Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 4

Сон златоглазки

Елена Лапшина

 

Аннотация. Статья посвящена обзору творчества действующего российского поэта Е. Лапшиной, представителя направления религиозной поэзии, и предлагает анализ ведущих мотивов, особенностей стиля и философских оснований поэзии автора.

Ключевые слова: Е. Лапшина, современная российская поэзия, религиозная поэзия, духовная поэзия, христианство и литература, сказочные и фольклорные мотивы.

 

Валерия Ефимовна ПУСТОВАЯ, литературный критик, эссеист. Заведующая отделом критики журнала «Октябрь». Кандидат филологических наук. Автор книг критических статей, очерков и эссе «Толстая критика. Российская проза в актуальных обобщениях» (2012) и «Великая легкость. Очерки культурного движения» (2015), а также многочисленных статей о вопросах литературы и современной культуры.

 

 

А начинается эта история там, докуда никогда не досказывают. Жила-была девочка - обернулась старухой, цвело-царило лето - обернулось зимой, рвалась-билась страсть - да оторвалась и отбилась, шуршала жизнь - и вдруг принакрылась тишиной. И здесь-то, за порогом знакомого сюжета, за гранью ощущений и вещей, начинается сказка Елены Лапшиной.

О сказке хочется говорить - чтобы не сразу метить ее стихи ярлыком «религиозная поэзия». Иначе придется выяснять, что это такое сегодня.

«“Тихий” автор, если понимать под этим не отсутствие темперамента, а сдержанность и прозрачность слога» [Книжная полка Дмитрия Полищука: 185], - емко высказался о Елене Лапшиной Д. Полищук, а Е. Харитоновъ сумел связать эту особенность слога с тем, что он призван выражать: «Таковой и должна быть духовная поэзия - тихая до робости, почти пугливая, обращенная с вопросами не столько к Небу, сколько внутрь себя, и, не приведи Бог, лишенная горделивого пафоса, торжественной фанфарности» [Харитоновъ: 130]. Особенности поэтического голоса Лапшиной, однако, оказывают влияние на ее положение в литературной среде. К настоящему моменту она автор четырех книг стихов[1], многочисленных публикаций в литературных журналах, лауреат нескольких поэтических конкурсов, в том числе и Волошинского (2007), финалист международного турнира поэтов «Арфа Давида» (Израиль, 2011)... Несмотря на это, автор не так уж заметен на литературной карте, что объясняется, как мне кажется, сложностью собирания контекста для этой поэзии, единомышленников - для этого поэта. За как будто бы легко опознаваемой простотой формы, за традиционностью образов, отсылающих к много раз обыгранным в поэзии библейским и античным мифам, скрывается не поддающееся однолинейному толкованию своеобразие стихов Лапшиной, затрудняющее приписку автора к какой-то определенной группе поэтов. Возможно, дело и в том, что сама по себе «религиозная поэзия» не представляет собой объединенного по формальным признакам и осознанно действующего движения.

Несколько лет назад в статье о современной духовной поэзии И. Роднянская предложила свой критерий поэзии «в Присутствии»: «Но, главное, встреча с духовной реальностью Присутствия, притом нередко встреча внезапная, способна вызвать в пишущем такое экзистенциальное содрогание, которое никак нельзя отрешить ни от личной эмоции, ни от воображения, ни от “плоти и крови”, облекающих собственное, остро ощутимое “я”. Говорить собираюсь именно о таких “неспокойных” стихах, составляющих для меня преимущественную область духовной поэзии на сей день» [Роднянская: 154]. Стихи Лапшиной - то ли из-за несоответствия критерию, то ли из-за переполненности обзора фактурой - в ту статью не вошли. В самом деле, «духовная тревога» - еще одно любимое определение Роднянской - в них как будто заслонена тревогами совсем предметными, здешними. И на прямое переживание «экзистенциального содрогания» героиня Лапшиной не идет - напротив, сознается: «Засяду за Псалтирь - замучает зевота / (все к Богу не иду, хоть без него невмочь)», - и тут же прячется за двойным покрывалом метафоры: представляет себя «девочкой в саду», которая медлит вернуться в дом, где давно ждут, а та, в свою очередь, воображает себя частью летнего сада - «улиткой», которой бы только «по листу ползти» да «близиться к земле».

В поэзии Лапшиной летнее время связано с образами «детской»: «из детской позовут» домой девочку-улитку, «из детской» бежит «в начале лета изгнанный Адам», впервые, как «по складам», читающий земную жизнь, и «дольний мир» в пору первого своего, доисторического цветения, «как детская, ухожен», - и именно поэтому оно так беспомощно и скоротечно. Недостоверно. И так же мгновенны и потому трогательно притягательны юность и красота, так же щемяще уязвима природная воля к жизни. Посмотреть только, как «каперс прет и барствует кузнечик», как «упорствует трава», или вот прошли мимо юноши «румяные, как снегири», - так что лирическая героиня на них «загляделась». Заглядеться для нее - все равно что задержаться в саду: очень тонкое переживание в этих стихах, на миг будто покорившихся самоупоенной красоте и жизненной силе, но именно что - будто, играючи, как в детской. Стихотворение о юношах-снегирях неожиданно обрывается мыслью, румяным и юным пока недоступной: «Жизнь пламенеет! Жизнь наливается соком. Жизнь усыхает... / Медленно / зреет зерно».

Что это за «зерно», чья спелость и усыхание так плотно взаимосвязаны? Не то ли, которое, по Евангелию, если, «пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода»?

Умиранию спелости, утрате красоты, разлуке в страсти, ветшанию молодости - переходу от лета к зиме посвящены особенно острые, пронзительные стихи Елены Лапшиной. Метафора выстывания жизни собирает разрозненные поэтические высказывания в единую, стройную и глубоко осмысленную картину.

Приведу целиком стихотворение - одно из тех, которые можно назвать визитной карточкой автора. Его первая строчка звенит полнотой жизни, словно лето само, и мы едва успеваем понять, как оказались перед лицом пустоты и молчания, куда нас выбрасывают последние строки:

 

На даче - лепота: пионы и люпин

толкутся у стола, заглядывая в чашки.

Теплынь, а ты с утра ворчишь, и ты - любим

до каждой клеточки на клетчатой рубашке.

Смородиновый чай, кузнечики у ног,

сомлел соседский кот на плиточной дорожке.

Ты отгоняешь прочь цветочный табунок,

встаешь из-за стола, отряхивая крошки.

И все еще - оса над чашкой голубой;

и все уже - как есть, и не в чем сомневаться.

И фотку бы в альбом: «Вот это - мы с тобой...»

Но это - я и ты - в свои невосемнадцать.

И надобно опять - в прозябшее жилье -

отважиться на жизнь с повадкой постояльца -

в болезни и нужду, в безлюбие твое, -

чтоб не пускать корней и смерти не бояться.

 

Выбрасывают в пустоту - говорю я, и тут же ловлю себя на ощущении: это новое, переломленное, дискомфортное состояние жизни куда более полновесно и достоверно, чем летняя истома в люпинах. Лето - иллюзия, прекрасный сон, от которого героиня Лапшиной пробуждается в зиму. Лето слишком плотно «прет» и самоупоенно «барствует», чтобы пропустить свет, - тогда как зима сквозит вечностью и последней правдой.

 «Сквозит» - слово, ключевое для этих стихов: оно выражает просвет подлинного бытия в плотной, повседневной, непроницаемой для смысла возне жизни - «мышиной» возне.

«Землеройствует жизнь», - пишет Лапшина, как будто подводя итог многим промелькам мышиного следа в своих стихах («и слушать между стен мышиный топоток», «и манит подземный мышиный уют», «упорная шушера-мышь вермишелью хрустит» и т. п.). Понять, что именно «землеройствует» - а не «барствует», можно только в зимнюю пору жизни, когда обнажаются изнанка бытия, ветхость вещей, немощь тела.

Мороз пробирает - подступает зима - от догадки: «После детских побед полагаются - труд и усталость, / долгий старческий стыд, перечет синяков и камней». Иллюзия победы, самоутверждения как цели жизни срывается - и начинаешь понимать, что жил вовсе не к тому. «...Да во святыни Твоей теми сохраняем, Твою благодать поминаю всегда, и не к тому себе живу, но Тебе, нашему Владыце и Благодетелю» - как говорится в благодарственной молитве по Святом Причащении. Зимнее время жизни приносит с собой смирение - и новое измерение «побед»: «покой» вместо «счастья».

 

...И жить терпеливо, и делать простые дела,

свой малый возок волочить из безлюдного леса.

И брать эти скорби, как лошадь берет удила,

усвоив соленый устойчивый привкус железа.

И ждать утешенья под этой тяжелой рукой, -

за слезы по нашей тщете даже Бог не осудит -

где только тупое терпенье приносит покой, -

хотя бы немного покоя, раз счастья не будет.

 

Для полной аллюзии на знаменитый пушкинский афоризм: «На свете счастья нет, а есть покой и воля...» - тут как будто не хватает одной составляющей. «Воля» совсем не характерное слово в стихах Лапшиной, а все же они сквозят волей особого рода: тихой, развязавшейся с натугой «побед», ношей «красоты», «упорством» силы. Именно смирение приносит «волю», избавляет от напряженной необходимости выставляться - об этом есть очень славное, емкое стихотворение, недаром написанное будто бы на народный мотив: «красота» и «победы» красны, как смерть, только на миру - а для Бога, для высшего смысла потребуются совсем иные достоинства:

 

Выну красоту,

выйду - погоржусь:

и на то - сойду,

и на се - сгожусь.

................

Вот и выйду я,

да во всей красе!

И во всей красе -

все равно, как все.

 

Героиня выпадает из гордого, самоупоенного переживания «красоты» и «победы» - будто летит «со скользкого крыльца затылком и спиной», и вот «лежит-глядит сквозь черные деревья», вдруг чувствуя: «Как хорошо...» Как хорошо и вольно упавшему, как тихо и покойно немощному, понять можно, только увидев мир с такой опрокинутой точки зрения, меняющей местами великое и ничтожное, приближающей вечное, истончающей плотное. «Тончает и сквозит все зримое воочью» - и «из прорех» видимости «сквозит немерцающий свет».

Зима и старость, некрасота и немощь в поэзии Лапшиной - «хворь на грани невозврата». И в буквальном, бытовом смысле: героиня трезво осознает, что утраченные прелесть, юность и страсть не вернуть, - но и в тонком, духовном: однажды поняв «мышиную» цену и «детский» масштаб того, что так влекло и покоряло, не захочешь возвращаться, выберешь иное: «волю» уму и «покой» душе.

Вот что меня, однако, влечет и покоряет в стихах Елены Лапшиной: она умеет «заглядеться» на красоту мира, уже зная, что та обречена, что зерну - зреть, чтобы умереть. «Сад» и «лед», лето и зима, юноши-«снегири» и героиня, рано ощутившая себя «старухой», не вступают в конфликт, не вносят в эту поэзию мотив борьбы и отрицания, а вместе совершают работу жизни, которая потому и открывается смерти, что без нее никогда не имела бы хода в незримый, небесный, бессмертный мир.

Критики, отзывавшиеся на поэзию Лапшиной, чутко реагировали на это парадоксальное единение страдания и гармонии. «Рукотворный рай в миниатюре, вымечтанный Эдем» обнаруживает здесь Е. Погорелая и подводит итог: «Гармония схвачена, дух - умиротворен» [Погорелая: 166]. П. Крючков высоко оценил «благодарение за красоту и мудрость Божьего мира» [Крючков]. А. Коровин ограничил стихи Лапшиной рамками «пасторали из другого века, века до революций, до дыма и копоти, до технического прогресса» [Книжная полка Андрея Коровина: 99]. И вдруг Е. Луценко вносит в эту благостную, но застывшую картину вертикальную динамику: «...в поэтическом сознании Лапшиной дольний мир - тяжелая дорога до Голгофы» [Луценко]...

Так вот почему эта поэзия религиозна: она соединяет предметное и небесное, она показывает, как совсем не отвлеченно, не воображаемо и не философски, а очень конкретно, повседневно, «мышино», женски - очень человечески - возможно идти к Богу.

В давнем отзыве на одну из книг Лапшиной я признавалась, что ценю ее стихи прежде всего за их реальное духовное влияние на читателя: это стихи, в точном, не эстрадном, не коммерческом смысле рассчитанные на читателя, легко входящие в повседневный строй жизни, одушевляющие заботы и утешающие в тяготах. Однако сама эта повседневная жизнь в поэзии Лапшиной предстает в двойном измерении: предметно-бытовом и - сказочном.

Сказка - мир фольклорной образности, легендарных героев, мифических историй: здесь встретятся нам юноша Парис и рыцарь Лоэнгрин, проедут сани Снежной королевы и покатится яблочко с крыльца, останется доживать лиса в ледяной избе и «во все королевские пятки» побежит от злой судьбы Белоснежка, - и этот мир, кажется, своей языческой природой противоречит христианской устремленности стихов. Но мифы не сопротивляются - а соработают Священному Писанию.

Само время жизни в стихах Елены Лапшиной переживается как время сказочное. Героиня живет в дурной бесконечности настоящего, в зачарованной длительности - в колдовском сне, от которого силится и не может проснуться. Жизнь «землеройствует» - но парадоксально не движется. Сказка идеально выражает это ощущение безысходности будней:

 

Тупая усталость, предсмертная дрожь, -

Как будто по снежному полю идешь.

Как старая Герда - любовь во плоти -

застыла, забылась и сбилась с пути...

 

Героиня попадает в волшебный сюжет, как в ловушку. Сказка бесконечно начинает себя с начала, исполняет положенный ей набор обрядовых действий - и в этом смысле ничем не увлекательней бытовухи, топчущейся «тапком рваным» по кругу: «А тело завсегда свое возьмет: / гуляй, корми, высиживай в уборной...»

Сказка - это время плена: как в аллегорическом стихотворении о «золотой лодке», которая дремотно лежит на дне, или оплетена лианами в лесу, или вмерзает в льды на горе, героине большое плаванье только грезится:

 

Я жила и верила, что плыла.

Тяжела душа моя, тяжела.

 

Это отяжеление души, эта золотая дремота, эта зачарованная недвижность нам хорошо знакомы: сказка дышит плотностью и прелестью лета.

Легкость, пробуждение и путь возможны на переходе из сказки в высшую реальность: когда колдовская круговерть распрямляется в линейное восхождение.

Совершается преображение сказки, переход из сказочного, фольклорного времени в христианское. И мерцающее темным волшебством томление в плену жизни-сна:

 

Спит златоглазка в стеклянном гробу

меж заколоченных рам.

Мнится на улице злой хохоток,

ветхое вьется тряпье.

Спит златоглазка, свернув хоботок.

Кто поцелует ее?.. -

 

в ином стихотворении получает неожиданное продолжение и разрешение от уз:

 

Пальцем не шевельну

 [рыбья кровь - водица], -

принц белоконный будет ломиться в двери.

Без поцелуя, только бы пробудиться.

Не по делам, пожалуйста, но по вере.

 

Последний, высший, милостивый суд - «не по делам, но по вере» - так просят в утренней молитве: «Вера же вместо дел да вменится мне, Боже мой, не обрящеши бо дел отнюд оправдающих мя. Но та вера моя да довлеет вместо всех, та да отвещает, та да оправдит мя, та да покажет мя причастника славы Твоея вечныя», - суд посмертный, свершаемый там, где кончается власть сказочной иллюзии жизни, и земное волшебство уступает место настоящему чуду: спасения человеческой души, преображения земного мира.

И перед этим чудом героиня вечная девочка - как и любой другой человек, как наивно прущий каперс, как многозаботливый в своем мышином шуршании мир. Мы все здесь всё равно что в детской, где заигрались, воображая, что загулялись в саду.

И только мечтаем - «выйти в белый сад / из тесноты, из ветхости, из тела...», и только «ждем чудес, и не вмещаем - Чуда».

 

 

Литература

Книжная полка Андрея Коровина // Современная поэзия. 2007. № 1. С. 93-107.

Книжная полка Дмитрия Полищука // Новый мир. 2005. № 8. С. 177-185.

Крючков Павел. Вступительное слово к публикации Е. Лапшиной> // Фома. 2011. № 6. С. 82.

Луценко Елена. «...И ощутить сиротство, как блаженство...» // Независимая газета - Exlibris. 2011. 17 марта.

Погорелая Елена. Наедине с пустотой. Этюды о женской любовной лирике трех поколений // Новый мир. 2007. № 11. С. 163-173.

Роднянская И. Новое свидетельство. Духовная поэзия. Россия. Конец XX - начало XXI века // Новый мир. 2011. № 3. С. 153-167.

Харитоновъ Евгений В. Рецензия на книгу Е. Лапшиной «В невесомой воде» > // Дети Ра. 2007. № 1-2. С. 130-132.

 

Bibliography

Kharitonov Evgeny V. Retsenziya na knigu E. Lapshinoy ‘V nevesomoy vode’> [Review of the Book by E. Lapshina In Gravity-Free Water>] // Deti Ra. 2007. Issues 1-2. P. 130-132.

Knizhnaya polka Andreya Korovina [Andrey Korovin’s Bookshelf] // Sovremennaya poeziya. 2007. Issue 1. P. 93-107.

Knizhnaya polka Dmitriya Polishchyuka [Dmitry Polishchyuk’s Bookshelf] // Noviy mir. 2005. Issue 8. P. 177-185.

Kryuchkov Pavel. Foreword to E. Lapshina’s publication> // Foma. 2011. Issue 6. P. 82.

Lutsenko Elena. ...I oshchutitsirotstvo, kak blazhenstvo...’ [‘...And feel the orphanage as the unearthly pleasure...’] // Nezavisimaya gazeta - Exlibris. 17 March, 2011.

Pogorelaya Elena. Naedine s pustotoy. Etyudy o zhenskoy lyubovnoy lirike trekh pokoleniy [Face to Face with Emptiness. Essays on Women’s Love Poetry of Three Generations] // Noviy mir. 2007. Issue 11. P. 163-173.

Rodnyanskaya I. Novoe svidetelstvo. Dukhovnaya poeziya. Rossiya. Konets XX - nachalo XXI veka [New Testimony. Spiritual Poetry. Russia. The Late 20th - Early 21st Century] // Noviy mir. 2011. Issue 3. P. 153-167.

 

С Н О С К И

[1] Три первые уже вряд ли доступны для публики: «Вымани ангела» (2005; совместно с О. Ивановой), «В невесомой воде» (2006); «Библиотечка поэзии» № 3 (Союз писателей Москвы, 2009); в четвертую - «Всякое дыхание» (2010) - вошли стихотворения более позднего и зрелого периода, и со времени ее выхода написано много нового, так что для полного представления об авторе стоит прочитать не только изданное в книге, но и опубликованное подборками в журналах «Октябрь», «Новый мир», «Дружба народов», «Арион», «Интерпоэзия» и других; совсем свежие стихи выкладываются на странице Лапшиной в Фейсбуке.

 

Версия для печати