Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 2

Цвет яблока, или Что помнит слово?

 

 

Аннотация. В статье И. Шайтанова оспаривается тезис критика В. Козлова о «символизме» Е. Рейна и утверждается предметное, «вещное» начало его поэзии. Поэтическая память Рейна - память не только вещественная, но и человечная, и именно это заставляет перечитывать сегодня его стихи.

Ключевые слова: Е. Рейн, современная поэзия, жанр, деталь.

 

Игорь Олегович ШАЙТАНОВ, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой сравнительной истории литератур ИФИ РГГУ, старший научный сотрудник РАНХиГС. Автор 30 книг и учебников, в том числе «Федор Иванович Тютчев: поэтическое открытие природы» (1998, 2004, 2006), «История зарубежной литературы. Эпоха Возрождения» (учебник для вузов в 2 тт., 2001), «Дело вкуса. Книга о современной поэзии» (2007), «Компаративистика и/или поэтика. Английские сюжеты глазами исторической поэтики» (2011), «Шекспир» (ЖЗЛ, 2013) и др.

 

 

Говорить о поэте в присутствии поэта - дело личное, поскольку обращаешься к живому человеку. А разговор в  университетских стенах может ли быть иным, чем академическим?

Ощущая этот жанровый диссонанс, я начну с мысли о том, что многое в филологическом исследовании поэзии по самому стилю и способу разговора бывает неприемлемым для поэта. Можно, конечно, пойти напролом, следуя известной шутке, что ученый, анатомирующий лягушку, не обязан советоваться с ней. Вот так, мол, и стиховед, исследующий природу стиха, не обязан принимать во внимание мнение его создателя.

И все-таки...

Поэт нередко острее и точнее рефлектирует природу своего творчества и его результат. Не говоря уже о том, что он обладает внутренним знанием истоков творчества. Я понимаю брезгливую ухмылку, порой пробегающую по лицу поэта по поводу навязываемой ему интертекстуальности («да я сроду не слышал об этих поэтах, которых мне предлагают в качестве источника»), или отмахивающийся жест в отношении вопроса «А в каком жанре вы пишете?».

Хотя в защиту исследователя скажу, что источники могут оставаться вне авторской рефлексии, а жанр - хочет того поэт или нет - присутствует в его сознании так же, как законы грамматики.

Поэта меньше, чем его исследователя, интересует строительный сор вокруг здания, а гораздо более - само уже возведенное сооружение. Потому относительно творческих источников, да и локализации конечного результата творчества в культурном пространстве, поэт и филолог не обязательно согласятся. Впрочем, разве в этом согласны между собой сами филологи?

Мне недавно пришлось прочесть большую статью, доказывающую, что Евгений Рейн - поэт-символист [Козлов]. Не спрашивая поэта (по причине, обозначенной выше), не соглашусь со своим собратом-филологом. Символист? Мне всегда казалось, что у Рейна иной способ смыслоизвлечения. Символист - это тот, для кого предмет - намек, указывающий в сторону смысла, даже если этот намек расцвечен, опредмечен, но все-таки смысл как бы парит над предметностью - как над реальностью жолтых окон у Блока.

У Рейна иначе - цвет, как и любая другая предметная характеристика, указывает прежде всего на самое себя, приглашает не отвлечься от своей сути, а погрузиться, пережить предмет как впечатление - как форму, вес в его тяжести, цвет в его наполненности.

Я позаимствовал название первой части своего доклада у автора послесловия к одной из новых книг Рейна, приглашающих к путешествию в XXI век, - «Память о путешествии» (М.: ГАЛАРТ, 2011) - у Льва Лосева. Он подробно вчитывается, вслушивается в четверостишие о яблоке, раскатившееся многократным оканьем («просторное, покатое, как лодка») и под конец резанувшее глаза своей - опять же закрепленной в окающем звуке - желтизной:

 

Оно пробило строй сосновых досок,

Замедлясь здесь, оно было желто.

 

Лосев комментирует текст: «Пробивая строку регулярного пятистопного ямба, как сосновый частокол, ядро яблока подтверждало свою округлость тремя ударными “о”: “онО былО желтО”. Когда Рейн читал эти стихи, он произносил “былО желтО” с окончательной непререкаемой интонацией» [Лосев: 346].

Я соглашусь с этим автором послесловия, как некогда в своей статье о Рейне согласился с другим автором предисловия - Иосифом Бродским. Вокруг Рейна звучит замечательный хор, изначально сопровождавший его, сложившийся в их общей юности.

Впрочем, к мнению друзей хочется не только присоединиться, но и добавить что-то, порой с вопросительной интонацией. Да, как сказал Бродский, Рейн - элегический поэт, в том смысле, что живущий и вдохновленный прежде всего памятью. Но при этом Бродский заметил, что поэзия Рейна живет и движется не прилагательными, а существительными. Значит, это какая-то особая элегия и особая память. ПАМЯТЬ в гораздо большей мере, чем элегическое ВОСПОМИНАНИЕ. Способность восстановить, как было, не задерживаясь на том, как вспомнилось. Сосредоточиваясь на предметности увиденного, а не на эмоциональном переживании дистанции, отделившей от прошлого.

Когда-то у Георгия Степановича Кнабе (в «Вопросах литературы», 2004, №1) была замечательная статья «Вторая память Мнемозины» о различии Мнемэ, способности «любого организма хранить вошедшую в него память», и Анамнесиса - воспоминания: «Оно хранит вошедшую в него информацию, но хранит ее так, что она постоянно пополняется и обогащается личным опытом...» [Кнабе: 4-5].

Равновесное сочетание этих двух сторон памяти характерно для богатой (классической) культуры. Другие эпохи - постмодерн прежде всего - смещают акцент на Анамнесис, теряя из виду сам предмет памяти, ценя лишь собственное отношение к нему, уже мифологизированному или вовсе преданному забвению.

Воспоминание у Рейна сопровождает зрительную память как эмоциональный тон, сопутствующий внятному образу, зрению, поименному окликанию:

 

Возвращайтесь, Дима и Ося тоже,

Мы вас встретим с Толей, хоть мы чужие.

Неужели все это было. Боже,

В Комарово ездили и дружили...

(«Прицел», 1984, «Мой лучший адресат»)

 

Назывательная клавиатура очень богата в стихах Рейна. Она скорее изобличает в нем не символиста, а акмеиста, ведущего нескончаемый разговор с культурой. Только если это и акмеизм, то особый - из другого времени, из другой среды (хотя изначально тоже петербургской) и с совершенно иным темпераментом - футуристическим/авангардным (добавлю - с бурлючьим рычаньем).

Да и культурное называние у Рейна другое. В основном он окликает в культуре то, что было/стало близким, личным, прожитым. Культура, быть может, и всемирная, но данная в переживании своего поколения и - еще ýже - своего круга. В нем, в этом кругу, все сошлось, или он, этот круг, здесь сошелся, обжился - и только обжитое принимает для них поэтическое и человеческое измерение.

В отличие от акмеистического именного и предметного ряда, воображение Рейна более всего будит не то, что экзотично, далеко и чаще всего недоступно, но то, что и в  своей далекости оказалось доступным или даже преломленным в бытовом опыте.

Если у Рейна поэма называется «Арарат», то можно поручиться, что библеизм возникнет здесь занесенным на эту вершину почти случайным жестом, а на ней самой усядутся плотно и со вкусом - своим кругом, поскольку «Арарат» - это название известного и шикарного в 1960-е годы московского ресторана на Неглинной. Туда, чужие в этой богатой толпе, зашли питерские приятели, прибывшие - особенно один из них, - чтобы уберечься, хотя уберечься уже «выше наших сил».

Этот приятель до конца повествовательного стихотворения остается безымянным, хотя и узнаваемым - даже портретно, - гонимый и предъотъездный:

 

На нем табачная простая «тройка» -

Пиджак. Жилет да итальянский галстук,

Что подарил я из последних сил.

 

Острый взгляд знатока моды определяет их собственное отличие от богатых завсегдатаев, одетых по советской моде тех лет:

 

Московские армяне - все в дакроне,

В австрийской обуви, а на груди - нейлон...

 

Совсем другая одежда на том, кого официант (по обычаю тех лет - по рейновским деталям можно писать историю повседневности) безапелляционно подсаживает за их столик, с кем они разопьют извлеченный им из резиновой сумки коньяк. Ашот из Дилижана... И как будто именно этого собеседника из простой жизни не хватало другу в том 1962-м, чтобы в нем самом проступило будущее:

 

И на лице чудесно проступает

Все то, что в нем таится:

Гениальность и будущее.

            Череп обтянулся

И заострились скулы, рот запал...

 

Но история не только о гениальном друге, но и о том случайно встреченном плохо одетом армянине среди нейлоновой советской роскоши, о котором вспомнил, уже на входе в метро, до этого остававшийся неназванным друг:

Вдруг Бродский произнес:

«Се человек

 

Здесь в заключительной строке дана детективная развязка/разгадка всей рассказанной истории в ее человеческом значении, произнесено имя друга. Евангельский финал подхватывает ветхозаветное название ресторана, замыкая историю с человеческой узнаваемой современностью.

О человеческом смысле того дела, которое зовется поэзией или литературой, теперь говорить не принято, почти неприлично (особенно в университетских стенах), ибо нарушает пристойность научного дискурса. Однако хочу (в качестве мотивировки ссылаясь на присутствие поэта) завершить именно на этой человеческой ноте, поскольку Евгений Рейн, безусловный мастер и учитель мастерства для многих поэтов, значителен старомодной (или вечной?) человечностью своей поэтической памяти. Именно она заставляет читать, перечитывать и любить его стихи.

 

 

Литература

Козлов В. И. Спасительный символизм Евгения Рейна // Prosodia. 2014. №1. С. 81-101.

Кнабе Г. С. Вторая память Мнемозины // Вопросы литературы. 2004. № 1. С. 3-24.

Лосев Л. Яблоко Рейна // Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М.: Новое издательство, 2010. С. 345-349.

 

 

Bibliography

Knabe G. S. Vtoraya pamyatMnemoziny [Mnemosyne’s Second Memory] // Knabe G. S. Derevo poznaniya i drevo zhizni [The Tree of Knowledge and the Tree of Life]. Moscow: RGGU, 2006. P. 3-24.

Kozlov V. I. Spasitelniy simvolizm Evgeniya Reina [Evgeny Rein’s Redemptive Symbolism] // Prosodia. 2014. Issue 1. P. 81-101.

Losev L. Yabloko Reina [Rein’s Apple] // Losev L. Meandr: Memuarnaya proza [Meander: Memoir Prose]. Moscow: Novoe izdatelstvo, 2010. P. 345-349.

 

Версия для печати