось со всеми дружить и вообще хорошим

быть хотелось... ну ладно...

а письма я все верну...

 

Это не стихотворение, а переживание, точно статус в Фейсбуке. Оно диссонирует с формально таким же потоком сознания на тему любовных взаимоотношений - но на сей раз фактически оборачивающимся «высоким косноязычьем»:

 

это не я ли в печали на почте бумажек ворох

счет за квартиру за свет тепло и за разговоры

сапиенс бедный как есть подотчетен скромен

весь на ладони шуток дурацких кроме...

свет и тепло - я должна за них несомненно

а также за то что не буду бежать из плена

ох и еще мне предъявят потом в итоге

счет за любовь за то что любила многих

....................................

если ты встретишь меня в магазине в метро в аптеке

это не я - я в другом невозможном веке

 

 «Блоковская» рифма в финале и блоковские интонации, транслированные в ритм рэпа.

Каримова не чистый лирик. «Стихи Алены Каримовой - соединение горечи с осветленностью, опасений - с благодарностью бытия. А еще ясности с ускользающим порой от читателя смыслом» [Кублановский: 6], - констатирует в предисловии к «Вересковой пустоши» Ю. Кублановский. Ему по душе эта многозначность, порой даже мудреность, как и яркие метафоры, время от времени всплывающие в текстах, - например, «рана лисицей красной спит в животе эпохи»: «...образ, которому могла бы позавидовать и Елена Шварц» [Кублановский: 6].

Значит ли упоминание Шварц, что Каримова точно так же «неофициальна», «неправильна», идет вразрез с «ученым филологическим стихотворчеством» [Шубинский: 94]? Пожалуй. Каримова, отдаляясь от современных мейнстримных приемов, возделывает сложнейший культурный пласт: фольклорный и мифологический. Об этом говорит одно из первых стихотворений в книге - колдовская «Кереметь» (единая транслитерация на русский язык терминов культовой сферы в чувашском, марийском, эрзянском, мокшанском, удмуртском и татарском языках):

 

бродят в деревне мертвых

духи священной рощи -

заговоры бормочут,

ищут двоих живых.

нету загадки проще -

двое теплы на ощупь

и не сумеют рядом

сесть, не примяв травы...

духи священной рощи

злы, но умеют слушать, -

спой им такую песню,

чтобы простили нас.

духи священной рощи,

в сущности, просто души,

души людей, которых

так никто и не спас.

 

Письмо без заглавных букв здесь предстает не только характерным современным приемом, но и удачным переходом на язык «духов священной рощи». Для чего автору «пробуждать» мифы, чтобы облекать их в приземленную форму? Дело в том, что Каримова живет на стыке рационального и ирреального миров, и то, что для большинства мистика, для нее - обыденность. Там, где автор «умствует», он делится знанием, в которое посвящен. Это и есть «нечитаемые» смыслы каримовских стихов, отмеченные Кублановским.

Это самое тайное (женское?) знание сквозит в броских образах: «жара стояла, как эквилибрист», «но света из разных чудесных мест так мало теперь во мне...», «...плоть твоя, как платье. / Снимешь и пойдешь купаться: / берег, лето, Лета», «у меня к тебе тело которому дела нет / до вопросов нравственности и морали»... А также в том тексте, что дал название сборнику:

 

Скажешь собрату: чего, мол, струна ржавеет,

дыхание прерывается, лоб индевеет, -

разве не видишь, как без твоих глаголов?

бельма зальешь и тащишься невеселым

в глубь материка, вересковую пустошь,

неужто трусишь?

Он отвечает: трушу, сестричка, трушу, -

тела не видел, а кто ее видел, душу? -

руки дрожат поутру, телефон глумится

сенсорный - он такой, что не дозвониться

ни до тебя, ни до скорой, так будь умнее -

не говори ничего - это все умеют...

 

Читатель вправе понимать «ускользающий смысл» по-своему. По мне, это визуализация границы, отделяющей нашу обыденность от обыденности Каримовой. В английском и кельтском фольклоре на вересковых пустошах обитают эльфы и прочая нежить. Пустошь пространна, ее переход - преодоление, в его процессе отказывает техника, меняются координаты добра и зла и даже слова теряют ценность: «Это все умеют». Все, да не все. Каримова умеет.

Символ книги Арсения Ли - знаменитая картина Босха «Сад земных наслаждений». По ней назван сборник. Это заставляет искать в стихах Босха.

В сборнике Ли без труда отыскиваются «земные наслаждения» - зимнее:

 

Невыразимое прекрасное

уже стучится у ворот.

С утра, ты вспомни, - осень ясная, -

сейчас же, - оторопь берет, -

кружит летучий хоровод

снежинок, человеков, неба,

снег стелится, зима идет...

Летнее:

 

Дышит новое чувство земли,

никогда не дышавшее прежде...

это впору Буколики петь,

дождевых червяков разрезая,

и Георгики, - славя капусту и репу,

и следить, как бегут вдоль межи

ребятня и жена молодая...

 

Ночное, любовное:

 

Тихо колокол бьет, тихо плещет ночная вода.

Посмотри в черноту отражения старого пирса, -

это мелочь блестит или первая всходит звезда?

Посиди со мной рядом, пускай ничего не случится.

Вообще ничего, только колокол, только вода,

очертания, тени, а с черного дна, невесома,

одинокая всходит, и всходит, и всходит звезда,

и шуршит виноград на обширной террасе у дома.

 

Взаимопроникающее молчание с женщиной во вневременном, внепространственном, сакральном для поэта мире превосходит земное удовольствие. В нем есть что-то от того покоя без света, что даровал Мастеру и Маргарите Воланд. О величии ночного молчания на старом пирсе Ли говорит едва ли не «олеографически»: «всходит звезда», «черное дно», «шуршит виноград», - и сохраняет чистый пятистопный анапест - а ведь вообще соблюдает размер нечасто. Обычно ему привычнее другой слог, едва ли не раешник - с коверканием слов, демонстративными неграмотностями вроде «стелится» и «щекотит нутро», пренебрежением основами версификации. Пожалуй, говорить в стихах небрежно, как думается и на язык приходит - вплоть до «ля-ля-тополя», «тили-тили» и «трали-вали», - для этого автора одно из земных удовольствий.

Поэзия Ли местами нарочито повседневна: в ней соседствуют автобус, тоннель, метро, конопляный угар девяностых, сигареты «Луч» за рубль сорок, нефтебаза, тусклый камский лед, тринадцатилетняя проститутка из параллельного класса, «тлен, запустенье, нищета» захолустного быта, сменившие в ракурсе взгляда автора «провинциальную простоту». Все это выглядит довольно эклектично рядом с демонстративными же апелляциями к античности - скажем, напрямую к музе "Есбфю в одноименном стихотворении:

 

Чем ты питаешься, муза,

каким непотребством и дрянью, стыдно сказать!

Где же твое щебетание звонкое, свежее, прежнее,

где его взять?

 

Античность отнюдь не служит для текущей русской поэзии источником вдохновения и приемов - Золотой век прошел. Целенаправленно с античной поэтикой экспериментирует один лишь «архаист-новатор», переводчик древних поэтов и «стилизатор» М. Амелин. И вот теперь Арсений Ли тоже «замахивается» на Парнас - да и не он один в «Сибирском тракте», как мы увидим далее.

Апеллируя к античности, Ли обыгрывает противоречивость своей лирики. Антагонизмы у него порой теснятся в одном стихотворении:

 

Девочки мускусом пахнут и потом, мальчики потом

и изумительной дрянью, чтоб производить впечатленье...

Юная, жадная, влажная, злая пехота

в Тартар спускается ради иных приключений,

нежели можно подумать, и Терпсихору заметить

здесь ожидаешь напрасно...

 

А Терпсихора (Τερψιχόρη) «танцует» сквозь всю книгу:

 

Черты грубы и неумелы,

как будто делал ученик,

но тела, ветреного тела

неподражаемый язык.

Пляши, безмолвная подруга,

не узнаваема никем.

Ни имени, ни даже звука.

Я нем.

 

Эти стихи разгромил Коновалов в вышеупомянутой статье: «Казалось бы, сейчас-то автор и разовьет тему поэтической бессловесности (своей или обобщенной) - глубоко и самостоятельно. Увы, стихотворение процитировано целиком» [Коновалов: 71]. Но как, если не оборванной речью, показать немоту?.. Однако Коновалов относится к Ли строже, чем к кому бы то ни было из «сибтрактовцев»: «Стихотворения Арсения Ли во многом показательны для современной молодой поэзии, но показательность эта невыгодного толка... Речь о мелком, часто вовсе ничтожном поэтическом высказывании на формально стихотворном языке. Получаются вещи пустые внутри, но более или менее разукрашенные снаружи. В ход идут и греческие заголовки, и усечения строф, и некие многозначительные намеки на глубокое содержание». По мнению критика, «кажется, поэту вовсе не о чем писать, но он этого не замечает» [Коновалов: 71].

Да, Ли злоупотребляет метапоэзией - стихами о том, как пишутся стихи, о творчестве, о музе: «Муза - девочка-дикарка», «Хочется, очень хочется написать стихи про лето», «Первый распишет, опустит, подымется чуточку выше. Год - ничего», - но действительно ли ему не о чем писать или он так «зациклен» на собственных рефлексиях? Упрек Коновалова справедлив лишь отчасти. Упоение творческим процессом для Ли - еще одно земное наслаждение. Потому он себе в нем и не отказывает. Надеюсь, далее у автора станут чаще появляться стихи наподобие тех, что требовательный Коновалов похвалил:

 

Когда-нибудь тоже исчезну, но гадость не в этом, -

Каким изумительным мог быть,

каким превосходным поэтом, -

На тряпки, на атомы, на кинетический шум -

Такое бессмертье?! -

Я умер, я умер, я у....

 

К счастью, поэт жив и бродит по саду земных наслаждений.

А. Алехин в предисловии «О поэзии Рафаэля Мовсесяна» к дебютной книге автора «По праву зрения» дал завидный аванс: «Это новое в нашей поэзии имя <...> Но я ожидаю, что оно в ней задержится». По словам критика, стихи Мовсесяна «состоятельны и очевидно непохожи на те, что пишут вокруг, - похожи лишь на самих себя, а значит, подлинны» [Алехин].

Подобно другим «сибтрактовцам», Мовсесян выводит свои стихи «из сора», в качестве какового порой выступают пейзажи, а также ставит малые буквы после точки (заглавных литер в начале строк он избегает на протяжении всей книги, за исключением слова Бог):

 

март

ничего не значащие воды

по реке плывут, как мертвецы.

и лесные оживляют своды,

возвращаясь, птицы-беглецы.

............

и потом несет одним потоком:

воду, леску, рыбу, рыбака.

а - помимо - человечьим оком

не увидеть ничего пока.

 

Это зловещая, а не радостная весна, разгул стихии, где нет места человеку. Ужас подобной картины Мовсесян «уравновешивает» другим наблюдением за природой:

 

дороги с белыми разметками,

и вдоль - усталые поля.

играют тоненькими ветками,

закуривая, тополя.

их дымка тянется, как гончая,

и неба голубая тишь

такая чистая и точная,

что поневоле замолчишь.

 

Эту пейзажную зарисовку я считаю одним из лучших стихотворений в сборнике. Она воистину создана «по праву зрения» - острого и фантазийного зрения поэта, увидевшего в тополях стайку закуривающих парней. Взгляд на природу и ее метафорическое преобразование - основа поэтического дарования Мовсесяна: «и я гляжу на порванный навес, что давеча был назван синим небом», «закрыты глаза, и не слышно, как цветет и качается вишня», «небо четвероногое скачет вдаль». Даже в тех стихах, где описательность не на первом плане, черты окружающего мира схвачены зорким глазом и вплетены в художественную ткань:

 

мария снов моих теперь в глуши

отращивает косы и ресницы

и речка под ногами мельтешит

и вырывает по одной странице

 

Мовсесян обращается к античности и мифологии - «Евтерпа», «из Гераклита», «из Ксенофонта»; веяние античного духа в стихах мы прослеживали и у Арсения Ли. Почему он становится едва ли не визитной карточкой «Сибирского тракта»? Возвращение ли это поэзии ее исконной сакральной роли? Напоминание ли о лицейском братстве, о тесном союзе (сраставшемся «под сенью дружных муз»), вкупе с претензией стать преемниками «царскосельцев» в нынешней поэзии? Или просто литературная шутка, своеобразный «культурный код» объединения? Как бы то ни было, античные ассоциации прочитываются как общий сибтрактовский шифр, который читателю предстоит разгадать.

Но Мовсесян идет в сторону архаизации речи дальше товарищей и обыгрывает в стихах «аглень и абуконь», старинные названия прибоя и прибрежного подводного камня. Сквозной образ книги восходит к христианским первоначалам - Бог в обличье рыбы: «...однажды в той черной воде наверху Бог шевельнет плавником».

В чем еще Мовсесян оригинален, так это в том, что он пишет верлибры. Это популярное поветрие «сибтрактовцев» как-то обошло стороной. А вот Мовсесян осмеливается, и порой выходит хорошо:

 

похороны - это просто.

люди закапывают человека и уходят.

и того, которого закопали, как бы больше нет.

 

...осень.

строительные леса.

листья не падают.

 

Это уже практически хокку. Лаконизм присущ Мовсесяну в принципе. Чаще всего он сочетается с безрадостностью, а заключительное двустишие в книге вообще похоже на диагноз:

поэты не ищут свою единственную.

поэты ищут рифму к себе.

 

Первая книга не оставляет сомнений: Рафаэль Мовсесян интересный поэт, и его «поиск рифм» в сугубо творческом смысле будет продолжаться.

Мне впору спросить себя, анализировала ли я поэтику авторского товарищества или несколько любопытных самостоятельных книг? Пожалуй, поэты объединились в «Сибирский тракт» не столько для радости творения в унисон, сколько ради успешной заявки о себе. Издание книжной серии - очередной виток самопозиционирования «Сибирского тракта», где групповое издание развеивает миф о невозможности «братства поэтов». И тем не менее «Срез» не «цементирует» «Сибирский тракт» в единую творческую силу, а, напротив, подчеркивает индивидуальность авторов. «Взаимное признание права на непохожесть» продолжается. Исчезнет ли перевес в сторону индивидуальности в дальнейших изданиях серии, явится ли миру наконец-то лик «Сибирского тракта», а не лица его участников? Поживем - увидим.

 

Литература

Алехин А. О поэзии Рафаэля Мовсесяна // Мовсесян Рафаэль. По праву зрения / Книжные серии товарищества поэтов «Сибирский тракт». Серия «Срез». Книга четвертая. М.: СТиХИ, 2016. С. 5.

Долгие проводы: слезы не лишние // URL:  http://uraljournal. ru/events-32.

Коновалов Е. Сибирский тракт глазами читающего путешественника // Арион. 2015. № 1. C. 67-83.

Кублановский Ю. О стихах Алены Каримовой // Каримова Алена. Вересковая пустошь / Книжные серии товарищества поэтов «Сибирский тракт». Серия «Срез». Книга вторая. М.: СТиХИ, 2016. С. 5-6.

Ливинский Ст. «Для винта, для креста, для объятья» // Домрачева Инна. Легкие / Книжные серии товарищества поэтов «Сибирский тракт». Серия «Срез». Книга первая. М.: СТиХИ, 2016. С. 5-8.

Уральская поэтическая школа. Энциклопедия. Челябинск: Десять тысяч слов, 2012.

Шубинский В. Садовник и сад. О поэзии Елены Шварц // Знамя. 2001. № 11. С. 90-102.

 

Bibliography

Alekhin A. O poezii Rafaelya Movsesyana [On Raphael Movsesyan’s Poetry] // Movsesyan Rafael. Po pravu zreniya [By Right of Sight] / Knizhnie serii tovarishchestva poetovSibirskiy trakt’ [Book Series of the Siberian Tract Poetry Association]. SeriyaSrez’ [Cross Section Series]. Book 4. Moscow: STiKHI, 2016. P. 5.

Dolgie provody: slezy ne lishnie [The long farewell calls for tears] // URL: http://uraljournal.ru/events-32.

Konovalov E. Sibirskiy trakt glazami chitayushchego puteshestvennika [The Siberian Tract through the Eyes of a Reading Traveler] // Arion. 2015. Issue 1. P. 67-83.

Kublanovsky Y. O stikhakh Aleny Karimovoy [On Alena Karimova’s Verses] // Karimova Alena. Vereskovaya pustosh [Heather Moor] / Knizhnie serii tovarishchestva poetovSibirskiy trakt’ [Book Series of the Siberian Tract Poetry Association]. SeriyaSrez’ [Cross Section Series]. Book 2. Moscow: STiKHI, 2016. P. 5-6.

Livinsky St.Dlya vinta, dlya kresta, dlya obiatiya’ [‘For a screw, for a cross, for a hug’] // Domracheva Inna. Legkie [Light as a Feather] / Knizhnie serii tovarishchestva poetovSibirskiy trakt’ [Book Series of the Poetry Association Siberian Tract]. SeriyaSrez’ [Cross Section Series]. The First Book. Moscow: STiKHI, 2016. P. 5-8.

Shubinsky V. Sadovnik i sad. O poezii Eleny Shvarts [The Gardener and the Garden. On Elena ShvartsPoetry] // Znamya. 2001. Issue 11. P. 90-102.

Uralskaya poeticheskaya shkola [The Urals Poetic School]. Encyclopaedia. Chelyabinsk: Desyattysyach slov, 2012.

 

С Н О С К И

[1] Книжные серии товарищества поэтов «Сибирский тракт». Серия «Срез». М.: СТиХИ, 2016.

[2] Уже после написания статьи было издано еще несколько сборников, в том числе - книга И. Караулова «Конец ночи».

 

Версия для печати