Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 5

Фрагменты из мемуаров. Год 17-й

Публикация и комментарии Н. Костенко

 

 

То было печальное время военных поражений и угасаний царства. Между людьми протягивались какие-то внутренние нити пониманья и соучастия в одном большом и горестном крахе. В Петербурге это чувствовалось особенно сильно, где все мужчины были военными, все женщины сестрами. Знакомые или незнакомые, мы составляли единое братство горя. Становилось все печальнее и печальнее. Россия падала. Несчетные жертвы валялись по госпиталям. Министры продавали народ; военный министр Сухомлинов был вражеским агентом за плату. При дворе распутничал Распутин; царица-немка исходила православным мистицизмом. Возмущались фрейлиной Вырубовой и ее темными делами[1].

Новый год я с детства встречала с мамой: отец проводил его в ресторанах и маскарадах по обязанности газетного работника[2]. Но теперь я не сидела дома. Новый год я встречала в церкви, потому что туда отправляли солдат, и не религия тянула, а душевная тоска, жаждавшая восковых свечей и заунывности[3]. Священник говорил проповедь «о несчастной России»: он предлагал молиться за нее. Об утешении и ободрении уже не могло быть речи. И всех нас объединял этот запах ладана, и все мы были испуганы и несчастны. Здесь, в церкви, был подведен итог войне. И когда пробило двенадцать часов, мы чувствовали себя соучастниками «несчастной России» в ожидающей ее гибели. Скороговорка песнопений умолкла, огни погасли, лики икон исчезли.

 <...>

Царское Село, опушенное снегом <...> Лазарет был царицын и царских девочек. Они ежедневно сюда приезжали в сестринских платьях, проходили в перевязочную, своими руками производили всю без исключения сестринскую хирургическую работу[4]. Главной сестрой была баронесса Таубе; ее муж, барон Таубе, находился здесь же в качестве раненого[5]. Офицеры принимались сюда только из самых знатных полков и семей. Береснев, Димитриев и вся их компания служили в VI стрелковом его величества полку[6]; когда Береснев был тяжко ранен, в прифронтовом госпитале его навестил сперва царь, а затем и Александра Федоровна, которая спросила его:

- Ви наград полушили?

Думая, что речь идет не о полученном им Георгии, а о винограде, он ответил:

- Нет, ваше величество!

Офицеры ненавидели Береснева. Он не переставал язвить их и открыто презирать. Эти бароны Таубе были его мишенью. «Вы думаете, что я не могу так же развратничать и хлестать водку, как вы?» - говорил он вслух графам и князьям. За столом он тщательно выполнял обеденные правила, но наоборот. Он разрезал рыбу ножом, спаржу и артишоки ел вилкой, куриную пульку брал в руки. Баронесса Таубе задыхалась. Его не переносили тем более, что он не уединялся и не «страдал молча»: нет, он не уставал издеваться над ними, показывать их ничтожество. Его «мужицкая гордость» ставила его выше всех, и он точил окружающих, особенно баронскую чету.

Царская семья, нечаянно получившая одного такого молодца, прямо из недр народных, Ермака (как его звали), была в восторге. Царевны, куда бы ни ездили, посылали ему открытки и карточки. Они были милые, простые и веселые девушки.

Царская ставка была в Могилеве, а Береснев был родом оттуда. Однажды, когда он ездил «на родину» (как тогда говорили), по улицам шпалерами стояли войска, а за ними - толпы народа: проезжала царская семья. Завидев стоявшего среди толпы Береснева, девочки начали кричать, махать ему руками, посылать приветствия. Царица велела остановить автомобиль и подозвала Береснева. Он подошел, стал во фронт, женщины протянули ему руки. Поздоровались, покатили дальше. Публика пожирала глазами раненого...

Сама я никогда их не видала; перед их приходом я уезжала. Конечно, я была дура. Мне казалось унизительным глазеть на женщин, которых я не считала выше себя: подумаешь, чем они замечательны! Во мне поднималась национальная и политическая гордость. Принца я не ждала. Царей я презирала, а уж особенно Романовых.

<...>

Царская Россия прогнивала и разлагалась. Революция подготовлялась всенародно, от первого до последнего человека. Если б я не жила в эту эпоху, я не могла бы себе представить, что значит единодушие многомильонного народа, всех событий, всего происходящего. Огромное царство - степи, леса и горы - все устремлялось к перевороту. Я знала солдат из личной охраны Николая - его телохранителей; я имела знакомых среди царскосельских императорских гвардейцев. И они, и великие князья, родные Николая, и последний обыватель - все хотели революции. В этой политической агонии, на фоне беспросветных военных поражений, агонизировала и моя душа.

Полиция лезла на рожон. Одного моего раненого задержал городовой за то, что тот с трамвая что-то грубое крикнул ему в рожу. Страсти вспыхивали как хворост. Солдату назначили дисциплинарный суд. Его могли разжаловать и сослать.

Глубоко взволнованная, я поехала к коменданту города. В полусыром полуподвальном помещении на Петербургской стороне сидел в кабинете важный сановник в окружении молодых адъютантов. Они рассказывали анекдоты и смеялись. Увидев, что я вошла в кабинет, адъютанты встали и отошли. Комендант принял меня очень вежливо. Я просила его о заступничестве и снисхожденьи. Он немедленно приказал секретарю выдать мне бумагу, снимающую с солдата наказание. Что при этом меня поразило, это его сочувствие раненому и веселое глумление над полицейским. Революция гуляла уже и здесь, это было совершенно ясно. Комендант Санкт-Петербурга и его свита не были за Николая[7].

А царское правительство, словно ослепнув, все туже затягивало веревку.

<...>

Революция, начатая гвардейскими полками, захватила всю Россию. Мы все были ее участниками, но не зрителями. Куда-то я бегала, с кем-то воевала; папа плакал, тронутый моими подвигами...

Раненые в госпиталях типа Обуховки[8] погибали. В  ранах заводились черви. Страшный развал приводил к  смертям.

Я не имела никаких представлений о классовой борьбе, о партиях; никогда не слышала о меньшевиках и большевиках. Зная, что произошла революция и желая помочь раненым, я простодушно поехала в революционный волынский полк и ворвалась на полковое заседание. Были идиллические времена! Меня усадили за стол и позволили выступить. Я рассказала о положении раненых. Вынесли резолюцию, выделили комиссию. Результат был один: ко мне стал ходить на дом прапорщик Желнин, из пролетариев. Это был высокий гвардеец, красивой фигуры, брюнет с синими глазами, скромный с вида, но считавший себя непобедимым. Мы подружились. Тем дело и кончилось. Да, еще меня избрали почетной сестрой волынского полка...

Потом я имела дело с меньшевиками. Я ездила хлопотать за раненых в Таврический дворец, и там было много комнат, много людей, много грязи и окурков. Все были заняты, все говорили, все курили.

Потом меня вдруг повели в огромный зал, и не успела я опомниться, как председатель уже назвал мое имя и предложил взойти на трибуну. Зал был полон солдатских шинелей; это был какой-то съезд солдатских депутатов. Я говорила о положении раненых, и меня принимали очень тепло. И здесь была вынесена резолюция и выделена комиссия. И здесь солдатский прифронтовой депутат, Андреев, приехал ко мне в гости и прислал с фронта письмо. Но была и разница. Желнин, волынец, еще долго к нам ходил и держался очень прилично, хотя не безукоризненно, - он был малокультурен. Андреев же, меньшевик, политически развитый, прислал мне любовное письмо и возмутил меня до глубины души. Я послала ему уничтожающий ответ и просила оставить меня в покое.

Но моя революционная деятельность на этом не кончилась. Вокруг меня возникли какие-то интриги, смысла которых я еще тогда не понимала. Кто-то мне за что-то мстил - за то, что меня кто-то выдвинул. Возможно, что выпустил меня на трибуну меньшевик, а мстил большевик - или наоборот. Но на другой день появилась в большой прессе заметка под названием «Положение раненых». В ней стояло: «Собрание делегатов фронта 16 апреля, выслушав доклад сестры милосердия о положении раненых солдат и жертв революции, находящихся в лазаретах, считает, что отчаянное положение раненых не соответствует огромным заслугам перед страной указанных лиц. Поэтому собрание фронтовых делегатов считает необходимым выразить сожаление и негодование и требовать от Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов немедленного создания органа, защищающего интересы раненых инвалидов, который бы заботился об улучшении их положения. Для ознакомления на местах с  положением, в котором содержатся раненые и больные воины в лазаретах Петрограда, и в частности в Городском лазарете № 100, собрание решило образовать комиссию в составе 6-ти человек» 9.

У меня пошли искры из глаз! Лазарет № 100 - это был лазарет Ончуковых, где Ида образцово поставила работу[10]. И вот я ее отблагодарила! В какое положение я ее ставила перед ее хозяевами? А Обуховка и Александровка[11], где гнили люди, здесь не были названы...

<...>

В Мариинском театре я была на торжественном революционном заседании, где выступал Керенский в апогее славы. Он был кумиром, его обожали. Отец первый распознал в нем ничтожество и краснобая, но мне это было тогда неприятно. До его бегства я все думала, что он герой. Здесь, в театре, из боковой ложи резко выступил против него меньшевик Чхеидзе; это казалось ужасно[12]. Всюду ползла разруха и свалка, грызня вождей и партий.

Я была на улице с солдатами, когда произошла октябрьская революция. Я ходила по лазаретам и устраивала жертв революции. В клинике Вилье[13], где они лежали, в крупных госпиталях меня знали как сестру, обслуживающую этих жертв. Но положение ухудшалось, а не улучшалось. Шла полоса глубокой перестройки во всем. Город был охвачен митингами. Россия говорила. Помню приезд Плеханова, и как он шел во главе антибольшевистской демонстрации к Мариинскому дворцу и там говорил речь с балкона[14]. Солдаты между тем начинали увлекаться Лениным, и от них я это имя впервые услыхала. Большевизм они принимали как самое понятное им и близкое. Я удивлялась. Я не понимала, что это такое[15].

Война кончалась. Сотни демобилизованных наводняли город; при Керенском это были полчища дезертиров, и это не казалось предосудительным. Мои солдаты разъехались по домам. Лазареты расползлись. Один из товарищей Димитриева, смуглый кутила, сделался комендантом Гатчины. Другой, вояка, уезжал к себе в Сибирь, но в ужасе оставлял нас среди митингов и толп народа, бродивших по улице. О Бересневе ничего не было известно.

Как-то в последующие годы я поехала в Детское к приятельнице в лазарет. У полотна железной дороги в поле пас коров хромой мужик.

- Вы видите его? - спросил меня спутник. - Это барон Таубе. Их оставили здесь живыми, но она стала коровницей и продает молоко.

А еще через год или два я, снимая в Детском комнату, пошла за молоком к баронессе Таубе. Я хотела видеть эту женщину...

Вышла опрятно одетая коровница и стала давать мне молоко. Это была самая обыкновенная женщина средних лет. Взглянув на меня, она почему-то почувствовала во мне девушку из общества и стала с упоением и лаской смотреть на меня, рассказывать о своей перемене, спрашивать обо мне. Если б она знала! Если б она знала![16]

<...>

Еще в 1917 году жизнь в Петербурге становилась невозможной. Голод, обыски, разруха, расползанье. Вожаки перегрызали друг другу горло. Извне грозила интервенция. Подходил Юденич. Белая армия, офицеры и монархисты были тоже очень страшные, деморализованные: и там русское бандитство, и здесь.

Стихийно, неукротимо все покидали город. Петербург переживал особую эвакуацию. Улицы, дома лысели. За квартирой квартира оказывались брошенными, опустевшими. Уезжали напротив, по соседству, наискось. Уезжали друзья, семьи, знакомые знакомых. Как всегда в массовых поступках, уезжали из подражания, из паники, из стихийности. Потянулись возы и пожитки. Я писала своей подруге, Тане Компанец, 3 сентября 1917 года: «Ужасное, ни с чем не сравнимое чувство: все уезжают, все медленно скатывается и уплывает... Столица, мозг государства, центр России, - и все скатывается, оголяется, пустеет... Как Мертвый Брюггэ[17], как легендарная страна мертвых вод, Петербург замирает и уходит в неведомое. До ужаса жутко, когда все вокруг уезжают, знакомые, чужие; ведомства, организации... Звонок по телефону. И эти уезжают. Сундуки: уезжают. Соседи, прохожие: уезжают. И жутко ждешь дня, когда эта лавина соскользнет окончательно, и у окна придется смотреть в пустую улицу и черные зияющие окна соседних домов. И будет сознание неотвратимой гибели и смертельного одиночества. Страшные дни!»[18]

 <...>

Это было время величайших житейских бедствий. На пышном языке истории оно называется революцией, и юность думает, что это Карл Моор, Робеспьер, какая-то великая романтика. А на самом деле это были Зиновьев и Троцкий, обнаглевшая сытость, которая морила голодом и бесправием мильоны людей. Страшная вещь революция! Она заменяет одну форму насилия другой, и процесс стаскиванья за ноги одного класса эксплуататоров и водворения другого ужасен. Россия расползалась, как прогнившая тряпка. Это называлось диктатурой пролетариата. Царство Троцких и Зиновьевых было живой могилой. Голод, митинги с утра до вечера на всех тротуарах и мостовых, черный рынок, даровые переизнасилованные трамваи; все было даром - квартиры, аптеки, человеческие жизни. Разруха - национальный русский термин. Стихийный распад.

Если первая революция была делом всенародным, то вторая, большевистская, была выдумана большевиками. Я находилась на улице, когда она происходила прямо на моих глазах: несколько грузовиков с вооруженными серыми грязными шинелями, тыкавшими в воздух винтовками. Яростный бег машин, яростные лица шинелей и винтовок изображали ярость революции. Жизнь шла своим чередом, и никто не обращал на большевиков ни малейшего внимания[19]. Я была теснейшим образом связана с «жертвами революции» и с ее непосредственными участниками. Они сами видели, как вся «революция» была подстроена и ничего не имела общего с народным движением.

Все служащие (не одна буржуазия) саботировали. Никаких корней в населении большевизм не имел, никто его не признавал и ему не подчинялся. Великое разложение охватило страну. Еще в воздухе носились слова Керенского о «взбунтовавшихся рабах», еще Милюков что-то сочинял за письменным столом, а уже в Петербург прикатил Ленин в запломбированном вагоне, и все над ним издевались, говорили о нем с презреньем и прибаутками. В городе шла стрельба, в домах насильствовали «комитеты бедноты»[20]. В день прибытия анархистов в городе висели черные флаги[21]. Много говорили о розни между Лениным и Троцким. Издевались и над Троцким, который-де путешествовал вместе с коровой. Говорили, что у Троцкого очень много приверженцев. Партий была масса. Помню, наша бывшая прислуга сделалась почтальоншей и заявила нам, что она принадлежит к партии меньшевиков-интернационалистов. Левые эсеры подняли голову. Шла грызня и обливанье помоями главарей. Ни Ленин, никто иной не помышлял, что все это серьезно. Как временные цари, они знали, что скоро их прогонят, и торопились наскоро наделать всяких дел. Особенно население ненавидело наглого Зиновьева - олицетворение насилия, пошлости и нечистоплотности.

Обо всех этих бандитах истории принято говорить превыспренне. Я сужу «по-обывательски», не видя величия крупной эпохи. Да, не вижу. Метерлинк прав, что прошлое показывает свое истинное лицо только в будущем, ретроспективно. Сталин показал истинное лицо революции.

 

 

[1] Владимир Александрович Сухомлинов (1848-1926) - военный министр в 1909-1915 годах. В 1915 году был обвинен в различных злоупотреблениях и государственной измене, смещен с поста министра, позже арестован и помещен под стражу. После революции расследование продолжилось и закончилось осуждением Сухомлинова к бессрочной каторге, замененной тюрьмой. В 1918 году в связи с преклонным возрастом он был освобожден по амнистии и выехал за границу. Написал мемуары. Умер в Германии. Подробнее см.: [Звягинцев].

Анна Александровна Вырубова (1884-1964) - фрейлина и ближайшая подруга императрицы, большая почитательница Распутина. Фрейденберг повторяет здесь наиболее распространенные слухи, ходившие в то время в петроградском обществе.

[2] Мать - Анна Осиповна Фрейденберг (1862-1944), родная сестра Л. Пастернака; отец - Михаил (Моисей) Филиппович (Федорович) Фрейденберг (1858-1920) - изобретатель, издатель, драматург, журналист, печатался в одесских изданиях «Маяк», «Одесский листок», «Пчелка» и др., в петербургских изданиях «Петербургский (Петроградский) листок», «Всеобщая газета»; его архив хранится в Музее связи им. А. С. Попова (ф. 5). Подробнее о нем см.: [Рогинский], [Соколов], [Щурова].

[3] Фрейденберг не была крещена. В 1903 году она отказалась креститься, когда ради социальной интеграции на этом настаивал отец. В 1916 году в ее свидетельстве на жительство в Петрограде было указано иудейское вероисповедание.

[4] Дворцовый лазарет № 3, открытый на базе Царскосельского госпиталя Дворцового ведомства, начал свою работу в августе 1914 года, в августе 1916 года получил наименование «Собственный Ее Величества лазарет № 3». Пройдя курс сестер милосердия у главного врача Дворцового госпиталя В. Гедройц, императрица вместе со старшими великими княжнами Татьяной и Ольгой приступили к работе хирургическими сестрами. Царскосельский госпиталь был обычной городской больницей и находился на Госпитальной улице (в настоящее время - городская больница им. Семашко). Во дворе перед самой войной был построен отдельный павильон или «барак», в который предполагалось помещать инфекционных больных. Здесь был оборудован офицерский лазарет, где и работали императрица и великие княжны. В основном здании располагалась операционная и палаты для нижних чинов. Младшие великие княжны Мария и Анастасия не работали медицинскими сестрами, но также участвовали в уходе за ранеными. В Феодоровском городке был открыт лазарет № 17 имени великих княжон Марии и Анастасии, где в 1916-1917 годах служил санитаром С. Есенин. Подробнее см.: [Августейшие...], [Карохин].

[5] Ольга Порфирьевна Грекова была палатной сестрой; Дмитрий Фердинандович Таубе (1876-1933) служил в 1-м лейб-гвардейском стрелковом полку, в 1915 году был ранен и находился на лечении в  Царскосельском лазарете, где ему была ампутирована нога [Августейшие...]. После революции женился на О. Грековой, служил в Красной армии (1918-1926), затем занимался литературной деятельностью и переводами, член Союза писателей [Кукушкина].

[6] Фрейденберг ошибается. Иван Иванович Димитриев (Дмитриев), прапорщик, служил в 8 сибирском стрелковом полку. С ним она познакомилась в одном из лазаретов и приняла горячее участие в его судьбе. После выздоровления он снова отправился на фронт, был ранен и умер в петроградском госпитале от столбняка. Его смерть произвела на Фрейденберг огромное впечатление: «Смерть Димитриева произвела во мне полный переворот. Это была первая в моей жизни встреча со смертью. Я была потрясена ее нелепостью, ее внезапностью, неосмысленной жестокостью <...> Такое глубокое несчастье, такая полная катастрофа переживается только раз в жизни. Можно все перенести, но нельзя пережить крушения мировосприятия. Я внутренне не держалась на ногах. Я не имела чем жить <...> Я не прощала жизни мучений тела Ивана Ивановича. Я ненавидела страданье. За изогнутый позвоночник человеческого тела я возненавидела жизнь и отказалась от бога» [Фрейденберг: л. 126 об. - 127>].

Ермолай Калистратович Береснев, друг и однополчанин Димитриева, находился на лечении в Царскосельском госпитале, упоминается в дневниках великих княжон [Августейшие... 168, 180, 191, 192]. Осенью 1916 года снова отправился на фронт, и Фрейденберг потеряла с ним связь. Вновь встретились они только в начале 1930-х, когда Береснев, возвращаясь из ссылки в Сибири, заехал в знакомый дом: «Лет 12 он был в ссылке, в Сибири. У него нашли царские письма и карточки. Он не хотел изменять царской присяге, отказывался отречься от царизма. В Сибири он все растерял - вещи, деньги, документы» [Фрейденберг: л. 144 об. >].

[7] В Петрограде кроме постоянного гарнизона находилось множество военных, включая раненых и дезертиров, поэтому в 1915 году было создано 2-е комендантское управление, которое выполняло функции военной полиции и находилось на Кронверкском проспекте, комендантом был Степан Герасимович Калантаров (1855-1926). Солдатам было запрещено пользоваться трамваями, их ссаживали специальные военно-полицейские команды, которым помогали городовые. За конфликт с городовым солдата могли перевести в разряд штрафованных и отправить на фронт. Комендант мог направить дело не в батальонный суд, где солдат мог быть осужден и отправлен на фронт, а в часть, куда был приписан солдат, и предложить ее командованию ограничиться дисциплинарным наказанием. Взаимоотношения военных с полицией стали накануне революции в высшей степени натянутыми (подробнее см.: [Асташов]). О настроениях различных слоев населения в это время интересно мнение начальника Петроградского охранного отделения К. Глобачева: «Охранное отделение, как и все прочие органы политического розыска в империи, было прекрасно налаженным в техническом отношении аппаратом для активной борьбы с революционным движением, но оно совершенно было бессильно бороться с все нарастающим общественным революционным настроением будирующей интеллигенции, для чего нужны были другие меры общегосударственного характера, от Охранного отделения не зависящие. В этой области Охранное отделение давало только исчерпывающие информации, советы и пожелания, которые упорно обходились молчанием» [Глобачев: 120].

[8] Обуховская больница - одна из старейших городских больниц Санкт-Петербурга, открыта в 1780 году.

[9] Заметка сохранилась в Архиве О. Фрейденберг и опубликована [Четыре...]. Там же опубликовано письмо М. Лившицу от 8 апреля 1917 года с подробным описанием визита в Таврический дворец, но из него следует, что Фрейденберг не выступала лично, а написала обращение к Совету, которое должен был прочесть докладчик на заседании.

[10] Городской лазарет № 100 им. Ончуковых находился в доме, где жила Фрейденберг (Екатерининский канал, 37). Заведовала лазаретом Ида Георгиевна Грюнблат - экономка в доме купца М. Ончукова. По свидетельству Фрейденберг, она умерла от тифа после революции.

[11] Александровская больница - также одна из старейших больниц города, основана в 1842 году.

[12] Это был митинг-концерт Волынского полка, о котором Фрейденберг подробно рассказывает в вышеупомянутом письме М. Лившицу. По свидетельству Мориса Палеолога, он состоялся 25 марта (7 апреля н. с.) и описан в его дневнике [Палеолог]. О Керенском Фрейденберг восторженно писала также в письме П. Андрееву уже от 26 июля 1917 года: «Когда-нибудь поколенья оценят его и он будет народной славой, а сейчас мы слишком близки к нему и потому не можем увидать его во весь рост. Будем только помнить, что он дитя революции, и всякая рука, убивающая ее, убивает его, и наоборот. И один без другого погибнет. Потому не будем забывать, что словом Керенский мы теперь называем все наши надежды, все усилия человечества к добру и все благородные идеи». Подробнее о феномене Керенского см.: [Палеолог: 822-823], [Архипов: 107-127].

[13] Клиническая больница баронета Виллие (Михайловская) при Военно-медицинской академии, средства на постройку которой завещал президент академии Я. В. Виллие (James Wylie, 1768-1854).

[14] Георгий Валентинович Плеханов (1856-1918) вернулся в Россию 31 марта 1917 года после 37 лет изгнания. На Финляндском вокзале его торжественно встречали Н. Чхеидзе, И. Церетели, М. Скобелев и др., затем Плеханов направился в Народный дом, где в это время происходило заседание Совещания Советов рабочих и солдатских депутатов, но речи не произносил ([Суханов], [Приезд...]). 19 июня 1917 года в Петрограде произошла манифестация, связанная с победами русской армии, во главе которой шел Плеханов. У Казанского собора он произнес речь, затем манифестанты отправились к Мариинскому дворцу, где с речами выступили Л. Дейч и бывший эмигрант Козлов ([Русское...], [Искры: 194]).

[15] Об этом Фрейденберг напишет в Записках: «Он Хохлов> успел дождаться и Ленина, которого ходил слушать ко дворцу Кшесинской, и говорил о нем: “Милой! Ну какой же этот Ленин милой!” Больше ничего он не улавливал, только один сплошной свой восторг.

- Да что же Ленин говорил?

- Как что? Все, одним словом, что надо, аккуратно, - отвечал Хохлов» [Фрейденберг: л. 118 об. >].

[16] Барон Таубе с женой и дочерью Мариной, родившейся в 1923 году, действительно проживал в Царском Cеле в деревянном особняке [Железнодорожная...].

[17] «Мертвый Брюгге» - символистская повесть бельгийского писателя Жоржа Роденбаха, переведена на русский язык и несколько раз переиздавалась в начале XX века.

[18] Здесь Фрейденберг, описывая уже осень 1919 года, когда к Петрограду приближалась Северо-Западная армия генерала Н. Юденича и город еще с весны находился на осадном положении, сравнивает ее с осенью 1917 года, когда в результате Рижской операции в начале сентября в Петрограде ждали прихода немецкой армии, что вызвало подготовку к эвакуации правительственных учреждений и массовое бегство населения.

[19] Похожее описание дает В. Чеботарева в своем дневнике: «27 октября <...> На улицах Петрограда все дни полное невозмутимое спокойствие, жизнь идет самым нормальным ровным ходом. Магазины открыты, все торопятся по своим личным мелким делишкам. Горя мало, что произошел переворот...» [Чеботарева: 248]. «3 ноября. С утра носились грузовики, полные матросов с традиционными, во все стороны торчащими винтовками: впереди один красуется во весь рост и, обращаясь с каким-либо вопросом, наводит револьвер на собеседника» [Чеботарева: 254].

[20] После Февральской революции в доходных домах Петрограда стали создаваться домовые комитеты из жильцов - органы самоуправления, в ведении которых была защита интересов жильцов, получение и распределение нормированных продуктов и другие хозяйственные функции, но уже осенью 1918 года стали насаждаться домовые комитеты бедноты, предполагавшие активное участие в управлении домами переселенных пролетариев и подчиненные Отделу управления Петросовета. В их задачу входило не столько ведение домового хозяйства, сколько контроль над жильцами и за их лояльностью новой власти ([Кириллова], [Давыдов]). Хотя в этих комитетах не всегда работали новые жильцы-пролетарии, часто это были старожилы, ставшие советскими служащими; например, отец Фрейденберг, заведовавший после революции типографией, был избран председателем комитета бедноты своего дома.

[21] Возможно, Фрейденберг перечисляет здесь события, свидетельствующие о кризисе государственной власти и связанные с различным отношением к войне: нота П. Милюкова от 18 апреля, вызвавшая апрельский кризис, который закончился формированием нового коалиционного правительства; речь А. Керенского на съезде делегатов с фронта 29 апреля 1917 года: «Неужели русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов? <...> Я пришел к вам потому, что силы мои на исходе, потому что я не чувствую в себе прежней уверенности, что перед нами не взбунтовавшиеся рабы, а сознательные граждане, творящие новое государство с увлечением, достойным русского народа» [Речи...]; возвращение Ленина в Петроград и развернутая им антивоенная агитация, а также антибольшевистские демонстрации с лозунгом «Вернем Ленина Вильгельму» [Мельгунов: 320], попытка вооруженного восстания 3-4 июля против Временного правительства, инспирированная большевиками и анархистами-коммунистами, когда в Петроград прибыли моряки из Кронштадта, у которых большим влиянием пользовались анархисты [Рабинович].

Публикация и комментарии Натальи КОСТЕНКО

 

 

Литература

Августейшие сестры милосердия / Сост. Н. К. Зверева. М.: Вече, 2006.

Архипов И. А. Ф. Керенский: Пьеро из революционной сказки // Звезда. 2007. № 11. С. 107-127.

Асташов А. Б. Петроградский гарнизон накануне 1917 года: от повседневности прифронтового города к революции // Вестник ТвГУ. Серия «История». 2017. № 1. С. 17-36.

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения / Публ. подгот. Дж. Дейли и З. И. Перегудова // Вопросы истории. 2002. № 7. С. 100-122.

Давыдов А. Ю. Мешочники и диктатура в России. 1917-1921 гг. СПб.: Алетейя. Историческая книга, 2007.

Железнодорожная, 16. Особняк Таубе (утрачено), городские бани // Социальная сеть города Пушкин. URL: http://tsarselo.ru/ yenciklopedija-carskogo-sela/adresa/zheleznodorozhnaja-16-osobnjak-taube-utracheno-gorodskie-bani.html.WQUcZ8YlFPb.

Звягинцев А. Измена высшего уровня. Как царского военного министра посадили за шпионаж // Аргументы и факты. 2013. 23 октября.

Искры. 1917. 2 июля.

Карохин Л. Сергей Есенин и Царское Село. СПб.: Облик, 2003.

Кириллова Е. А. НЭП и новая жилищная политика: от домкомбедов - к жилтовариществам (Петроград, начало 1920-х гг.) // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки. История России». 2014. № 19. С. 53-65.

Кукушкина Т. А. К истории секции ленинградских переводчиков (1924-1932) // Институты культуры Ленинграда на переломе от 1920-х к 1930-м годам. URL: http://www.pushkinskijdom.ru/ LinkClick.aspx?fileticket=5HtkE57-j-c%3d&tabid=10460.

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть: октябрьский переворот 1917 года; «Золотой немецкий ключ» к большевистской революции. М.: Айрис-пресс, 2007.

Палеолог М. Дневник посла. М.: Захаров, 2003. С. 786-823.

Приезд Г. В. Плеханова // Русское слово. 1917. 1 апреля. С. 6.

Рабинович А. Е. Кровавые дни: июльское восстание 1917 года в Петрограде. М.: Республика, 1992.

Речи А. Ф. Керенскаго к войскам и народу. Пг., 1917. С. 20-21.

Рогинский И. Н. Михаил Федорович Фрейденберг - изобретатель АТС // Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1950. № 8. С. 1243-1253.

Русское слово. 1917. 20 июня.

Соколов И. В. Вклад русской науки и техники в изобретение кинематографа // Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1952. № 4. С. 587-602.

Суханов Н. Н. Записки о революции. В 3 тт. Т. 1. Кн. 1-2. М.: Политиздат, 1991. С. 333-334.

Фрейденберг О. М. Пробег жизни. Ч. 1. Самое главное. Тетрадь 1-2 // Hoover Institution Archives. Pasternak Family Papers. Box 155. Folder 4.

Чеботарева В. И. В дворцовом лазарете в Царском Селе: дневник: 14 июля 1915 - 5 января 1918 / Публ. В. П. Чеботаревой-Билл; примеч. Д. Скалона // Новый журнал (Нью-Йорк). 1991. Кн. 182. С. 202-272.

Четыре письма О. М. Фрейденберг / Публ., вступ. заметка и примеч. Н. Ю. Костенко // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4. C. 141-151.

Щурова Т. «И светло, и легко, и отрадно...» // Дерибасовская - Ришельевская: Одесский альманах. 2012. № 50. С. 314-326.

 

Bibliography

Avgusteyshie sestry miloserdiya [August Sisters of Charity] / Ed. N. K. Zvereva. Moscow: Veche, 2006.

Arkhipov I. A F. Kerensky: Piero iz revolutsionnoy skazki [A. F. Kerensky: Pierrot from a Revolutionary Fairy-Tale] // Zvezda. 2007. Issue 11. P. 107-127.

Astashov A. B. Petrogradskiy garnizon nakanune 1917 goda: ot povsednevnosti prifrontovogo goroda k revolutsii [Petrograd Garrison Shortly before 1917: from the Everyday Life of Front-Line City to Revolution] // Bulletin of Tver State University. History Series. 2017. Issue 1. P. 17-36.

Chebotareva V. I. V dvortsovom lazarete v Tsarskom Sele: dnevnik: 14 iyulya 1915 - 5 yanvarya 1918 [At the Palace Sick Quarters in Tsarskoe Selo: Diary: 14 July, 1915 - 5 January, 1918] / Publ. by V. P. Chebotareva-Bill; notes by D. Skalon // Noviy zhurnal (New York). 1991. Book 182. P. 202-272.

Chetyre pis’ma O. M. Freidenberg [Four Letters by O. M. Freidenberg] / Publ., introductory note and comments by N. Y. Kostenko // Bulletin of Russian State University for the Humanities. History. Philology. Cultural Studies. Asian Studies Series. 2017. Issue 4. P. 141-151.

Davydov A. Y. Meshochniki i diktatura v Rossii. 1917-1921 gg. [Profiteers and Dictatorship in Russia. 1917-1921]. St. Petersburg: Aleteiya. Istoricheskaya kniga, 2007.

Freidenberg O. M. Probeg zhizni [In the Course of Life]. Ch. 1. Samoe glavnoe [The Main Ideas]. Copybooks 1-2 // Hoover Institution Archives. Pasternak Family Papers. Box 155. Folder 5.

Globachev K. I. Pravda o russkoy revolyutsii. Vospominaniya byvshego nachalnika Petrogradskogo okhrannogo otdeleniya [The Truth about the Russian Revolution. Memories of the Former Chief of the Petrograd Secret Police Department] // Publication prepared by G. Daily and Z. I. Peregudova // Voprosy istorii. 2002. Issue 7. P. 100-122.

Iskry. 2 July, 1917.

Karokhin L. Sergey Esenin i Tsarskoe Selo [Sergey Esenin and Tsarskoe Selo]. St. Petersburg: Oblik, 2003.

Kirillova E. A. NEP i novaya zhilishchnaya politika: ot domkombedov - k zhiltovarishchestvam: (Petrograd, nachalo 1920-h gg.) [NEP and New Housing Policy: from House Committees of the Poor to Cooperative Apartment Houses: (Petrograd, the beginning of 1920s)] // Bulletin of Russian State University for the Humanities. Historical Studies. Russian History Series. 2014. Issue 19. P. 53-65.

Kukushkina T. A. K istorii sektsii leningradskikh perevodchikov (1924-1932) [To the History of the Unit of Leningrad Translators (1924-1932)] // Instituty kultury Leningrada na perelome ot 1920-kh k 1930-m godam [Leningrad’s Institutes of Arts at a Tipping Point from 1920s to 1930s]. URL: http://www.pushkinskijdom.ru/Link Click.aspx?fileticket=5HtkE57-j-c%3d&tabid=10460.

Melgunov S. P. Kak bolsheviki zakhvatili vlast’: oktyabr’skiy perevorot 1917 goda; ‘Zolotoy nemetskiy klyuch’ k bolshevistskoy revolutsii [How Bolsheviks Seized the Power: October Upheaval of 1917; ‘Golden German key’ to the Bolsheviks’ Revolution]. Moscow: Airia-press, 2007.

Paleolog M. Dnevnik posla [Ambassador’s Diary]. Moscow: Zakharov, 2003. P. 786-823.

Priezd G. V. Plekhanova [G. V. Plekhanov’s Arrival] // Russkoe slovo. 1 April, 1917. P. 6.

Rabinovich A. E. Krovavie dni: iyulskoe vosstanie 1917 goda v Petrograde [Bloody Days: July Revolt of 1917 in Petrograd] / Translated from English. Moscow: Respublika, 1992.

Rechi A. F. Kerenskago k voyskam i narodu [A. F. Kerensky’s Speeches to the Troops and Common People]. Petrograd, 1917. P. 20-21.

Roginsky I. N. Mikhail Fedorovich Freidenberg - izobretatel ATS [Mikhail Fedorovich Freidenberg, the Developer of ATS] // Izvestiya AN SSSR. Otdelenie tekhnicheskikh nauk [Engineering Sciences Division]. 1950. Issue 8. P. 1243-1253.

Russkoe slovo. 20 June, 1917.

Shchurova T. ‘I svetlo, i legko, i otradno...’ [‘Both brightly, and lightly, and pleasantly...’] // Deribasovskaya - Rishelievskaya: Odesskiy almanakh [Deribasovskaya Street - Rishelievskaya Street: Odessa Almanac]. 2012. Issue 50. P. 314-326.

Sokolov I. V. Vklad russkoy nauki i tekhniki v izobretenie kinematografa [The Contribution of Russian Science and Technology into the Cinematography Invention] // Izvestiya AN SSSR. Otdelenie tekhnicheskikh nauk [Engineering Sciences Division]. 1952. Issue 4. P. 587-602.

Sukhanov N. N. Zapiski o revolyutsii [Notes on the Revolution]. In 3 vols. Vol. 1. Books 1-2. Moscow: Politizdat, 1991. P. 333-334.

Zheleznodorozhnaya, 16. Osobnyak Taube (utracheno), gorodskie bani [16 Zheleznodorozhnaya. Taube’s Mansion (Lost), Municipal Baths] // Social Network of the town of Pushkin. URL: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/adresa/zheleznodorozhnaja-16-osobnjak-taube-utracheno-gorodskie-bani.html.WQUcZ8YlFPb.

Zvyagintsev A. Izmena vysshego urovnya. Kak tsarskogo voennogo ministra posadili za shpionazh [Treason on a Higher Level. How the Royal Minister of War Was Sent to Prison for Espionage] // Argumenty i fakty. 23 October, 2013.

 

С Н О С К И

[1] Укажем только первое и последнее издания по-русски: [Борис...], [Пастернак, Фрейденберг].

[2] [Фрейденберг 1986], [Фрейденберг 1987], [Фрейденберг 1991]. В настоящее время воспоминания хранятся в архиве Гуверовского института в коллекции семьи Пастернаков (Hoover Institution Archives. Pasternak Family Papers).

[3] Здесь и далее мы ссылаемся на публикацию: [Четыре...]. подробнее об архиве см.: [Костенко]

[4] Здесь и далее воспоминания О. Фрейденберг цитируются по частному архиву.

 

 

Версия для печати