Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 4

Творение и со-творение

Бахыт Кенжеев

Литературное сегодня

 

Литературное сегодня

 

Поэтического обновления - вместе с полной «сменой всех» - ожидали в бурные 1990-е. Сейчас очевидно, что не дождались: даже тогдашние звезды как-то быстро потухли. В нулевые за дело обновления взялись с не меньшим энтузиазмом, но более организованно и с лучше поставленным менеджментом. Сгруппировались вокруг кто журналов, кто премий, кто форумов: дебютанты из «поколения “Дебюта”», аргонавты из издательства «АРГО-Риск», «птенцы гнезда Филатова», участвовавшие в первых Форумах молодых писателей России... Стилистика автоматического письма и «поэтика социальных сетей» не подарила золотого руна, но запустила очередной конвейер, хотя и противостоящий «совку», но ничем не превосходящий его в поэтических достоинствах. Общим и самым устойчивым свойством оставалась нелюбовь к лирике: ее гнали в равной степени из издательств и толстых журналов, из «Ариона» и «Воздуха». Такое бывало и раньше с достаточно предсказуемым результатом. Читатель (даже современный) рано или поздно все равно захочет лирики - и хорошо, если он удовлетворится ее классической ретрансляцией, ибо из современности к нему явятся - в зависимости от возраста, пола и темперамента, - кому Лариса Рубальская, кому Ах Астаховы, Стефании Даниловы и прочие сетевые поп-дивы.

Между тем ожидаемое обновление готовилось исподволь и подступило, откуда его и не ждали. Вдруг выяснилось, что совершенно особое место в русской поэзии XXI века занимает так называемый «новый провинциализм»: уральская, вологодская, «подмосковная» школы заговорили не отдельными голосами, как это было в нулевые в случае костромичей И. Волкова и В. Иванова, но представляя самобытных молодых авторов, трансформирующих географию в метафизику (именно так происходит в стихах вологжанок Н. Сучковой и Л. Югай, пушкинца Г. Медведева; можно упомянуть и другие фамилии). Особое качество обретает сегодня традиционная «женская» лирика, на волне политического раскола напоминающая о примирении и «человеческом» измерении социальных конфликтов (см., к примеру, книги И. Евсы, И. Ермаковой, К. Капович, а также героини одного из материалов нашей сегодняшней подборки Е. Лапшиной). И детская поэзия, утомленная абсурдинкой, вдруг обнаружила человеческое лицо, проговаривая то, на что взрослая лирика еще не вполне решается...

Эти изменения заслуживают внимательного разговора, однако сегодня «Вопросы литературы» преимущественно сосредоточились на тех именах, в чьей поэзии новое состоялось и было подтверждено вниманием не только профессионального цеха, но и широкой читательской аудитории. Поэзия «провинциальная», «женская», «детская»... Какова она и на какое место может рассчитывать со стороны тех, кто ее издает и читает?

 

Лица современной литературы

Елена САФРОНОВА

ТВОРЕНИЕ И СО-ТВОРЕНИЕ

Бахыт Кенжеев

Аннотация. Статья представляет собой творческий портрет современного поэта Б. Кенжеева на основе анализа его стихотворений, написанных в нулевые годы вплоть до сего времени. Подробный анализ и комментарий позволяет проследить эволюцию поэтических концепций и методов Кенжеева: от расцвета творчества - к настоящему моменту.

Ключевые слова: Б. Кенжеев, современная поэзия, поэтическая картина мира, метапоэзия.

 

Елена Валентиновна САФРОНОВА, литературный критик, публицист. Сфера творческих интересов - современная русская литература и публицистика. Автор сборников критических статей «Все жанры, кроме скучного» (2013) и «Диагноз: Поэт» (2014).

 

 

Книгу Б. Кенжеева «Послания» (2011) предваряет издательская аннотация: «Когда меня спрашивают, как представить Бахыта Кенжеева, я обычно говорю так: великий русский поэт казахского происхождения и канадского подданства».

Формулировка принадлежит автору этих строк, а ее «залихватскость» объясняется форматом материала, в котором она впервые появилась на свет. Это был репортаж об авторском вечере Кенжеева в Булгаковском доме осенью 2006, если не путаю, года - вечер состоялся еще до того, как поэт перебрался из Канады в Нью-Йорк. Две трети материала занимало «интервью», в которое сложились ответы героя вечера на вопросы публики. Репортаж «Не спрашивайте Бахыта о Канаде!» по сей день доступен на некоторых литературных порталах рунета (http:// www.ctuxu.ru/article/report/kenzheev_v_bulgakovskom.htm). Об использовании цитаты из репортажа в качестве аннотации его автор узнал постфактум, при виде книги.

Под этой фразой ваша покорная слуга до сих пор готова подписаться, разве что заменив «канадское» подданство на «американское». И очерк о Кенжееве как о лице современной русской литературы мог бы быть лапидарным. Но то, что в журналистском материале может прозвучать как аксиома, в очерке о творчестве поэта требует аргументирования.

И даже некоторой дискуссии. Кенжеев - литературная фигура, любимая критиками, и критических отзывов о его творчестве появлялось и появляется достаточно, при этом далеко не все оценки стопроцентно доброжелательны и закрывают глаза на те свойства кенжеевской поэтики, что могут быть восприняты и как ее слабые места.

Одно из таких справедливых замечаний в адрес Кенжеева высказал Д. Бак в рамках своего проекта «Сто поэтов начала столетия», в статье «Бахыт Кенжеев, или “Бесцельных совпадений нет...”»:

 

Насколько <...> внимателен Кенжеев к моментам творчества, прорастания стихов из бытового сора, настолько он глух ко всем авангардным сомнениям в самой возможности продолжения существования традиционного стиха в его исконных ритмических и тематических координатах. У Кенжеева как будто бы нет собственной поэтики, он словно не замечает слов, говорит через их голову о вещах и сущностях жизни <...> Ни слова в непростоте, никакого желания произвести впечатление - ну кому это понравится?! Стоять на торной дороге традиции и минимализма приемов - это теперь уже воспринимается как вызов, почище самого крутого авангарда. Конечно, случается однообразие - гладкий стих у Кенжеева иной раз норовит переродиться в мастеровитую гладкопись [Бак: 181].

 

 «Мастеровитая гладкопись» - по сути, убийственный упрек. Кенжееву достается за однообразие его слога, за следование когда-то выбранному курсу и дискурсу, за периодическую доминанту техники над поэтичностью... Поэт злоупотребляет иной раз длиннотами, совмещенными с гипернасыщенностью текста сюжетными ходами, красками, именами. Все это просто провоцирует вспомнить восточный базар и объяснить кенжеевское многословие генетической предрасположенностью и приверженностью приемам восточной поэзии (каковых, правда, кроме велеречивости, у Кенжеева практически не найдешь).

Недаром учитель русского языка и литературы Ошейкинской средней общеобразовательной школы (Ошейкино - село в Подмосковье) В. Огибалина на своем авторском сайте разместила статью «Национальные мотивы в творчестве Бахыта Кенжеева» [Огибалина]. В статье преподаватель, в частности, пишет: «Действительно, казахские корни Кенжеева дают о себе знать. Творческий метод Бахыта Кенжеева называют “славянотюркизмом”, подчеркивая, что восточный дух прослеживается во многих его произведениях. Несмотря на то, что практически 57 из 60 лет он прожил в западной среде, у Кенжеева в стихах часто пересекаются Запад и Восток, космополитическое и национальное».

Однако, согласимся, не на такой широкий круг ныне живущих и творящих поэтов школьные учителя обращают внимание в своей каждодневной деятельности, не говоря уж о попытках провести анализ их творчества. Кенжеев такой чести удостоился. Чем она обусловлена? Колоритностью биографии? Романтическим ореолом русскоязычного поэта в чужом краю? Или педагога привлекло само поэтическое дарование и интернациональная известность автора? Кенжеев являлся одним из создателей поэтической группы «Московское время», он лауреат премий журналов «Октябрь» и «Новый мир», Антибукера, Русской премии, обладатель медали «За заслуги перед отечественной словесностью» и т. д. Регалии, безусловно, значительные, но только ли они создают величие поэту? Хочется верить, что Огибалина «отреагировала» на главную заслугу жизни Кенжеева - стихи.

Ранние книги Кенжеева известны мне лишь по названиям. Они уже недоступны сегодняшнему читателю, тем более что проще оперировать воистину огромным массивом его поэтического творчества, представленным в толстых журналах и на литературных порталах.

В интернете также легко находятся электронные версии некоторых книг поэта - скажем, сборника «Невидимые» (2004) на сайте «Вавилон».

Но опять же - количеством ли вышедших книг измеряется величие (и даже величина) автора?

Определение «великий поэт» вызывает у меня ассоциации с плеядой Золотого века. Напомним, что группа «Московское время» в какой-то мере следовала заветам поэтов пушкинской поры, подчеркивая свою приверженность литературным традициям и отрицая современность не только политически, но и поэтически:

 

Манифест группы не был обнародован (не был даже написан), но какие-то его пункты читались достаточно ясно: возврат к традиции, воссоздание поэтической нормы. Оттачивание стиховой техники. Отчасти и коллективная литературная работа: целенаправленная выработка нормативного стиха и большого стиля (кстати, небезуспешная). Чувствовалось, как им важны «профессиональные навыки». Как они вообще доверяют стиху.

Но и само существование плеяды, крепко повязанной изнутри творческой дружбой и литературной ревностью, - тоже восстановление лучших традиций. Эстетическая позиция группы имела заметную этическую подоплеку: реанимация литературной нормы мыслилась как первое движение к общей (общественной) нормальности. Как борьба с хаосом [Айзенберг: 138].

 

Стоит ли удивляться тому, что Кенжеев верен поэтическому слогу Золотого века и его традициям? Однако «традиционализм» Кенжеева тоже становился мишенью критиков. Так, М. Галина в рецензии на книгу «Невидимые» прямо говорит, что, пожалуй, трудно найти поэта, «менее поддающегося внятному аналитическому разбору - Кенжеев принадлежит к тем поэтам, которых трудно спародировать: его манера неуловима в своей традиционности и в то же время “особости”» [Галина: 211].

О. Лебедушкина в статье «Поэт как Теодор. Бахыт Кенжеев: попытка портрета на фоне осени» цитирует эти же слова Галиной и развивает тему: «Но в том-то и дело, что у Кенжеева “фишек” нет. Кенжеевский стих неуловим, так что схватить, удержать и освоить не получается. Это всеми давно уже замеченное свойство недоброжелатели зовут “монотонностью”, поклонники - то “гармонией”, то “музыкальным строем”. И речь в этих случаях идет не только о просодии» [Лебедушкина: 191]. С одним лишь утверждением в этом посыле я не могу согласиться - с тем, что у Кенжеева якобы «“фишек” нет». Разве сама эта упорная, непоколебимая традиционность - не основная «фишка» поэта, становящаяся его отличительной чертой, что подметила и М. Галина?

При всем том Кенжеев не ограничивает себя искусственными рамками следования только лишь тропами поэтов «пушкинской поры» и других уже архаичных литературных эпох. За свой творческий путь он не раз изменит, усовершенствует, пересмотрит поэтическую манеру - в поисках не то себя, не то - просто «лучших слов в лучшем порядке», согласно бессмертной формуле С. Т. Кольриджа. Между прочим, и нелюбимый «Московским временем» «новояз» совьет гнездо в поэзии Кенжеева, в особенности в его гражданской лирике:

 

...вонь, очереди, сыр навек исчез,

газеты врут, гэбэшники у власти.

По радио краснознаменный хор

орет, что мы построим людям счастье.

А впрочем (веселеет), это вздор.

Есть крепость духа. Есть служенье музам.

Еще мы расквитаемся с Союзом

Советских Соц., пробудимся, отыщем

вождя, что чист и честен, и придет

такая пропасть и духовной пищи,

и матерьяльной!

(«Запоздалое посвящение Льву Лосеву»)

 

В «Запоздалом посвящении Льву Лосеву» проявляется еще одна весьма характерная для поэтики Кенжеева черта: если его самого, по утверждению авторитетных экспертов, спародировать невозможно, то сам он - если захочет, конечно, - сможет «перепеть» любого из современников. В стихах, посвященных Лосеву, он заговорит «а-ля Лосев», в чем каждый может убедиться, сравнив «краснознаменный хор» с его поэтическим лосевским прототипом: «“Понимаю - ярмо, голодуха, / тыщу лет демократии нет, / но худого российского духа / не терплю”, - говорил мне поэт». Еще одного поэта, которого Кенжеев время от времени «перепевает», прямо поименовала Галина в рецензии на книгу «Невидимые»: «Забавно, что Бродского, к которому Кенжеев неоднократно апеллирует в своих стихах и под чье просодическое обаяние время от времени подпадает, пародировать (и имитировать) легче» [Галина: 209]. Иными словами, мы вправе утверждать, что перед нами одаренный имитатор, которого меж тем немногие способны сымитировать на том же идейно-художественном уровне.

Что же касается Бродского, он для Кенжеева действительно не просто хороший поэт, но едва ли не постоянный обитатель его собственного поэтического мира.

Кенжеев бывает так разнолик, что трудно поверить, будто одна и та же рука написала гражданственный раешник про «краснознаменный хор» и стихотворение, буквально визуализирующее тему обращения к традициям, продолжения их и приятия, где пиетет перед Бродским вырастает в полном масштабе:

 

Льет в Риме дождь, как бы твердящий «верь,

ни в яме не исчезнешь ты, ни в шуме

родных осин» - но умирает зверь,

звезда, волна. И даже Бродский умер.

 

То жнец, то швец, то в дудочку игрец,

губа в крови, защитный плащ засален -

уже другой, еще живой певец

растерянно молчит среди развалин.

.................................

Но в этот час безлюден Колизей,

лишь на стене чернеет в лунном свете

посланье от неведомых друзей -

«Мы были здесь: Сережа, Алик, Петя».

 

Пятистопный пушкинский ямб в совокупности со взглядом назад, в живое и вещественное для поэта прошлое, не только буквально на глазах уводит поэтику этого стихотворения к Золотому веку, но и заставляет разгадывать кенжеевскую загадку с именами - кто эти «Сережа, Алик, Петя», оставившие послание герою на стене Колизея? Напрашивается дерзкое, но логичное толкование, что это тоже люди из былого - из славного прошлого русской поэзии. К примеру, почему бы «Пете» не оказаться в этой поразительной реальности Петром Вяземским, а «Алику», страшно сказать, Александром Пушкиным - и что до того, что солнце русской поэзии никогда не светило над Римом в реальности?.. Пушкин, как солнце, светит всем почитателям поэзии метафизически, наравне с Бродским, прямо названным и заметно «спародированным» в этом стихотворении.

Все эти образы и уподобления имеют право на существование в ряду прочих определений-ассоциаций, определений-парадоксов, определений-диагнозов, на которые Кенжеев большой мастер. Скажем, не так давно, в стихотворении, опубликованном в 2016 году, ему ничто не помешало и себя, и собственного ангела-хранителя назвать лузерами:

 

Мы лузеры, мы оба в мелком ранге,

но все-таки не улетай, постой, -

храни меня по имени, мой ангел,

фантомной боли доктор золотой.

 

 «Лузер» здесь явно звучит от противного, ибо в охранительную силу ангела поэт свято верует, а себя он видит единицей, имеющей имя. Не надо объяснять, как наличие имени важно не только в повседневной жизни, не только в литературе, но и выше - в Бытии. Мотив обретения имени для поэзии Кенжеева значим и настойчив. В равной мере присущ его поэтике и образ ангела, иногда центральный для текста, как здесь, иногда же - служащий фоном либо самой броской деталью стихотворения. У Кенжеева, впрочем, много «сквозных» персонажей - и Стенька Разин с персидской княжной, и Иероним Босх, и, не к ночи будь помянуты, политические деятели, тождественные «новоязу» и этим антипатичные поэту. Ангелы из их вереницы выделяются потому, что ангелы очевидно принадлежат не текущей эпохе.

Продолжая тему «самоповторов» Кенжеева, затронутую в разных аспектах Д. Баком, М. Галиной, О. Лебедушкиной и др., остановим внимание на образной системе поэта. Большинство стихов Кенжеева, причем с давних пор и по сей день, строятся на обыгрывании образов, не принадлежащих современности. Его излюбленные образы родом из Золотого - ветр (именно в таком написании), вода, светильник, дух, античность (в назывной форме и в апелляциях)... - или, даже в большей степени, из Серебряного веков. Цепочку последних возглавляют ангелы, также в ней присутствуют книга (о которой речь дальше), рыба, зверь, огонь, дева, жена, свеча и воск (вместе и порознь), зеркало и еще целый ряд символов, знакомых читателю еще по стихам Блока и обоих Ивановых. Если углубляться в тему кенжеевской символики, то возможно говорить о сознательном продолжении поэтики символизма в ее наиболее «визуализированном» виде.

Среди символов Кенжеева встречаются и персонажи духовной культуры - помимо самых частых ангелов, это апостолы, жрецы, гроба (повапленные?) и сам Господь, но в контексте неканоническом.

Поиск имени как мотивация написания стихов выглядит одним из приемов кенжеевского символизма.

 «Ну что еще осталось? все забыть / и все назвать своими именами?» - говорит поэт в стихотворении «Льет в Риме дождь...». Лирический герой Кенжеева прибегает к называнию своими именами как к верному средству избавиться от морока. Впрочем, то, что «морок» для рационального человека, для поэта естественная форма существования.

Но имя для Кенжеева суть нечто более сложное, чем просто определение предметов и даже самоопределение. Имя для него - ключевой элемент, отличающий живое от неживого, точнее - одухотворенное от неодухотворенного. Естественно, что вторым ключевым элементом кенжеевской лирики станет книга - потому что куда еще, если не в книгу, записывать имена, чтобы сохранить их «на ломких страницах»?

 

Грохочет новый мир,

а старый, как и я, идет на слом,

как тысячи миров, что на сегодня

остались лишь в руинах да на ломких

страницах книг о прошлогоднем снеге.

Что здесь в фокусе внимания поэта? Собственная старость, «неактуальность»? Или бесполезность, непрактичность мудрости, сохраненной в книге на «ломких страницах»? Уязвимость памяти, тождественной прошлогоднему снегу? Неуверенность в существовании «себя» как поэтического мира, не способного никого ничему научить, даже противостоять наступлению «нового мира»?..

С тем же успехом можно прочитать эту строфу как завуалированный панегирик любимому (и любящему) журналу, регулярно публикующему подборки Кенжеева, ведущему фактически его поэтическую хронику. По подборкам в «толстяках» можно проследить динамику поэтического кенжеевского пути, но мне не хочется линейно следовать за хронологией его творчества - гораздо соблазнительнее, кажется, идти от образа к образу, от символа к символу, улавливая, как они, порой через несколько лет, причудливо перекликаются.

Вот, скажем, как продолжает разворачиваться образ «прошлогодних книг» в стихотворении «тем летом, потеряв работу, я...»:

 

...а мне так жаль чужих ушедших лет,

Жаль тех, кто в этом бывшем доме

Варил борщи, листал свой «Крокодил»

Да ссорился с соседями...

 

Это стихотворение - одно из немногих у автора, которые можно позиционировать в реальном времени и пространстве. Кенжеев повествует в нем, как прилетел в Москву в начале нулевых, хотел заняться творчеством в тишине и покое, но столкнулся со строительным бумом и лихорадочностью жизни большого города (нового мира?) - и творчество не задалось. Перед нами один из нечастых у Кенжеева текстов, где он признается в творческом провале. Гораздо более распространены у него стихи, в которых творчество победительно вершится.

Стихи о творческом процессе позволю себе назвать метапоэзией - по аналогии с метапрозой, которая, как известно, повествует о самом процессе повествования. Метапоэзия составляет убедительное большинство огромного поэтического багажа Кенжеева. Его лирический герой в такие минуты и в таких стихах почти сливается с автором. А образ, пронизывающий метапоэзию Кенжеева, предстает антитезой книги - это тетрадь.

Множество «тетрадей» явятся читателю в сборнике «Крепостной остывающих мест» (2008) - пожалуй, одном из лучших кенжеевских сборников: «Давно ли, школьною тетрадкою / утешен, наизусть со сна / ты пел вполголоса несладкие / стихи майора Шеншина?» Нет ли в этом панибратски восторженном обращении к «майору Шеншину» развития переклички с неопределенным Сережей и показавшимися нам классиками Золотого века Аликом и Петей?.. А вот - уже не утешная школьная, а таинственная «ночная» тетрадь:

 

помотаю дурной головой

закрывая ночную тетрадь

жизнь долга да и мне не впервой

путеводные звезды терять

 

Любопытно, что в метапоэзии Кенжеев старается не позволять себе некрасивых литературных приемов. В них почти не встречается ни сниженного тона, ни «уличной» лексики, ни новояза, который в последние годы все чаще слетает с его уст (свежий пример: «Страшилка есть такая: астероид / взорвется в небе - и придет кирдык...»; см.: «Новый мир», 2016, № 4). Нет, о поэзии Кенжеев пишет без жаргонизмов - красиво, величественно, уважительно. Впрочем, будем справедливы - о большинстве прочих вещей он также пишет красиво. Это бросается в глаза на фоне современной поэзии, где в ходу отмеченная Баком лаконичность, а также другие «антитезы» красоте - обнажение приема, прямое высказывание, реалистические краски, тусклость, а то и «мазня» изображаемой картины. Кенжеев по сей день старается быть выше неприглядного в поэзии. Не для того ли ему блистательное наследие Золотого и Серебряного веков, выспренняя лексика, вычурность и архаизм образов?

Что стоит за этим поэтическим принципом? Возможно, напоминание о той изначально существующей неземной прекрасности, которую у поэта отняли, - но он точно знает, у кого ее попросить назад:

Неслышно гаснет день убогий, неслышно гаснет долгий год,

Когда художник босоногий большой дорогою бредет.

Он утомлен, он просит чуда - ну хочешь я тебе спою,

Спляшу, в ногах валяться буду - верни мне музыку мою.

..............................................................................

Еще в обидном безразличьи слепая снежная крупа

неслышно сыплется на птичьи и человечьи черепа,

еще рождественскою ночью спешит мудрец на звездный луч -

верни мне отнятое, отче, верни, пожалуйста, не мучь.

 

Неслышно гаснет день короткий, силен ямщицкою тоской.

Что бунтовать, художник кроткий?

На что надеяться в мирской

степи? Хозяин той музыки не возвращает - он и сам

бредет, глухой и безъязыкий, по равнодушным небесам.

 

Итак, красота для Кенжеева всегда внеземного происхождения и у нее есть хозяин. Этот хозяин порой не всемогущ. Наверное, ему требуются «помощники», и мы вправе решить, что в парадигме Кенжеева таким помощником может стать всякий творящий человек, ибо лишь процесс созидания дает человеку основания ощущать себя наравне с Творцом. Только творчество способно избавить от растерянности и от смерти.

Кстати, Кенжеев не замыкается на одном лишь писании. Его система ценностей распространяется на все изящные искусства, что отлично прочитывается по книге «Крепостной остывающих мест». В ней неведомый (на самом деле, вполне прозрачный) хозяин владеет, помимо Книги, музыкой и пением:

 

Разве даром небесный меня казначей

на булыжную площадь зовет

перед храмом, где нищий, лишенный очей,

малоросскую песню поет?

 

А также живописью - и обратите внимание, как исчерпывающе точно и скрупулезно обозначена «расстановка сил» между изначальными обладателями красоты мира:

 

Полыхающий палех (сурик спиртом пропах) -

бес таится в деталях, а господь в облаках -

разве много корысти в том, чтоб заполночь за

рыжей беличьей кистью, напрягая глаза,

рисовать кропотливо тройку, святки, гармонь?

Бросается в глаза, что в одних случаях поэт пишет слово «Господь» с заглавной литеры, в других - со строчной. Логику этого буквоупотребления с наскоку читатель вряд ли поймет, но в приведенной цитате, возможно, автор не хочет чрезмерно нарушать равновесие фразы и мысли: у Бога и так облака - куда выше, а у беса - маленькие смешные детали.

И не только основные виды искусства - литература, музыка, живопись - находятся в ведении хозяина, но и прочие, даже синтетические, рукотворные жанры - эстрада, представленная тарапунькой и штепселем, почему-то опять с маленькой буквы, и звукозапись. Почтенные ремесла - врачевание, инженерия, квантовая механика и экстремальный отдых воздухоплавания - в контексте сборника «Крепостной остывающих мест» становятся тоже подвидами искусства - спасения души, по-кенжеевски судя. Именно поэтому я называю «Крепостного остывающих мест» одной из наиболее характерных кенжеевских книг. В ней, как в линзе, выпукло и крупно предстало все то, что он не раз провозглашал в журнальных подборках:

 

Готова чистая рубаха.

Вздохну, умоюсь, кроткий вид

приму, чтоб тихо слушать Баха,

поскольку сам зовусь Бахыт.

Ты скажешь - что за скучный случай!

Но жарко возразит поэт,

что в мире сумрачных созвучий

случайных совпадений нет...

 

Это стихотворение опубликовано в «Новом мире» в подборке «Осенний лед» в 2000 году. Тогда еще поэт предлагал людям относительно легкое, гуманное спасение души - «послушать Баха», найдя для этого хотя бы надуманные или юмористические основания.

Но к сему моменту у Кенжеева изменилось многое - фокус зрения, настроение автора и даже, страшно сказать, незыблемость картины мира, центр которой - божественное искусство, а основное предназначение человека - со-творение. Он по-прежнему пишет легко и много, но таких стихов, как в «Крепостном остывающих мест» или в «Невидимых» - мгновенно опознаваемых, разлетающихся на цитаты (емкие стихотворные афоризмы, как выразился Бак), - у него проявляется все меньше...

В «Знамени» № 5 за 2016 год вышла подборка стихов под общим названием «Когда б не Египет, не Ирод...», где в силе и красоте искусства поэт сомневается.

Чего стоит, скажем, апелляция к Босху:

 

надо мною небо плоско бойко жаворонок вьется

а внизу картина босха в смысле всякие уродцы

жжет костры глухая нежить проплывает лентой пестрой

и друг другу сердце режет саблей обоюдоострой -

 

или то, что сказано во втором в подборке стихотворении:

 

усвой эту правду кривую

сквозь бережный сон или стон

порою господь существует

но чаще отсутствует он.

 

Не символом ли сегодняшнего оскопленного искусства возникает в этом стихотворении яркий признак современности, вызывающий обилие споров, как эстетических, так и идеологических, - блогосфера?

 

...и пишет приятелям в блоге

что нет никого в небесах

лишь звезды фальшивые боги

как сахар в песочных часах.

 

Скептицизм, который Кенжеев проявляет здесь и сейчас, может быть происхождения, так сказать, социального, а может оказаться следствием его собственной деструкции, разочарования в былых идеалах и источниках вдохновения. Смена мировоззрения не затронула поэтического дискурса Кенжеева, он говорит теми же классическими размерами - хореем, ямбом и амфибрахием, которые ему всегда служили верой и правдой, прибегает к тем же мифологическим, библейским и фольклорным аллюзиям, что и раньше, - но утверждает теперь нечто иное. И, похоже, самому поэту это иное не особенно нравится.

Ранее написанные Кенжеевым стихи складывались в  стройную картину: Бог есть владелец и распорядитель всех на свете искусств, благодаря которым мир стал таким прекрасным. Он готов их предоставлять людям вместе с задачей для человека - делить прекрасное с Богом, заимствовать у него высокое ремесло творения, в этом деле приобщаясь к нему. Только творящий человек становится Богом. Это неканоническая модель отношений человека и Бога - отсюда и мое утверждение, что Кенжеев не пишет религиозных стихов в их привычном понимании. Зато в этом неизбывном мотиве проявлялся замах на величие поэта...

И, пожалуй, читателя влекла к Кенжееву (и к его лирическому герою - творцу) именно его вера в эту неземную красоту. Ведь ею он возвращал не только себя, но и нас в Золотой век. И делал это так настойчиво, так самозабвенно, что действительно впадал в самоповторы, допускал «конвейер» однотипных стихов. Лично я готова простить Кенжееву «конвейер» - ведь это своего рода молитва, а в молитве мы постоянно повторяем одно и то же. Но воистину священные для нас слова от бесконечного произношения не могут «замылиться», «затереться». Если они, конечно, святы для нас.

Именно в этой светлой и самую малость наивной вере и кроется, на мой взгляд, секрет «неподражаемости» Кенжеева. Если его поэтическую манеру и можно воспроизвести, то веру в Творца и себя как творца - вряд ли. Без этого духовного элемента подражать Кенжееву бессмысленно.

Все эти особенности, как фрагменты паззла, складывались в то, что десять лет назад я посмела назвать величием. До недавних пор верный себе Кенжеев стоял на своей «торной дороге». Но...

Сегодняшние его стихи демонстрируют, что вера поэта в Красоту и искусство истончилась. С годами? С душевными перипетиями? С нравственным перерождением? И куда это перерождение способно завести поэзию Кенжеева? Увы - здесь начинаются вопросы без ответов.

 

 

Литература

Айзенберг М. Минус тридцать по московскому времени // Знамя. 2005. № 8. С. 137-143.

Бак Д. Бахыт Кенжеев, или «Бесцельных совпадений нет...» // Октябрь. 2012. № 4. С. 175-190.

Галина М. В поисках четвертого измерения // Знамя. 2005. № 8. С. 209-212.

Лебедушкина О. Поэт как Теодор. Бахыт Кенжеев: попытка портрета на фоне осени // Дружба народов. 2007. № 11. С. 191-198.

Огибалина В. Национальные мотивы в творчестве Бахыта Кенжеева // URL: http://rusteacher.ru/poleznye-materialy/22-natsionalnye-motivy-v-tvorchestve-bakhyta-kenzheeva.

 

Bibliography

Bak D. Bakhyt Kenzheev, iliBestselnykh sovpadeniy net...’ [Bakhyt Kenzheev or ‘There are no random coincidences’] // Oktyabr’. 2012. Issue 4. P. 175-190.

Eisenberg M. Minus tridtsatpo moskovskomu vremeni [Minus Thirty, Moscow Time] // Znamya. 2005. Issue 8. P. 137-143.

Galina M. V poiskakh chetvertogo izmereniya [In Search of the Fourth Dimension] // Znamya. 2005. Issue 8. P. 209-212.

Lebedushkina O. Poet kak Teodor. Bakhyt Kenzheev: popytka portreta na fone oseni [Poet as Theodore. Bakhyt Kenzheev: An Attempt at Drawing a Portrait against the Autumn Background] // Druzhba narodov. 2007. Issue 11. P. 191-198.

Ogibalina V. Natsionalnie motivy v tvorchestve Bakhyta Kenzheeva [National Motifs in the Works of Bakhyt Kenzheev] // URL: http://rusteacher.ru/poleznye-materialy/22-natsionalnye-motivy-v-tvorchestve-bakhyta-kenzheeva.

 

 

Версия для печати