Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 2

Гражданин убегающий

 

 

Аннотация. Статья посвящена интерпретации романа А. Иванова «Ненастье», большинством критиков истолкованного как документальное воспроизведение криминальных разборок лихих 1990-х. В фокусе внимания автора оказывается символистская составляющая романа, восходящего к традиции модернистской прозы начала XX века и - в частности - к «Доктору Живаго» Б. Пастернака, в диалоге с которым и написан ивановский роман.

Ключевые слова: А. Иванов, Б. Пастернак, символистский роман, роман-послание.

 

Елена Алексеевна ПОГОРЕЛАЯ, кандидат филологических наук, литературовед, литературный критик, научный сотрудник кафедры русской и зарубежной литературы РУДН. Сфера научных интересов - русская поэзия XX-XXI веков, современная русская литература, возрастная психология и педагогика. Автор ряда статей о творчестве русских писателей и поэтов конца XX - начала XXI века, в том числе И. Бродского, Л. Лосева, Б. Слуцкого и др.

 

 

Премиальный цикл 2016 года помимо прочего запомнился двумя своеобразными «сюжетами неуспеха».

Первый - невключение в шорт-листы двух крупнейших прозаических премий - «Большая книга» и «Русский Букер» - романа С. Кузнецова «Калейдоскоп: расходные материалы», по поводу чего выразили запоздалое сожаление не только литературные критики-наблюдатели, но и сами члены букеровского жюри.

Второй - невручение «Большой книги» роману А. Иванова «Ненастье», который вплоть до декабря 2016 года безоговорочно числился в фаворитах.

Примечательно, что оба этих романа написаны в соответствии с центральной идеей современной литературы и обращены к осмыслению итогов советской эпохи. Однако - и, возможно, именно в этом причина их премиального неуспеха - форма «Ненастья» и «Калейдоскопа» радикально отличается от привычных нам форм подведения итогов, будь то эпический нарратив (см. «Возвращение в Египет» В. Шарова), семейная сага («Лестница Якова» Л. Улицкой) или опрокинутая в прошлое ретроспекция («Зимняя дорога» Л. Юзефовича). «Калейдоскоп» Кузнецова представляет собой роман-коллаж, смонтированный с помощью клиповой техники многоуровневого компьютерного квеста; «Ненастье» Иванова - роман-символ, роман-послание, восходящий к традиции символистской прозы начала XX века и явственно ориентированный на нобелевского «Доктора Живаго» Б. Пастернака.

Как мне кажется, именно об этой попытке Иванова вслед Пастернаку написать послесловие уже не к Серебряному веку русской культуры, а к «человеческому проекту» культуры советской и постсоветской и стоит сейчас говорить.

На фоне затяжной прозы 2010-х роман А. Иванова «Ненастье» выделяется как спортсмен-олимпиец среди марафонцев-любителей. Молниеносна завязка - рисковое ограбление инкассаторского фургона водителем, ветераном-афганцем; блестяще продумана композиция - от 1984-го и 2008-го навстречу друг другу летят временные потоки, чтобы столкнуться и полыхнуть взрывами в 1990-х; кинематографически узнаваемы типажи - пламенный вождь «афганского братства» Сергей Лихолетов, качок Бычегор, майор Щебетовский - винтик некогда всесильной Конторы, а ныне - обыкновенный «терпила», как презрительно именует его ставленник уже нового века, хипстерствующий милиционер Дибич... Бронебойное повествование боевика перебивается фирменными ивановскими - индустриальными и не только - пейзажами, среди которых особенно запоминается пристальное описание созвездий, сияющих одинаково как над жарким Афганистаном, так и над провинциальным российским Батуевым. Видимо, это сделано не без умысла, ибо где звездное небо над головой, там и нравственный закон внутри нас, а именно об этом законе и о том, к чему приводит его нарушение, написан роман.

Собственно, с нарушения «Ненастье» и начинается, причем за основу сюжета берется реальная криминальная хроника. «25 июня 2009 года в Перми состоялось аналогичное “ограбление века”. Инкассатор Александр Шурман 1973 года рождения совершил нападение на спецфургон Сбербанка и похитил около 250 миллионов рублей. Шурмана быстро поймали и дали 8 лет тюрьмы. “Но роман не про деньги и не про криминал, а про ненастье в душе”, - заранее предупреждает читателя автор...» [Секретов: 168] Фамилия «Шурман» в транскрипции Иванова дает имя Герман, отсюда и прозвище - Немец, и весь впечатляющий спектр ассоциаций, нанизанных на значение имени и фамилии протагониста. Герой, всю свою жизнь подчиняющийся воле более сильных людей, обстоятельств и прочее, на излете 2000-х наконец-то решается на поступок - и фокус внимания смещается с броских монументальных фигур, напоминающих то советское прошлое, то эпоху лихих 1990-х, на мерцающую фигуру Неволина, рядового водителя, через все исторические пороги перебирающегося в общем потоке.

В сущности, Герман Неволин - классический для Иванова типаж под условным названием «гражданин убегающий» (в данном случае - убегающий в прямом смысле, с украденными миллионами); но Герман Неволин - еще и новое воплощение пастернаковского Живаго, отсюда его невоенная, рядовая профессия. Живаго у Пастернака - врач, в пореволюционные годы избавленный от необходимости убивать, хотя принужденный присутствовать при раздувании мирового пожара. Неволин у Иванова - водитель, человек неприметный, но одинаково нужный и в агонизирующие 1980-е, и в поворотные 1990-е, и в тучные нулевые. Примечательно, что все герои того или иного периода сходят (или - чаще всего - их уносят) со сцены, а молчаливый Немец всегда остается в строю.

Само персонажное построение «Ненастья» воспроизводит привычную ивановскую формулу, где непременно наличествуют герой, одолевающий морок лихолетья, его чуждый рефлексии противник и героиня, закованная неведомым роком. Лузер географ и альфа-самец Будкин в «Географе...», созерцатель князь Михаил и бесстрашный хумляльт кан Асыка в «Сердце Пармы», свободный художник Моржов и чиновник Манжетов в «Блуде и МУДО», московский студент Кирилл и деревенский быдлан, дембель Леха, в «Псоглавцах»... О героинях и говорить нечего: женщины в ивановских романах всегда одинаковы и одержимы - что средневековая ламия Тичерть, что изнасилованная псоглавцами Лиза; что вогулка Бойтэ, что Танюша Куделина, чья колдовская фамилия вкупе со сквозным ивановским сравнением со Спящей царевной настойчиво актуализирует в памяти пастернаковское: «Торжественное затишье, / Оправленное в резьбу, / Похоже на четверостишье / О спящей царевне в гробу». То есть привычное для Иванова композиционное построение в «Ненастье» прослаивается пастернаковским планом, в большом нарративе начала XXI века, разумеется, приобретающим новую смысловую окраску.

Вот только какую?

О Пастернаке в «Ненастье» напоминает практически все - начиная от стихотворения, которое зубрит Танюша-школьница в рабочем кабинете Лихолетова: «Свеча горела на столе, свеча горела...», и заканчивая прямыми метафорическими и персонажными соответствиями. Не говоря уже о том, что все эти рябящие в глазах второстепенные лица: Зюмбиловы, Моторкины, Спасенкины, Ковылкины и Колодкины - не могут не вызвать в сознании тяжеловесную ономастику Пастернака. Да и семантическая функция у них сходная: причудливые, неестественно вывернутые имена пастернаковских персонажей свидетельствовали о непознаваемости, неразгаданности разворошенной революционным пожаром России; пародийные и похожие на кликухи криминальных шестерок фамилии ивановских второстепенных героев указывают на вырождение породы, изношенность социальных и исторических механизмов в России периода 1990-х. Глобальные бытийственные вопросы начала XX века в конце его оборачиваются обыденными вопросами выживания - должно быть, поэтому ключевые для пастернаковского романа любовный конфликт и борьба вокруг женщины у Иванова оказываются переосмыслены в экономическо-социальном ключе.

Танюша Куделина, чей светлый образ в романе отягощен тройной дозой ударного символизма (чего стоит только пушкинско-пастернаковское имя Татьяна при отчестве Ярославна!); Танюша, принадлежавшая то вождю 1990-х, то мелкому офисному клерку - герою 2000-х, в современной реальности, увы, фигура второстепенная. Интересы действующих лиц сосредоточены на другом - деньги и власть. Новых Стрельникова и Комаровского притягивает уже не манящая Лара (хотя Иванов все-таки заставляет Танюшиного любовника Лихолетова учуять в пятнадцатилетней девочке «тонкий горький вкус: не зная, как это назвать, он угадал непреходящее девичество будущей Вечной Невесты...»), а прозаический Шпальный рынок, за обладание акциями которого и разыгрывается то хитроумная подковерная, то откровенно кровавая, смертоубийственная борьба.

Стихийная барахолка на заре перестройки, пространство безудержной и беззаконной купли-продажи на пике лихих 1990-х, элитный торговый комплекс в стабильных 2000-х, - Шпальный рынок прозрачно олицетворяет идею постсоветской России:

 

Георгий Николаевич выключил в кабинете свет и неторопливо подошел к окну <...> Поодаль дрожит целое озеро света: там идут круглосуточные работы, гудят бензовозы, двигаются краны: это строятся новые мегамоллы «АШАН», «IKEA» и «METRO». Здесь, в районе Шпального поселка (вместо его трущоб уже стояли кварталы таунхаусов) на окраине города Батуева, формировался мощнейший торговый узел.

А Георгий Николаевич помнил тут щитовые бараки с говноварнями наркобарыг, заброшенные котлованы, куда скидывали городской мусор, заросли кустов, где плечевые проститутки наскоро сосали дальнобойщикам. На огромном пустыре вдоль железнодорожной насыпи топтались тысячи «челноков», и «Коминтерн» решил <...> загнать их в недостроенный товарный терминал станции Батуев-Сортировочная.

 

«Ненастье» фактически начинается тем, как Союз ветеранов-афганцев громит самопальную барахолку, и вплоть до конца эта сцена остается одной из сильнейших в романе. В торговых рядах сталкиваются пожилая учительница, как будто бы сошедшая со страниц книг С. Алексиевич («Я же... Я же их в школе читать-писать учила... А они меня бьют...»), и молодой неформал из рождающегося «поколения русского рока»; криминальный афганец Быченко и мелкие оптовые торговцы, выброшенные 1990-ми из советской разъезженной колеи. Вот и получается, что все основные действующие силы современной России крутятся именно в этом - торговом - пространстве; тем более что Танюша, Вечная женственность, на излете XX века оказывается бесплодной, а обладание рынком приносит весьма и весьма неплохие плоды.

На фоне безудержной рыночной вакханалии отчетливее проступают прежние пастернаковские типажи. Сергей Лихолетов, бравый комсомолец и предприимчивый предводитель афганцев, - разумеется, новый Стрельников: показательно, что именно ему изначально принадлежала Танюша. Щебетовский самой своей фамилией, а также облеченностью властью напоминает о Комаровском. Место татарина Галиуллина занимает калмык Гайдаржи - и, в принципе, даже в убийце Басунове можно при желании найти черты Ливерия Микулицына с его одержимостью бесом насилия. Но Басунов, несмотря на такую же явную одержимость, в «Ненастье» - не главный герой и не главный злодей. Против Неволина и всех прочих героев романа играет не Басунов, а история.

История позднесоветской и постсоветской России прописана у Иванова не документально, а символически, и в этом его символизме куда больше горечи, нежели в самых кровавых разборках афганской братвы. Иванов создал вовсе не документальный роман о лихих 1990-х, как настойчиво утверждают рецензенты (см., например: [Корнейчук]). Иванов создал роман символистский, восходящий к канону Серебряного века, отсюда и его прозрачные параллели, и некоторые сюжетные неувязки, и подмеченные профессионалами криминально-военные недостоверности. Но кому сейчас придет в голову разбираться, насколько точно Пастернак передавал сцены революционных боев? Дело-то ведь не в них, а в зажженной свече, заснеженной старой усадьбе, покинутых детских игрушках, железной дороге... Нечто сходное происходит и с ивановским «Ненастьем». Что Шпальный рынок, политый кровью убитых девочек-продавщиц, что Афганистан, изображенный в духе рисованных на компьютере боевиков, что Индия, рай дауншифтеров, - все они у Иванова становятся символами, в чьих значениях читается наше сегодняшнее настоящее и общее прошлое.

Та же история - с бесплодием Танюши, которое в общем-то и оказывается причиной ограбления инкассаторского фургона. Причудливая - ивановская - логика ведет Германа от ощущения вины перед женой и желания отвезти ее в Индию, где она будет счастлива и без детей, до противозаконного поиска денег для этого путешествия. Красиво, но непонятно: если Герману «все равно, от кого», а Танюша готова пожертвовать всем ради каждого «встречного карапуза», что мешает бездетной и любящей паре оформить усыновление? Однако всякая логика тут заведомо проигрышна, главное - разгадать символ: время нулевых - время хотя и тучное, но бесплодное...

Может статься, бесплодно оно потому, что в 1990-е опять-таки оказался нарушен нравственный экзистенциальный закон «внутри нас»? И если так, то возможно ли сделанное исправить? В одном из нечастых своих интервью Иванов выражает надежду, что это исправление и искупление прошлого, способное вывести из ненастья, перестанет быть делом только частного человека:

 

Цивилизаторство - всегда дело государства. Народ не может цивилизовать себя сам, как первоклассник не может сам себя научить читать и писать. Если народ дичает и звереет, то это, конечно, беда народа, но вина государства...

В 1990-х государство отказалось от цивилизаторства <...> Но вот в нулевые можно было бы и доделать начатое дело, однако тут государство самоустранилось, хотя уже имело и опыт, и инструменты, и ресурсы. Проблемы просто залили незаработанным благополучием и всем стали внушать: нормалек, бабло побеждает зло! Ага. А сыр побеждает крыс.

Государственное цивилизаторство всегда строится по определенному проекту, пусть даже утопическому. Российская империя созидалась в расчете на конечное Царство Божье на земле. Советский Союз в итоге планировал построить коммунизм. Под эти форматы государство и проводило свою цивилизаторскую деятельность, как уж у него получалось. А какой проект предлагает нынешнее государство? Постиндустриальное общество? Но в российском изводе оно почему-то понимается лишь как общество потребления... [Алексей...]

 

Не возлагая на государство особых ожиданий, Иванов все же обращается к нему с «Ненастьем» как с посланием - подобно тому, как со своим «Доктором...» обращался к советскому оттепельному бытию Пастернак. Не случайно как в пастернаковском, так и в ивановском романе действует воплощение этого самого государства, невидимый покровитель героя, принадлежащий к числу сильных мира сего. По сути, Иванов договорил то, о чем аккуратно намекнул Пастернак: прошлое «обнулилось», проект частного человека закрылся; что же касается настоящего, то оно неизбежно оказывается связано с государством.

А какое государство, такие у него и герои.

Поэтому таинственный Евграф Живаго превратился в прозаического следователя Севу Дибича.

Вспомним одну из первых романных сцен, как будто бы проходных, но опять-таки явно отсвечивающих символизмом, - встречу Дибича и Щебетовского в ресторане:

 

- Мне, Женечка, яйцо пашот и паштет де кампань, к этому тосты и апельсиновый фреш... Георгий Николаевич, что посоветуете: шатобриан в панировке, утиную грудку магре или бланкет из телятины?

- Что вам угодно, Сева, - желчно ответил Щебетовский. - Мне овсянку и молоко <...> И две булочки тоже подогрейте.

 

Здесь можно попросту усмехнуться мастерской ивановской пародии на вышеупомянутое общество потребления, а можно вспомнить про символику еды в русской литературе - довольно известную лекцию на эту тему читал Д. Быков, подробно анализируя символические составляющие обеда Стивы и Левина в «Анне Карениной» (кстати, одном из самых отчетливо символистских романов в России). Впрочем, в нашем случае даже и без подробного анализа все понятно: время Лихолетова, Неволина и даже Щебетовского - кончилось. Наступило время таких, как Всеволод Дибич. Недаром же именно этот мажор и пижон, как презрительно именует его Щебетовский, в финале спасает Неволина, выстрелом в голову убивая опереточного злодея Басунова, и именно ему принадлежит проницательное замечание по поводу Германа, пойманного, но еще не открывшего свой тайник с миллионами: «Георгий Николаевич, обещаю вам - он выживет. Не волнуйтесь, я ничего не спрашивал. Уверен, он скажет. У меня есть ощущение, что ему уже не надо...»

Все верно - Герману-то не надо, но пригодится и Дибичу, и государству, которое представляет этот столь обаятельный, молодой и продвинутый мент.

Иванов, во всех своих прежних романах обращавшийся к теме частного человека (даже его любимый герой Михаил в «Сердце Пармы» - прежде всего человек, любящий и страдающий, а потом уже князь), в «Ненастье» заявляет амбициозный проект: создание романа идеологического, государственного, наделенного явной и четкой символикой, понятной не только привычной аудитории, но и потенциальному «электорату». Импульс, обретенный в «Ненастье», оказывается столь силен, что дает Иванову новый двухтомный «Тобол» (2016), роман-пеплум, посвященный едва ли не самому плодотворному государственному этапу в истории России - петровским преобразованиям. В «Тоболе» совершенно неожиданно для Иванова находится место привлекательным власть имущим героям - лукавому, но дерзновенному губернатору, самоотверженному митрополиту... К слову, именно митрополит Филофей, пастырь действительно мудрый и благочестивый, походя утверждает не только идею бессмертия души, но и идею непобедимости боговдохновенного русского самодержавия: «Сибирью владеет русский царь, а не хан бухарцев. Разве русский царь стал бы молиться слабому богу?»

«Ненастье» - роман о том, как гибнет частный человек, лишенный государственного костяка, в разверзшихся хлябях истории. «Тобол» - о том, как государственная идея пронизывает все уровни жизни частного человека; как, исполинская и чудовищная, будто собранный из костей остов мамонта, она тем не менее помогает ему устоять. Взятый Ивановым курс на государственную идеологию впечатляет и настораживает одновременно; главное, чтобы это писательское послание оказалось в итоге расслышано и расшифровано.

 

 

Литература

Алексей Иванов: «Солдатское братство стало частным бизнесом». Беседовала Е. Дьякова // Новая газета. 2015. 11 апреля.

Корнейчук Юрий. После перестройки // Октябрь. 2016. № 3. С. 131-135.

Секретов Станислав. Счастье (не) за горами // Дружба народов. 2015. № 9. С. 168-171.

 

Bibliography

Aleksey Ivanov: ‘Soldatskoe bratstvo stalo chastnym biznesom’ [‘Military Brotherhood Has Become a Business’]. Interviewer: E. Diakova // Novaya gazeta. 11 April, 2015.

Korneychuk Yury. Posle perestroyki [After Perestroika] // Oktyabr’. 2016. Issue 3. P. 131-135.

Sekretov Stanislav. Schastie (ne) za gorami [Happiness is (Not) Far Off] // Druzhba narodov. 2015. Issue 9. P. 168-171.

 

 

 

Версия для печати