Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 2

Возможность другого Рейна

 

Аннотация. В статье, посвященной поэтике Е. Рейна, рассматривается символический аспект его творчества, варьирующийся в зависимости от жанра, в котором написано то или иное рейновское стихотворение. По мысли автора, традиционные координаты акмеизма, в которых с легкой руки И. Бродского принято рассматривать поэзию Рейна, верны в случае исторической элегии, но не подходят для анализа его текстов, созданных в других жанрах, и не исчерпывают поэтической философии Рейна.

Ключевые слова: Е. Рейн, современная поэзия, лирические жанры, элегия, баллада, романс, символ.

 

Владимир Иванович КОЗЛОВ, литературный критик, доктор филологических наук, главный редактор поэтического журнала «Prosodia». Сфера научных интересов - русская поэзия XIX-XXI веков, современная литература, теория литературы. Автор книг: «Здание лирики. Архитектоника мира лирического произведения» (2009), книги «Русская элегия неканонического периода: очерки типологии и истории» (2012), а также множества статей по указанной проблематике.

 

 

Не слишком преувеличу, если скажу, что только к восьмидесятилетию большого поэта Евгения Рейна в стане пишущих о поэзии зародилось некое подобие дискуссии о природе творчества юбиляра. Увы, но о поэте, а главное - о его стихах написано очень немного, что отчасти объясняется его поздним выходом из кругов сугубо внутрилитературных к массовому читателю - выходом в тот переломный момент, когда последний начал стремительно терять «в значении и теле». В суждениях о поэтике Рейна, как кажется, сформировалась колея восприятия, углубление которой все более отдаляет нас от возможности увидеть другой образ поэта и его поэтики. А дискуссия позволяет несколько усложнить представление о предмете.

Вместе с литературоведом и критиком И. Шайтановым мне довелось выступать на конференции, посвященной юбилею поэта. Евгений Рейн лично слушал и комментировал выступления - и, прямо скажем, атмосфера к дискуссиям не располагала: слушать поэта было интереснее, чем отстаивать нюансы в споре с коллегами. Но дискутировать было о чем.

Некоторое время назад я писал большую статью о поэзии Рейна [Козлов], предлагая взглянуть на ее природу несколько иначе - обратить внимание на то, какую важную роль в этих стихах играют несколько образов-символов. Играют в то время, когда именно символов мы и не ждем от такого «прозаичного» поэта, как Рейн. Игорь Шайтанов в своем выступлении, опубликованном в том же номере, на эту попытку отреагировал - отмел мою версию в одно касание, чтобы больше к ней не возвращаться. И Бог бы с ней, если б речь не шла о том, как именно мы воспринимаем поэта. Будучи уверенным, что без некоторых «ключей» Евгения Рейна не понять, я хотел бы развить свою мысль и о другом Рейне высказаться несколько определенней.

И. Шайтанов, начиная свои рассуждения, ссылается на известную заметку Л. Лосева «Яблоко Рейна», в которой автор восхищается тем, как «огруглость», физическую полноту фрукта старший поэт передает самим звуком строки со смещенным ударением: «онО былО желтО» [Лосев: 346]. Эту же нацеленность поэта на передачу самой вещественности отмечал и И. Бродский, писавший, что стихотворение Рейна на 80% состоит из существительных и имен собственных. При этом именно Бродский первый охарактеризовал своего друга как элегического поэта - точнее, «элегического урбаниста» [Бродский: 147]. Уже в пятнадцатилетней давности заметке об очередной рейновской книге Шайтанов попытался отрефлексировать это парадоксальное сочетание вещественности и элегичности, понять, «почему для его элегий достаточно существительных»: «На эпитет часто не остается времени, его едва хватает на то, чтобы припомнить, назвать» [Шайтанов: 501]. В недавнем высказывании исследователь возвращается к аргументации этой необычной формулы лирики Рейна, ссылаясь на статью Г. Кнабе о двух ипостасях памяти: «мнемэ» - способность хранить в памяти - и «анамнесис» - воспоминание, обогащение хранимой памяти личным опытом. Это различение действительно позволяет уточнить наше понимание природы поэтического элегизма Рейна. Его память старается сохранить места, людей и обстоятельства в первозданном, наполненном самым сиюминутным смыслом виде. И приводимые примеры прекрасно эту мысль иллюстрируют.

С подобной линией прочтения поэзии Рейна вообще трудно спорить - она в самом деле позволяет зафиксировать ключевую интенцию поэта. Придраться в этой концепции можно только к одному: она не описывает всего Рейна.

Более того, она описывает прежде всего модель исторической элегии у поэта. Как только мы берем другие жанры, картина становится сложнее. Приведу те примеры, которые показывают необходимость других «ключей».

Вспомним знаменитое стихотворение «Мост лейтенанта Шмидта», начинающее почти все книги избранного Евгения Рейна (например, «Имена мостов» (1984), «Арка над водой» (2001):

 

Закат над широкой рекою

И город на том берегу

Исполнены жизнью такою,

Что я объяснить не могу.

Пешком возвращаясь с прогулки,

Гляжу на огни и дома,

Но ключик от этой шкатулки

Найти не хватает ума.

Подумать - Васильевский остров

Так близко - достанешь рукой!

Но, скрытен, как будто подросток,

Он что-то таит за рекой.

И желтое небо заката

Тревожно, и так же почти

Неясным волненьем объята

Душа на обратном пути.

Но ведь неспроста, не впустую

Я с этим живу и умру;

Какую-то тайну простую

Я чувствую здесь на ветру.

Мелькают трамвайные числа

У площади на вираже.

Не знаю названья и смысла,

Но что-то понятно уже...

 

Первым делом можно обратить внимание на то, что здесь вовсе не задействован мотив памяти, на котором строится элегия историческая. Далее - очевидно, что вся «вещественность», несмотря на то, что стихотворение называется именем собственным, на самом деле остается на заднем плане лирического сюжета. «Закат» здесь лишь постольку имеет значение, поскольку он «исполнен жизнью такою, / Что я объяснить не могу». А упомянутый мост и вовсе только случайная точка, в которой совершилось прикосновение к «тайне». Васильевский остров, который, казалось бы, перед глазами, - «скрытен», что-то «таит». Зато в центре - некая тайная нота, превращающая картину настоящего в «шкатулку», «ключик» от которой найти невозможно. Эту тайну предстоит переживать и с нею умереть. В русской поэзии есть традиция элегии, модель которой обыгрывает на уровне поэтики музыкальное, гармоническое начало, чья природа метафизична, иррациональна, внеположна здешнему миру. И Рейн очевидным образом с этой традицией работает.

Баллады Рейна переполнены необязательными и очень конкретными деталями, но зачастую в них находится место персонажу, играющему совершенно особую роль. Согласно балладному канону, в котором должно иметь место пересечение границы между мирами, у Рейна обязательно кто-то примеряет на себя роль посланца того, непознаваемого мира. Вот отрывок из «Баллады ночного звонка»:

 

В этой старой квартире, где я жил так давно,

провести две недели было мне суждено.

Средь зеркал ее мутных, непонятных картин,

между битых амуров так и жил я один.

Газ отсвечивал дико, чай на кухне кипел,

заводил я пластинку, голос ангельский пел.

Изгибался он плавно, и стоял, и кружил,

а на третьем куплете я пластинку глушил.

И не ждал ничего я, ничего, ничего!

Приходил и ложился на диван ночевать.

Но однажды под утро зазвонил телефон,

и дышал кто-то смутно, и безмолвствовал он.

Я услышал, как провод лениво шипел

и ту самую песенку голос запел.

И была пополам - ни жива, ни мертва -

песня с третьим куплетом, допетым едва.

 

До самого конца этот сюжет развивается именно как балладный, значит, при прочтении мы должны вооружиться жанровым «ключом». Поскольку ничего из того, что было описано применительно к поэтике Рейна, в этом стихотворении нет. А если и есть, то - на заднем плане. А на первом - этот неожиданный, потусторонний, пугающий голос, который поет песню до самого конца, - и это что-то должно значить. Стихотворение заставляет читателя фиксировать специфическую жанровую сюжетику, приспосабливаться к ее логике.

И еще один пример - отрывок стихотворения «Человек из бара»:

 

Никому я не пара.

Что друзья и семья!

Человеком из бара

я считаю себя.

По мостам и по кольцам,

по торцам и мостам

одинаково скользко

в этом месте и там.

Наливай мне скорее

двадцать раз двадцать грамм,

пожилого еврея

развали пополам.

 

У Рейна много разного рода песенок, стихотворений-мелодий, близких городским романсам. В них на первом плане - сама мелодичность, а образы - стерты, развеществлены, сюжеты - типовые, жанровые, не претендующие на оригинальность. За эти «безделки» поэта можно критиковать, а можно и увидеть, насколько они органичны в его художественном мире, в котором сама мелодия - невыразимая ценность. Вернее, ценность, указывающая на нечто невыразимое.

Литературный цех, нужно сказать, довольно скептически относится к таким стихам, но их ни в коем случае нельзя выключать из рассмотрения, если мы хотим что-то понять о Рейне. Это, безусловно, безделки, но они не бессмысленны. Они в самом элементарном и простом виде разыгрывают музыкальное упоение, которому не нужно сложностей. И это - ценность в поэтике Рейна. Мелодия воспевает сюжет - это почему-то перестало ощущаться цехом, но для поэта, по-моему, это очень важно, иначе он не писал бы таких стихов в таком количестве. Ярко выраженное музыкальное начало позволяет не слишком концентрироваться на логике развития образа, давать его крупными мазками. А тень этого мелодизма падает и на другие рейновские стихи.

Все это - примеры, приоткрывающие другого Рейна, еще не очень известного нам. Для него нужен другой язык описания, другая степень погружения. За каждым примером - жанровый ряд, и не каждого ряда мы имели возможность здесь коснуться.

 

Евгений Рейн не тот автор, для понимания которого достаточно одного «ключа». Как всякий большой поэт, он чуток к самым разным поэтическим традициям, он легко их подхватывает и делает «своими». Попытки вписать поэта в акмеизм [Королева] или символизм на входе сужают кругозор наблюдающего - и всего поэта он уже не увидит. Рейн не является поэтом-символистом, но он развивает несколько поэтических традиций, в которых именно символы оказываются главным конструктивным элементом. Этих символов в его творчестве не так много, но они мощно и разнообразно проработаны, их присутствие мы можем наблюдать даже в самых прозаических - «акмеистических» - вещах. «Музыка»-«поэзия»-«жизнь» - трехглавый, но по сути единый символ гармонии! - это основная преображающая сила в творчестве Рейна. Без нее «проза» не дотянулась бы до поэзии, ибо «проза» попросту неинтересна без перспективы преображения. Как неинтересен и голый символ, который не прошел «путем зерна», не пропущен через прозу, не заземлен в повседневности. Если мы не увидим у Рейна символов, мы не поймем, зачем ему нужна вся эта «проза» - зачем вообще ее помнить?

Символ - который, повторюсь, по большому счету один - задает вертикаль его художественного мира. И каждый жанр, используемый поэтом, имеет свое место на этой вертикали, сюжетика каждого жанра имеет собственную формулу гармоничного сопряжения этих условных «верха» и «низа».

Большой поэт невозможен без собственной драматургии - и об этом сказано пока очень мало. Важно увидеть в творчестве поэта нерв - усилие баланса между музыкой и жизнью. Чуть провал в сторону жизни - и мы получаем порой невозможные поэмы, повествование, которое, как порой кажется, продолжается просто потому, что не может найти выхода. Взлет в небеса - и перед нами какие-то беззаботные мелодические трели, песенки, кажущиеся банальностью, полные общих мест. Чистая музыка оказывается так же губительна для поэзии, как и внезапная запертость в мире вещей. Рейн - поэт, балансирующий на грани между ними.

«Я хорошо помню, как Ахматова с очевидной продуманностью сказала: “Вы думаете, я, акмеистка, не знаю, что последней, действительно великой идеей в русской поэзии был символизм”. Вот и сейчас, уже после авангарда и Бродского, после всего, я думаю точно так же», - Евгений Рейн написал это в предисловии «От автора» к книге 2013 года «Лабиринт» [Рейн: 9]. Именно стихи заставляют верить сказанному поэтом - и не абсолютизировать эти слова, опять же помня о том, что этот поэт сложнее, чем может показаться.

 

 

Литература

Бродский И. Трагический элегик // Сочинения Иосифа Бродского. Т. 7. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. С. 147-156.

Козлов В. И. Спасительный символизм Евгения Рейна // Prosodia. 2014. № 1. С. 81-101.

Королева Н. «Последний акмеист»: Евгений Рейн // Вопросы литературы. 2005. № 6. С. 60-80.

Лосев Л. Яблоко Рейна // Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М.: Новое издательство, 2010. С. 345-349.

Рейн Е. Лабиринт. СПб.: Лениздат, 2013.

Шайтанов И. О. Формула лирики. Элегичен ли Евгений Рейн? // Шайтанов И. О. Дело вкуса. Книга о современной поэзии. М.: Время, 2007. С. 491-504.

 

 

Bibliography

Brodsky J. Tragicheskiy elegik [A Tragic Elegiac Poet] // The Works of Joseph Brodsky. Vol. 7. St. Petersburg: Pushkinskiy fond, 2001. P. 147-156.

Koroleva N.Posledniy akmeist’: Evgeny Rein [‘The Last Acmeist’: Evgeny Rein] // Voprosy literatury. 2005. Issue 6. P. 60-80.

Kozlov V. I. Spasitelniy simvolizm Evgeniya Reina [Evgeny Rein’s Redemptive Symbolism] // Prosodia. 2014. Issue 1. P. 81-101.

Losev L. Yabloko Reina [Rein’s Apple] // Losev L. Meandr: Memuarnaya proza [Meander: Memoir Prose]. Moscow: Novoe izdatelstvo, 2010. P. 345-349.

Rein E. Labirint [The Labyrinth]. St. Petersburg: Lenizdat, 2013.

Shaytanov I. O. Formula liriki. Elegichen li Evgeny Rein? [The Formula of Lyrics. Is Evgeny Rein Elegiac?] // Shaytanov I. O. Delo vkusa. Kniga o sovremennoy poezii [A Matter of Taste. A Book on Modern Poetry]. Moscow: Vremya, 2007. P. 491-504.

 

 

Версия для печати