Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 3

«Я смеюсь, потому что люблю...»

Беседу вела А. Жучкова

Литературное сегодня

 

 

Аннотация. В интервью современного прозаика А. Снегирева с литературным критиком, эссеистом А. Жучковой идет речь как о книгах и писательских проектах самого Снегирева, так и о ситуации в русской литературе начала XXI века вообще. Есть ли в ней место сегодня большому роману, как писать о «частной жизни» и что стоит за стилистическими экспериментами современных писателей - все эти темы подробно освещаются в представленном разговоре.

Ключевые слова: А. Снегирев, современная проза, писательское мастерство, современный русский роман.

 

Анна Владимировна ЖУЧКОВА, кандидат филологических наук, литературный критик, доцент кафедры русской и зарубежной литературы филологического факультета РУДН. Сфера научных интересов – современная литература, русская и зарубежная литература ХХ века, семантическая поэзия, психопоэтика. Автор книги «Магия поэтики О. Мандельштама» (2009), а также ряда статей по указанной проблематике.

 

Александр Владимирович СНЕГИРЕВ (1980), прозаик, лауреат нескольких литературных премий: «Дебют» (2005), «Венец» (2007), «Эврика» (2008), «Звездный билет» (2014), «Русский Букер» (за роман «Вера», 2015). Снегирева называют писателем-экспрессионистом, мастером эпатажа, автором парадоксальной, орнаментальной и символической прозы, а также представителем нового поколения российских писателей, которые отказываются от следования определенной традиции и идут путем экзистенциальной открытости.

 

 

- Победитель «Русского Букера» - 2015, объездивший за последний год всю Россию, местом интервью Александр Снегирев назначил Черемушкинский продуктовый рынок, средоточие цвета и запаха, услады чувств и небрежения духом...

- Я не случайно это место назначил. Я жил в этом районе до двадцати лет. И этот рынок на меня очень сильно повлиял. Здесь я понял, что рынок не хуже музея: ходишь, смотришь на все эти цвета, продукты, запахи - удивительно живописное, никогда не надоедающее зрелище. Ведь еда для тела ничем не отличается от еды для души. Я люблю рынки. Здесь мне комфортно. Не надо быть большим философом, чтобы понять, что в каждом человеке есть весь мир. В тебе, во мне и в этом айфоне есть все человечество. И рынок - прекрасный прообраз бытия.

- Не будет ли слишком приземленным сводить жизнь человечества к рынку? Не все время своего существования мы едим, находится место и для чего-то иного.

- Это вопрос твоего восприятия. И здесь находится место для чего-то иного. Когда мне было двенадцать лет, была прямо голодуха. Я занимался живописью и выколачивал периодически из своих родителей деньги на покупку фруктов для натюрмортов. В тот раз я просил, чтобы мне купили ананас. Есть я его не хотел, мне надо было его нарисовать. Мама пошла и все деньги свои отдала за ананас. При этом познакомилась с женщиной из Молдавии. У нее была сложная судьба, сын-инвалид и дочь, которая ей здесь помогала. Дочь занималась рисованием. Я довольно долго потом с ней общался, кисточки ей дарил... Так что вопрос духовности не напрямую зависит от видимых обстоятельств. Просто есть люди, отвечающие за разные стихии. Здесь люди находятся в условиях зарабатывания денег.

- Если рассматривать людей как представителей разных стихий или древних каст: земледельцы, воины, жрецы, правители, - к какому разряду ты относишь себя?

- Я жрец. С замашками правителя, земледельца и в последнюю очередь воина. Я люблю огород. На самом деле нуждаюсь в земле. Один раз в мае, в какой-то поездке, я испереживался страшно, что пропустил сезон посадок. Звонил отцу, чтобы он засадил грядки... Земля, конечно, успокаивает, но здесь кроется что-то еще. Мне кажется, что мы сегодня живем в эпоху возвращения к первобытному. Чтения вслух, которыми я активно занимаюсь, - это очень первобытная вещь: фактически ты стоишь на площади, на рыночной, кстати, площади, и пытаешься привлечь внимание неким повествованием.

В прошлом году на Даниловском рынке был устроен книжный фестиваль. В пустых местах между продуктовыми рядами и гурманскими лавками поставили стенды с книгами. Все происходило в обычном режиме: стоят стулья, микрофон работает, а вокруг торговцы ходят, люди выбирают еду. И у меня был час для импровизации. Ситуация просто патовая. Помню ощущение - капля пота стекает по лбу. И начинаю рассказывать первое, что на ум пришло, вспоминаю вслух, как однажды на этом рынке моя мама купила маринованный арбуз. Удивительно, но под конец почти все стулья был заняты. Один из продавцов, кавказец в белом фартуке, постоял, постоял - и тоже присел послушать. Это очень подлинно. Парадокс нашего времени в том, что, войдя в ультрацифровую эпоху, когда все сделалось предельно неосязаемым, мы вдруг стали нуждаться в вещественных предметах: вот писатель, вот он рассказывает историю, а мы сидим слушаем. Мы утратили подлинность. Мы остро нуждаемся в вещественности.

В последние несколько месяцев я активно участвую в публичных литературных чтениях. Нас трое: Александр Цыпкин, Александр Маленков и я. Чтения называются «Беспринцыпные», потому что придумал их Цыпкин. Участие в чтениях и наблюдение того, как ежемесячно, а иногда и дважды в месяц, сто-двести человек покупают билеты, чтобы послушать литературу вслух, натолкнуло меня на одну мысль. Наступила эпоха постцифрового досуга и познания. Избыток виртуальности, которой перенасыщена повседневность, привел к тому, что мы стали нуждаться в материальном, архаичном, буквально как в кислороде. Кто бы мог подумать, что литературные чтения будут собирать полные залы? Тем не менее это так. Читатели нуждаются в живом, а не в цифровом и даже не в печатнобумажном слове, и в том, чтобы осязать автора, слышать его голос, видеть его живьем. Все это очень напоминает то, с чего литература началась, - Гомера, гусляров, трубадуров, уличных сказителей, в древние времена собиравших вокруг себя толпу на рыночной площади. Отличия только в декоративных элементах, суть та же. Удивительно, но цифровая эпоха очень быстро вернула весь мир к так называемому средневековью, а строго говоря - в куда более древние времена. Наш мир в одночасье оборатился к своему древнему состоянию, и это очень интересно.

- Если современность становится началом нового витка, возвращением к корням, то возникает проблема нового героя, героя эпического, воплощающего мораль всего народа?

- Мне кажется, герой никогда и не был потерян. Я тему поиска героя немного не понимаю. Мы невольно воспринимаем слово «герой» в контексте советской героики. А герой в мировой литературе может быть очень разным. Вспомни Одиссея. Очень спорный человек: он избегает встречи со своей женой, забивает на сына, который растет один; плавает по морям, мутит с какими-то женщинами. Далеко не все его деяния, по большому счету, можно назвать героическими. Но при этом он герой на все времена. Он настоящий человек.

Знаешь, кто герой, по моему мнению? Тот, кто справляется со своими внутренними демонами.

- Ради чего?

- Не ради чего. Смысла-то никакого в нашем существовании нет. Просто справляется. Ради победы над дьяволом в самом себе. Проще, намного проще, как мне кажется, бежать с гранатой под танк, чем победить собственных демонов внутри, вернуться к своей жене и своему ребенку. Поэтому все мужики и бегают с гранатами, это намного проще, прости господи, чем сидеть дома и каждый день менять пеленки, выслушивать какую-нибудь там Ксантиппу...

- Ты говоришь, что смысла в существовании нет, и тут же провозглашаешь христианскую идею - победу над дьяволом в самом себе.

- Я имею в виду, смысла нет в мирском, практическом понимании. Что бы мы ни делали, все обратится в прах. Дом я построил, но он сгорел, дерево посадил, но его срубили, а сын в могиле. Я такой судьбы не желал, так вышло. Я нахожусь там, куда не всем суждено при жизни добраться. Я подошел намного ближе, чем хотелось бы, к смерти. Не в том смысле, что вот-вот умру, а в том, что столкнулся с ней близко. Я очень хорошо знаю, что впереди, и не обманываю ни себя, ни читателей. Но другое дело, что все вещи, предметы, мысли излучают волны. А волны бессмертны, бесконечны, они будут вечно лететь в пространстве. Так что все, что мы делаем, весь мир наш - бессмертен, вечен. Причем в абсолютно материальном, научном смысле слова. Такой вот парадокс.

На мой взгляд, наш путь в том, чтобы понять, что смысла нет, - и делать свое дело. Намного проще быть, условно говоря, хорошим, зная, что после смерти тебе воздастся. А если понять, что ни хрена не произойдет, что станешь травой, едой, тыквой, - и не пойти вразнос - вот это проявление духовного величия. Впрочем, в духовном смысле я все же рассчитываю быть волной. Хотя можно и тыквой...

Недавно я думал о композиции любого рассказа. Существует не так уж много вариантов, я часто пользуюсь одним из них. Композицию эту можно сравнить с боксерской стратегией, когда один боксер как бы поддается, ведет себя неактивно - и вся инициатива у его противника. А потом, ближе к концу, первый боксер наносит один точный удар, и его противник, который думал, что уже победил, начинает шататься, после чего первый боксер наносит второй удар - и соперник падает. Так и рассказ: сначала идет ровное повествование, затем, ближе к финалу, происходит нечто, открывается некий факт, короче, случается что-то, переворачивающее повествование с ног на голову, отрезвляющее читателя, а затем, после серии точных фраз и событий, сообщается еще что-то. Иногда одно слово, что повергает читателя в нокаут, в катарсис, в то состояние, которое нельзя описать однозначно, после которого ты не будешь прежним.

Жизнь - это созерцание огромной волны, которая идет на тебя, и ты понимаешь, что спастись не получится. Можешь метаться, совершенно тщетно, а можешь расслабиться, восхищаясь ее красотой и мощью, принимая величие мира, который вот-вот тебя поглотит и одновременно примет в свои объятия. Каждый из нас является частью этого мира, и каждый из нас однажды вернется в его лоно, чтобы потом снова воспрянуть, - и так бесконечное количество раз.

- Одним из расхожих определений твоего творчества является утверждение, что ты пишешь «о любви». Роман Сенчин, например, скептически отзывался о литераторах, которые далеки «от нерва сегодняшней жизни, все в любви своей...». Это так?

- Не совсем. Я говорил, что пишу о сексе и смерти. Издательство однажды попросило переделать «секс» в «любовь», а «смерть» в «боль». Получился слоган в духе Стаса Михайлова. На самом деле я пишу только о счастье. Просто для меня счастье - это не только полный желудок и мягкое кресло. Хотя и это тоже. Подлинное счастье обретаешь, пройдя через страдания, через боль и смерть. Только такое счастье подлинно ценно. Именно таким счастьем были счастливы те, кто прошел Великую Отечественную. Грязные, израненные, лишившиеся всего люди, победившие невероятной ценой. Это и есть мои герои.

Мне в последнее время кажется... Странно прозвучит, но мне кажется, что война - это форма проявления любви. Когда уровень страстей накаляется до такой степени, что нужна война. Интересно наблюдать отношения между народами, между которыми была война, даже самая страшная, - обычно отношения потом хорошие. Это выплеск страсти. Если вознестись над человечеством как единым организмом, то война - всего лишь бытовая ссора: сначала пели, потом подрались, потом помирились. Понятно, что отдельные люди гибнут, и это страшно. Но так и в теле гибнут отдельные клетки при драке. В нас есть духовное и материальное. И материальное требует крови. Даже если пытаться жить лишь духовным - мы все равно кого-то убьем. Комара, например. Или вирус. Или мы вирус, или вирус нас.

Цепь смертей и рождений настолько сложно устроена, что ее прерывать бессмысленно. В этом суть мира. Это не значит, что нужно стремиться к убийству. Но говорить, что это неестественно, - просто неправда.

- А к чему следует стремиться?

- К тому, чтобы быть самим собой.

- Александр Агеев считал, что в 1970-е годы у нашего народа впервые появилось понятие «частная жизнь», то есть жизнь, не зависимая от какой-либо общественной идеологии. И когда я сегодня спрашиваю студентов, как живет их поколение, они отвечают: «Мы живем для себя». В вашем с Ольгой Столповской фильме «Год литературы» и в своих книгах ты тоже показываешь лишь «частную жизнь»?

- Да. Но через эту частную жизнь невольно все равно выходишь на планетарный масштаб. Потому что у нас в России нет частной жизни, нет буржуазной удовлетворенности бытом как бытием. Поэтому, кстати, интересно быть писателем в России. Волей или неволей твоя частная жизнь все равно станет поводом для размышлений о судьбе родины и человечества. Живешь, например, никого не трогаешь, обустраиваешь свой садик, и тут тебе говорят: через твой дом пройдет дорога. И ты сразу становишься участником жизни государства. Это классическая история так называемого маленького человека в России. Илья Муромец лежал, лежал - а потом к нему что-то пришло. И рано или поздно это нечто приходит к каждому. И ты становишься на путь героя, путь, который однажды может сделать тебя богом.

- Что значит быть богом?

- Быть богом - это, наверное, довести до абсолютной чистоты путь к самому себе. Если мы очищаемся от шелухи различных иллюзий - догматов воспитания, общественных норм, страхов, - тогда мы приближаемся к самим себе и состоянию бога.

- Допустим, ты ощутил себя богом. А в чем функция бога? Что делает бог?

- Став самим собой, ты делаешь то, что ты должен делать. Каждый бог делает свое: бог музыки дарит людям великолепные звуки, бог любви - любовь, бог войны - войну, бог нежных прикосновений - дарит нежные прикосновения; каждый свое. Каждый является покровителем определенной стихии.

Богом может стать каждый. Надо просто следовать своему призванию и идти по этому пути до конца, не сворачивая и не отступая. Рецепт прост, но исполнить его трудно. Исполняя свое предназначение, каким бы оно ни было, мы перестаем быть людьми и превращаемся в стихии. Стать стихией и означает - стать богом.

- Какую часть твоей личной вселенной занимает творчество?

- Очень большую. Наверное, я даже не смогу разделить творчество и жизнь. Я и есть литература. Я это не разделяю. Думаю, любой человек, который занимается чем-то по призванию, ответит то же самое. Это вопрос отношения к миру. Получения удовольствия от жизни. Когда я пишу, то пребываю в сексуальном возбуждении. Это заводит. Больше или меньше, но всегда... Я даже пытался понять, в чем причина: в том, что у меня в текстах немало сексуальных аллюзий, или просто меня возбуждает литературная работа? Разобраться не смог. Короче, предупреждаю, что все мною написанное написано в состояние сексуального возбуждения, а иногда и перевозбуждения. Так что основной инстинкт и литература для меня неразделимы.

Я всегда писал и до сих пор пишу от руки. Шариковой ручкой в блокнотах. (Достает и показывает, действительно, исписанные от руки блокнот и толстую тетрадь. Почерк ясный, открытый, округлый, свободный.) Долгие годы я был верен блокнотам «Молескин», карманным малышам и толстым настольным тетрадям, мне нравились их странички цвета слоновой кости и приятные на ощупь обложки. Теперь я стал всеяден. Белая бумага и глянцевые обложки случайных рекламных блокнотов не останавливают меня.

Рукописная работа по старинке вовсе не является проявлением вычурной позы или снобизма, просто мое вдохновение как-то связано с правой рукой. Иногда я даже писать не успеваю, мысли опережают. Для меня творчество - процесс прежде всего чувственный. Я пишу, ощущая жизнь, в трансе - когда чувствую наполненность жизнью и удовольствие от этой полноты, - и передаю это бумаге. Часто мне приходят фразы и мысли на грани сна и реальности, я записываю и потом с удивлением обнаруживаю, что фразы и мысли эти точны и необходимы.

- Когда ты понял, что хочешь писать? Ведь по образованию ты архитектор и политолог?

- В детстве все началось. После посещения Дома-музея Толстого я запомнил его кабинет и корешки книг и решил вести дневник, как Толстой. Этот дневник до сих пор сохранился. И когда я впервые поехал за границу, в семнадцать лет, мама сказала: записывай, потом будет интересно вспомнить. Я записывал - и увлекся. А однажды понял, что написал практически рассказ. «Выборы» он называется. Никуда не стремился его отдавать. Я просто пытался зафиксировать удовольствие, которое получал от происходящего. Такая красота - и ее надо передать и поделиться, это такое же непосредственное удовольствие, как желание сфотографировать закат.

- А потом, когда перечитывал, ты ощущал снова эту радость?

- Да, я часто перечитываю и ощущаю до сих пор. Хотя раньше писал просто, по наитию, без замысловатых конструкций, длинных фраз и излишних красивостей.

- Как ты сегодня работаешь над языком, стилем?

- Стараюсь избегать профессиональных навыков, приходящих с годами. Сначала я писал просто, как самоучка. Потом многому научился и стал, иногда неуместно, усложнять тексты. Теперь стремлюсь обратно к простоте. Я сравниваю текст с архитектурой, со стройкой. Текст и дом - это одно и то же. Везде нужен фундамент и везде нужна внятная планировка. Так вышло, что я немного разбираюсь в стройке. И вот что я скажу: устройство любого дома и любого текста совершенно одинаково. Обоим нужен фундамент: в тексте - это мысль, суть высказывания. Обоим нужен каркас: в тексте это структура, сюжет, что угодно, что держит текст; оба нуждаются в декоре, который одновременно может и должен нести технические функции: колонны поддерживают крышу, красивые слова и метафоры работают на замысел, тащат вперед сюжет.

На первое место я ставлю не красоту фразы, а ее функциональное удобство. Чтобы, как и в доме, читателю было понятно и удобно в тексте. Чтобы он не натыкался на странные углы и чуланы. А удобство - это простота, простые фразы. При этом форма может быть разная, потому что форма отражает смыслы, которых множество. Смыслы какие хочешь, такие и нужно вкладывать. В литературе, как и в стройке, есть прием, когда видны все провода, трубы и опорные конструкции. В архитектуре ярким примером является Центр Помпиду в Париже, где все подобные элементы вынесены на фасады. Откуда в нас страсть прятать механизм, не понимаю. Например, мы не видим, как работают сантехники, электрики, как отдыхают дворники, мы не видим кочегаров, которые в поте лица подбрасывают уголь в топки нашего корабля. Не видим и не хотим видеть. Не видим то, что течет по трубам, не видим отходов - только готовый продукт, парадная картинка. Что это за страх? Страх перед сутью, перед тайной, отвращение перед устройством самих себя? Ведь снаружи мы славные, благоухающие, а внутри, сами понимаете. Ни в коем случае нельзя красоту жизни, состоящую в ее сложности, подменять декором. Если вокруг сплошные завитушки - все сыплется.

Когда я написал «Веру», книга была почти в два раза больше, 12 авторских листов. Я подумал: «Ничего себе, я написал большую книгу!» И приступил к редактированию. После чего осталось 7 авторских листов. Это, кстати, мой «золотой стандарт» - что бы я ни писал, цикл рассказов или роман, - получается примерно 7 авторских листов. Сокращал я «Веру» в основном за счет так называемой красоты: перегруженные слова, длинные фразы, излишня витиеватость. Может, я даже перебрал с сокращениями, теперь там бешеная плотность какая-то.

Для меня одним из литературных ориентиров является Библия. Там мне очень нравится спрессованность событий, огромная жизненная плотность: абзац - целая история.

- Юрий Буйда на встрече со студентами МГУ сказал, что работает над фразой с точки зрения ее информативности: «Переписываешь фразу до тех пор, пока не будешь уверен, что тебя поймут». Если ты пишешь в «медийном трансе», то видишь ли читателя на том конце?

- О читателе на том конце я не думаю, потому что пишу для себя. Я читатель. Хотя косвенно я думаю о людях, потому что я такой же человек, как и все. Как довести фразу до идеала - есть рецепт очень простой. Во-первых, надо писать от руки, потому что когда перепечатываешь, то меняется угол зрения и сразу много мусора уходит из фразы. Это процесс очень сильной редактуры. А второй этап - это чтение вслух. Когда ты читаешь вслух, и не как пономарь, а с интонациями, по-человечески, а лучше кому-нибудь, то видишь сразу все косяки текста. И тот, кому ты читаешь, может даже ни слова не сказать, но ты сам будешь понимать через какую-то энергию: это работает, это не работает. Поэтому я люблю публичные чтения, я прямо редактирую свои тексты в процессе: вот эта фраза лишняя абсолютно, зачем она. Она не нужна, она пустая, ничего не дает. Не то чтобы люди не смеются или не плачут, а просто лишняя. Или, наоборот, вот здесь чего-то не хватает, мелочи какой-то, типа «ну а».

- То есть ты сознательно выстраиваешь ритм прозы?

- Конечно. Дмитрий Быков говорил, что сегодня проза приближается к стиху. Мне это понятно и близко.

- Ты редактируешь свои книги после выхода?

- Да, все свои книги редактирую после выхода.

Вот на днях забрал авторские экземпляры и взял в руки новое переиздание «Нефтяной Венеры».

«Нефтяная Венера» - очень важная для меня вещь. После нее меня стали замечать, после нее стали обвинять в расчетливости, «Нефтяная Венера» едва не получила «Национальный бестселлер».

Одним словом, именно «Нефтяная Венера» ввела меня в условный предбанник условного статуса «современный писатель».

Писал я эту книгу в 2007-2008 годах. Вела меня страшная боль и невозможность обо всем этом не рассказать. Ориентировался я на близкую мне тогдашнему незамысловатую кинодраматургию и парадоксальную шкалу ценностей, когда вроде смешно - и одновременно рыдать хочется.

В итоге получилась довольно ядреная субстанция, которую высоколобые очкарики не смогли втиснуть ни в один из своих ящичков и потому предпочли повесить на меня ярлык бойкого мальчишки, решившего подзаработать и прославиться. Это ж насколько надо не понимать реалии нашего книжного рынка, чтобы думать, что книга общим тиражом 15 000 может сделать тебя богачом.

Книгой я был недоволен сразу после ее появления в магазинах. Я вычеркивал, вписывал и вклеивал целые «простыни», всего одна-единственная страница осталась нетронутой. Только железная выдержка редактора удержала ее от жестокого убийства молодого писателя.

После той фундаментальной правки я редактировал «Венеру» еще дважды. Сначала перед тем, как передать ее французским переводчикам. Французы поменяли название, взяв фразу из текста: «Я смеюсь, потому что люблю тебя». Прекрасный, очень точный выбор.

Третий и последний раз я отредактировал «Венеру» минувшей весной, специально для свежего переиздания.

Работать с этой книгой мне чрезвычайно трудно. Во-первых, там столько настоящего, что мое сердце не выдерживает. Во-вторых, сейчас я написал бы все настолько по-другому, что буквально истекал кровью, уточняя старый текст. Не переписывая, а именно уточняя, вычищая сор, заостряя смыслы, но не перестраивая книгу фундаментально.

Есть только две книги, которые я не читал после выхода. Ни разу. Это «Тщеславие» и «Вера».

- Тоже «Веру» не любишь?

- Почему же, я ее люблю. Просто тяжело ее читать. Она очень много для меня значит. Пока не чувствую необходимости и не чувствую силы в себе. Она очень концентрированная, насыщенная. В «Вере» проговариваются, отчасти вскользь, очень важные для нас для всех вещи. Они очень проблемные, поэтому не хочется о них говорить. Их там много, весь текст из этого состоит. Только из этого. И надежды в конце как бы никакой нет. Поэтому роман воспринимается как тяжелый. Потому что мы хотим, невольно и вольно, какого-то убаюкивания, так называемого позитива, света в конце туннеля. Мы просто хотим сытно есть и сладко спать. Но я по своему опыту знаю, что серьезные вещи мы получаем, только пройдя путь лишений и утрат. Вера этот путь проходит. Она выкарабкалась из шизофренической иллюзии, вернулась к себе, получила ребенка - по-моему, это очень неплохо.

Обретая ребенка после общения с многочисленными мужчинами, неспособными сделать ее беременной, Вера становится счастливой. Это мое мнение как автора книги. Моя позиция. Только такое счастье подлинно ценно. Момент зачатия, конечно, жуткий. Но он символический. Это вообще символический текст. И несмотря на концентрированность социальных и личностных проблем, в «Вере» много красоты. Настоящая красота - это не пухлые губы и длинные ноги, это гармония, баланс разнонаправленных сил и стремлений.

Например, «Анну Каренину» можно воспринимать совершенно по-разному, можно восхищаться действиями героини или осуждать ее. В этом и состоит предназначение литературного произведения - быть наполненным жизнью, ее разнонаправленными и гармонично сочетающимися стремлениями и токами.

- Кто-нибудь из твоего окружения любит «Веру»? кто-нибудь сказал про нее: «замечательная книга»?

- Да, говорили. Многие люди. Хотя скорее незнакомые. А из окружения - Валерия Пустовая, например.

Александр Кабаков недавно мне сказал: «“Вера” - это как маленькая операция без наркоза». Хорошее сравнение. Один читатель сопоставил мои тексты с картинами Брейгеля. Поверхностный наблюдатель скажет, что Брейгель насмехался над людьми, а он просто любил любые проявления человечности. Да и вообще, в мировом искусстве полно произведений, состоящих исключительно из страданий. А изображения Христа на кресте? Строго говоря, это просто пытка. Мы смотрим, как человек мучительно умирает.

Мое восприятие жизни таково, что я во всем вижу повод для восхищения. Красота же во всем может проявляться. Красота, строго говоря, это что? Это гармония. А гармония может быть в чем угодно. Гармония цвета, гармония образа. Парадокс нашей жизни в том, что она красива в каждую минуту. Это правда так. На кладбище бывает очень смешно, а в загсе грустно. Жизнь очень парадоксальна.

Поэтому не надо зацикливаться на привязке к нашему уюту и буржуазному пониманию красоты. Кстати, Валерия Пустовая высказала очень интересную мысль: есть всего два вида литературы - литература о духе и литература о выживании. Литература о выживании - это про разных героев, которые борются, строго говоря, за еду. Большая часть хорошей литературы - пересечение первого и второго. А есть литература именно о духе, когда для героя интереснее всего путь духа. Но в человеке дух не существует вне тела. Поэтому через телесные страдания дух живет и развивается. Вопрос о выживании, как быть крутым мужиком, - эта литература мне неинтересна, и в жизни мне это неинтересно. Интересно быть крутым мужиком с точки зрения духа.

- А Вера?

- Вера как раз идет по пути духа. Как в Помпеях восстанавливают тела по пустотам, так и Вера возникает из окружающей атмосферы. Она как бы такое тело, возникающее из среды. Но, преодолевая эту пустоту, Вера обретает себя и ребенка: новую вселенную, новую жизнь...

Мы здесь, в этом мире, вообще не совсем понятно, зачем нужны. Ну так уж вышло. Мы оказались здесь. Как десантников высаживают на незнакомую территорию, обозначив предварительно задачу, так мы здесь высажены. Задача нам до конца не ясна. Командиры про нас забыли, но мы должны оставаться десантниками. Каждую секунду делать выбор: быть десантниками или стать людоедами. Не терять себя. Это созвучно смыслу жизни - оставаться собой.

- Что для тебя - быть собой?

- Я могу быть разным. Мечтаю быть мужественным героем, таким как Джеймс Бонд, сохраняющим присутствие духа и полное самообладание в любой ситуации. А на деле часто бываю слабым, трусливым, истеричным. Последнее время я начал чувствовать в себе, своих поступках или мыслях влияние родственников. Например, я чувствую в себе деда по отцовской линии. Он вышел в отставку в должности заместителя министра СССР. Дед до самого конца был человеком железным, не из таких людей, которые как-то устраиваются в жизни и устраивают своих детей. Он начинал еще в 1930-е, и это было совсем другое сознание. Я до сих пор ощущаю его влияние, и все больше - эти черты железного человека в себе.

- Владимир Новиков считает, что сегодня есть только два писателя, обладающих позитивным юмором (именно юмором, не иронией и не сатирой): В. Попов и А. Снегирев. Как тебе удается при описании, по сути, свинцовых мерзостей жизни сохранять не только чувство юмора, но и его жизнеутверждающую направленность?

- Я не боюсь быть смешным. Слабым, не брутальным. И мой герой не боится быть смешным и жалким. Мой герой смеется над самим собой или над парадоксами окружающей действительности, которых много - только умей замечать. Венедикт Ерофеев написал о состоянии ничтожности очень точную вещь. Только в жалком состоянии похмелья, будучи малодушным и ничтожным, человек становится по-настоящему человеком, самим собой, без лишних надстроек, гордыни и самости: «Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости». В момент «ничтожности», молчания Эго и растворения в мире человек приближается к состоянию бога.

- Какое влияние на твою жизнь оказало получение премии «Русский Букер»?

- Я рад, что получил эту премию вовремя. Не раньше, потому что избежал искушения возгордиться. И не позже, потому что признание, дающее определенное спокойствие, должно приходить вовремя. Более всего изменилось отношение ко мне людей. Некоторые перестали здороваться. Некоторые, наоборот, стали бояться, что я не захочу теперь здороваться с ними. Так все это неожиданно и одновременно старо как мир.

С другой стороны, появилось новое искушение: думаешь, что теперь вроде как надо написать что-то посерьезнее предыдущих книг, оправдать гордое звание лауреата и оказанную мне честь. Чувство ложно понятной ответственности - один из главных врагов искусства, скольких оно сгубило. Оно меня тоже слегка тревожит, но, к счастью, не особенно.

- Кого бы ты назвал своими литературными собратьями?

- Мне нравится кое-что у А. Козловой, ценю рассказы А. Секисова и К. Рябова. Анатолий Гаврилов хорош, у Сенчина есть стоящие вещи. У Прилепина некоторые рассказы нравятся, у А. Иличевского, у А. Ганиевой. Да много у нас отличных современных молодых писателей. Вообще, у писателей не принято друг друга хвалить. Обычно хвалят или союзников, или тех, кого считают слабее, чтобы сформировать вокруг себя круг бездарей и блистать среди них.

- А вообще, какой формат произведения ты считаешь адекватным сегодняшнему дню? Отвечает ли этому формату молодая современная проза?

- Мне кажется, писать сегодня описательный роман с завязкой, развитием действия, кульминацией и развязкой, может быть, и целесообразно с точки зрения завоевания литературных премий и продаж, но с точки зрения соразмерности эпохе сродни созданию в наши дни... военного дирижабля, пусть и красиво оснащенного.

Как и жизнь, художественное произведение должно быть многозначно и противоречиво, должно содержать множество трактовок и ракурсов понимания. Литература не учит и не дает ответов. Если она чему и учит, так это полноценному, бесстрашному восприятию жизни. Текст, который дает ответ, - это инструкция для бытового прибора. Литературный текст не дает ответов, а ставит вопрос. То же самое с моралью. Нужда читателя в морали лишь говорит о его, читательской, слабости, духовной неустойчивости. Я сам бываю в таких состояниях, но понимаю отчетливо, что литература, содержащая так называемую мораль, опять же относится скорее к инструктажу. Лично мне нужна литература о человеке, а человек изначальный, созданный Богом, знает одну мораль - подлинную, изначальную. Все остальное - цивилизационная надстройка. Мне наша эпоха еще и потому интересна, что мы возвращаемся к корням, к античности, как я часто говорю, и в вопросах морали тоже. Это ни хорошо, ни плохо, это просто данность, и я с этим работаю.

Любая концепция противоречит жизни. Задумывая произведение, я, конечно, выстраиваю план. Но очень часто, почти всегда, в процессе работы жизнь может позвать в иную сторону - и я отказываюсь от изначального плана, чтобы идти за жизнью, за текстом, уловить и передать эти едва заметные, но важнейшие дуновения. Писатель, на мой взгляд, не анализирует и не формирует, а угадывает действительность. Так гениальный политик, интуитивно чувствуя желания народных масс, дает соответствующий приказ за секунду до начала движения - и народ как бы повинуется его «воле».

Задача литературы в том, что она позволяет принимать жизнь такой, как она есть. Я не против, если книга обнадеживает, демонстрирует свет в конце туннеля и пробивает на слезы счастья, но, по-моему, у литературы есть и другая, куда более важная, задача. Литература должна показывать всю иррациональную, парадоксальную, неподвластную нашему пониманию красоту мира. Наш мир устроен без всякого добра и зла, без всей этой понятийной мишуры, которой мы его наделили. Нам, людям, все что тепло и сытно, - добро, а если наш домик разрушился - значит, зло. Но ведь это не так. Одному хорошо одно, другому другое, а что хорошо каким-нибудь морским котикам или королевским пингвинам, нам вообще до конца неясно и не волнует нас это особо. Короче, мне тот писатель интересен, который не обслуживанием занимается, не сервисную убаюкивающую литературу сочиняет, а кто постоянно будит, пробуждает ото сна. Такие книги мне самому нравятся, и писать я стараюсь именно такие.

- Написал ли ты свою главную книгу?

- Еще нет. И я, наверное, не хотел бы никогда написать так называемую главную книгу. Главная книга предусматривает конечность, подразумевает некую вершину, по достижении которой тебе предстоит только спуск. А я бы хотел не прекращать движения ни на минуту. Чтобы не было никакого конца, никакого итога. Писать все лучше, писать по-разному - и никакой «главной» книги.

 

 

Версия для печати