Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 1

Вакансия русской Уилсон

Дина Сабитова

 

Аннотация. В статье освещается творчество современной детской писательницы Д. Сабитовой в контексте отечественной детской прозы начала XXI века. Помимо собственно писательской биографии Сабитовой идет речь о проблематике современной литературы, адресованной школьникам и подросткам, о психологических, образных и сюжетных особенностях новых «семейных» книг, а также о перекличках между сабитовской прозой и прозой недавно открытого в России культового английского автора для подростков Ж. Уилсон.

Ключевые слова: Д. Сабитова, Ж. Уилсон, современная детская литература, подростковая проза, семейное чтение.

 

Елена Алексеевна ПОГОРЕЛАЯ, кандидат филологических наук,  литературный критик; научный сотрудник кафедры русской и зарубежной литературы РУДН. Сфера научных интересов - русская поэзия XX-XXI веков, современная русская литература, возрастная психология и педагогика. Автор ряда статей о творчестве русских писателей и поэтов конца XX - начала XXI века, в том числе И. Бродского, Л. Лосева, Б. Слуцкого и др.

 

 

Последнее десятилетие русская детская литература привлекает все большее - и читательское, и исследовательское - внимание.

Возможно, причина здесь в том, что после длительного периода, когда детской литературы в России фактически не было - «ни как свода текстов, входящих в круг детского чтения, ни как плеяды авторов, представляющих национальную литературу миру <...> ни как института, включающего в себя писательский, читательский и профессиональный исследовательский цеха» [Скаф: 148], - в этой области наступило-таки долгожданное обновление. А возможно, все дело в отчетливой вытесненности многих острых, болезненных современных проблем в сферу детского чтения, как будто бы взрослая литература заранее расписывается в неспособности их разрешить. В итоге такие насущные для теперешнего человека вопросы, как палитра межнациональных взаимоотношений, сословное и имущественное неравенство, нарастающая «советизация» общества, групповое взаимодействие, трансформации и особенности современной семьи и т. д., - освещаются не в «больших книгах» взрослых писателей, а в «Манюне» Н. Абгарян, в детских детективах (к сожалению, исчезнувшей с литературной сцены) А. Дробиной, в «Классе коррекции» и «Гвардии тревоги» К. Мурашовой, в дилогии «Живые и взрослые» С. Кузнецова, в стихах М. Рупасовой, в сказках Д. Сабитовой...

Все эти книги выделяются на фоне современной детской прозы, в массе своей хорошо разбирающейся в том, как ребенка развлечь и увлечь, но слабо справляющейся с задачей картирования мира, как детского, так и взрослого. Энциклопедии детской жизни - с типическими ситуациями, моделями поведения и алгоритмами поиска выхода в сложных случаях - у нас пока нет, а то, что осталось от советского прошлого: В. Драгунский для малышей, А. Гайдар для школьников и В. Крапивин для подростков, - апеллирует к соответствующей - советской - системе координат и ушедшим реалиям. Многочисленные популярные фэнтези этой задачи никак не решают, метафорические сказочные истории тоже скорее уводят ребенка в придуманную реальность, нежели помогают картировать настоящую... В общем, учитывая, что западная детская проза нащупала для себя именно этот «энциклопедический» вектор развития, вполне вероятно, что наша литература со временем тоже начнет туда двигаться; но что делать ребенку, стремящемуся «найти самого себя, свою нормальную жизнь в книге» [Сабитова] прямо сейчас?

Отчасти эту «энциклопедическую», путеводную роль делят между собой К. Мурашова и Д. Сабитова. Однако первую - как практикующего детского психолога - интересуют прежде всего подростковые реакции группирования и поведение подростка в условном «своем кругу», будь это маргинальная группа, от безысходности сколоченная девиантным беспризорником («Одно чудо на всю жизнь», 2010), или объединение новых тимуровцев под предводительством харизматичного компьютерного гения («Гвардия тревоги», 2008). Вторая же наиболее близко подходит к истории современной семьи, учитывая всю сложность ее ролевых трансформаций, сомнительность связи между поколениями, специфику «новых» сюжетов любви и потери, взросления и усыновления... Что касается последнего, то, по словам критиков, Дина Сабитова «фактически в одиночку разрабатывает темы сиротства, приемных детей и детских домов» [Скаф: 152]. Действительно, несмотря на все увеличивающееся внимание общества к этой теме и спрос на нее у читателей (а также на то, что в течение столетий героями самых востребованных детских книг становились именно приемные дети), из подобных «новинок» постсоветской литературы можно назвать разве что «Легкие горы» (2012) Т. Михеевой да все те же подростковые повести К. Мурашовой, самая жесткая из которых, «Полоса отчуждения», и вовсе была опубликована в 1991 году. В этой ситуации проза Сабитовой (при том, что на ее счету не так много написанных книг) не просто заполняет тематическую лакуну, но предлагает определенный смысловой ракурс - ведь, как сама она говорит в интервью, «я всегда стараюсь вывести сюжет в светлое русло, каким бы трагичным он изначально ни был: мне кажется, для ребенка важно ощущение стабильности мира, ему нужно знать, что все заканчивается хорошо» [Сабитова].

Сабитовские сказки и повести рассчитаны на самые разные уровни понимания семейной системы - от малышового («Сказки про Марту», 2011) до рефлектирующего подросткового («Три твоих имени», 2012). В случае Марты, рыжего озорного котенка, замечательно изображенного на рисунках Д. Герасимовой, все не только заканчивается, но и начинается хорошо:

 

Марта и ее мама сидят на теплом песке на берегу реки.

- Марта, не лезь одна в воду, - говорит мама. - Сейчас я еще почитаю немного, а потом мы с тобой поплаваем.

Марта согласна подождать. Тем более что и на берегу есть чем заняться.

Можно закапывать свои лапы в песок. А потом шевелить лапами, и песок будет рассыпаться.

Можно кувыркаться. Песок мягкий, не то что пол.

Можно пересыпать песок из лапы в лапу. И устраивать бурю в пустыне...

 

Не сразу, но разговор Марты с мамой заходит о том, как она появилась, и выясняется, что до безоблачного начала было еще кое-что:

 

- ...И мы пошли в дом котенка. Искать тебя <...> Это был специальный дом, где живут котята, которых пока еще не нашли их родители.

Марта очень взволнована.

- У кого же они родились, эти котята?

- У разных кошек.

- А потом эти котята все потерялись? И я потерялась, да?

- Ты нашлась, Марта.

 

Да, именно так. «Сказки про Марту» - это история не про потерянного, а про найденного котенка, про то, как все котята в конце концов обретают свое место в мире, на теплом песке рядом с мамой. Основная функция «Сказок...» - терапевтическая, не случайно они снабжены послесловием психолога, да и написаны в соответствии с популярным западным форматом психологической литературы, предлагающей читателю-ребенку некую ролевую модель, с которой можно было бы соотнести свою собственную историю. Пожалуй, если искать в литературе предшественников Сабитовой, то они обнаружатся не в отечественной, а в зарубежной традиции, и скорее всего - в детской прозе того направления, к которому примыкает культовая английская писательница Жаклин Уилсон.

На русском языке ее книги появились в начале 2000-х в серии «Мировой бестселлер для девочек», организованной издательством «Эксмо». Первая же повесть - «Разрисованная мама», признанная в Англии лучшей детской книгой 2000 года, - развернула подлинно шокирующий для русской аудитории визуальный и тематический ряд: приемные дети, трудные - и часто брошенные на произвол судьбы родителями - подростки, семейное насилие, мамы в мини-юбках и на высоченных каблуках, да еще и страдающие маниакально-депрессивным психозом... Впрочем, самое здесь непривычное для отечественного читателя - не предмет описания, а собственно «месседж» Уилсон, предпочитающей четкому дидактическому разделению на «черное»/«белое» пестрое многообразие оттенков. Поэтому и девочка-сирота, промышляющая квартирным грабежом, становится у нее социальным работником, специалистом по трудным подросткам («Девочка-находка», 2001); мисс Бриллиант, родившая пятерых дочерей от разных отцов, оказывается замечательной матерью («Бриллиантовые девочки», 2004); а муж - рок-звезда и жена - топ-модель, безжалостно встраивающие собственных детей в глянцевую картинку образцовой звездной семьи, несмотря на все публичные истерики и скандалы «для прессы» искренне любят друг друга и вырастили прекрасную дочь («Звездочка моя», 2007). Отсутствие эмоциональных ярлыков и создание определенного «объема взаимоотношений» («взрослые» сюжеты, увиденные глазами детей, придают уилсоновским книгам дополнительное смысловое измерение) притягивают к Уилсон читателей - невзирая на то, что реалии ее текстов кажутся нам непривычными, режущими русский глаз. Многое у Сабитовой - ближе, роднее, понятнее; но стремление рассказать о «неправильных» с точки зрения общества, нетипичных, неожиданных семьях в любом случае выглядит новым в пространстве отечественного детского чтения и недвусмысленно отсылает к романам Уилсон.

Их имена, как правило, объединяют в тематических подборках - таких как «Сироты в детской литературе» [Лукьянова] или «Тема усыновления в детской литературе» [Бухина]. Однако главное здесь не в тематике, а в той самой психологической нюансировке, в «энциклопедичности», «справочности» их прозы, позволяющей каждому из читателей найти в этом эмоциональном задачнике что-либо важное для себя самого.

При том что Сабитова уверена: «...на каком-то этапе ребенку важна “чистая литература”: есть добро - есть зло, есть правда - есть ложь. Полутона, конечно, должны появляться с возрастом, но изначально ребенок должен научиться различать чистые цвета...» [Сабитова], - ее книгам свойственна та же эмоциональная, психологическая спектральность, что и книгам Уилсон. Да и сами приемы организации текста подчас выдают их родство; нетрудно заметить, например, что повесть Сабитовой «Где нет зимы» (2011) начинается отзеркаливанием классического для Уилсон сюжета. Поздний вечер, дети дома одни, мама, давно уже находящаяся в пограничном состоянии сознания, снова ушла и не факт, что вернется... Разница в том, что уилсоновские девочки твердо знают, что именно с ними случится, если мать не придет: цепочка «явление социального работника - оформление в фостерную семью - лечение мамы и ее возможное восстановление в  правах» ими затвержена накрепко, тогда как русские осиротевшие дети знания об этих социальных и юридических тонкостях лишены:

 

Где-то раздаются шорохи и скрипы. В нашем доме всегда так, ведь он очень старый, ему уже лет сто. Развалюха, если честно. У нас даже газ не проведен, мы печку топим дровами. Я тут живу всю жизнь, мама тут жила всю жизнь и бабушка тоже...

Даже себе не хочу сознаваться, что сейчас эти звуки меня пугают. Хотя, может быть, в тишине стало бы еще страшнее.

Прошло уже три недели с того дня, как умерла бабушка. И каждый вечер мама уходит куда-то, оставляя нас с Гуль одних...

 

Через несколько дней в старый, одушевленный дом Павла и Гуль нагрянут социальные работники, соберут детям вещи похуже («- Может, им побольше одежды-то взять? <...> - Чтоб другие позавидовали? Да ну еще, лучше не рисковать. - А что, дети у вас в приюте воруют? - Да вы прямо не от мира сего, Анна Витальевна! И у вас воруют, и у нас воруют, давайте будем реалистами уже!»), оставят говорящую куклу Ляльку, сшитую бабушкой внучке в подарок, на подоконнике, а вместо нее возьмут девочке «глупую Барби», отправят брата с сестрой в приют, опечатают двери... Тогда и завяжется эта линия долгого поиска - поиска новой семьи для детей, а самое главное - поиска человека, в сердце которого «нет зимы» и который сумеет принять всю историю Павла и Гуль и оказаться ее равноправным участником.

Потому что история - была. Не только история трагического сиротства детей, но и история бабушки Шуры, непревзойденной портнихи, потерявшей в Отечественную войну двух детей-близнецов; история матери Соловьевой - художницы, о которой Шура порой говорит: «Знаешь, Лялька... Я не понимаю, зачем ей дети. Как-то так вышло, что они у нее есть - и такие чудесные. Но, кажется, ей в этой жизни нужно что-то совсем другое». История самой Ляльки - волшебной игрушки из фетра и крепдешина, своего рода «бабушкиного благословения», напоминающего о куколке Василисы и прочих архетипических вариантах «помощных существ». История старого дома, в котором живет домовой Аристарх и из которого не хочет уходить тринадцатилетний Павел, готовый ради возвращения туда терпеть даже корыстную тетку Любу, намеревающуюся присвоить себе их наследство: «Нас, Гуль, теперь никто не знает и никто не любит. Нам теперь с тобой прямая дорога в детский дом. Не знаю, как ты, а я хочу домой вернуться. Любой ценой. И эта тетка, если бы она поселилась с нами... - да пусть хоть ради дома, какая разница! Это был шанс...»

История в истории, многоплановость, ряд картин, открывающихся друг за другом, - вот отличительная сабитовская манера (недаром первая ее повесть, изданная в 2007-м и получившая премию «Заветная мечта», называется «Цирк в шкатулке»). Причем это верно не только для композиционного плана - как и в ряде романов Уилсон, каждая глава у Сабитовой в повестях «Где нет зимы» и «Три твоих имени» написана от лица одного из героев, - но и для содержательного. В отличие, например, от Крапивина, все герои которого предсказуемы и развиваются только в указанном автором направлении, Сабитова всегда оставляет зазор между нашими ожиданиями от персонажа и его подлинным внутренним «я». И вот уже мужественный добрый Павел предстает читателю максималистом не хуже знаменитого Гарри Поттера, а хорошая девочка Кира, отличница и честолюбица, оказывается начисто лишенной того, что в избытке есть и у маленькой Гуль, и у «неблагополучной» детдомовской Юшки. Того, что сейчас называется модным словом «эмпатия».

Эмпатия, то есть сочувствие, умение сопереживать, а порой просто слышать другого, - главное качество любимых героев Сабитовой. Она предлагает даже своего рода тест на эмпатию - сказочный и тем не менее знакомый всем детям, которые до определенного возраста спрашивают друг друга: «А ты тоже веришь, что игрушки живые?» Так и в повести «Где нет зимы» все герои, способные выходить на контакт с куклой Лялькой или - тем более - с домовым Аристархом Модестовичем, наделены этим даром сопереживания. И едва только мы слышим, как директор приюта «Светлый дом» перед разговором с потенциальным опекуном обращается к Ляльке: «Только веди себя тихо. К посетителям с разговорами не приставай», - мы понимаем, что для Павла и Гуль все закончится хорошо.

Некоторых критиков повести раздражала эта настойчиво проявляющаяся «волшебность», вмешательство сказочных сил в судьбу осиротевших детей[1]. Однако главным ее адресатам такое магическое мышление как раз таки свойственно; к тому же (в противовес жанру фэнтези и его производным) волшебство у Сабитовой не подчиняет реальность себе, а само подчиняется ей. Клоун может открыть волшебную шкатулку, предсказывающую будущее, лошадь может поговорить с королевой, домовой может позвать приемную маму на помощь, если у девочки аппендицит... Но вот справляться с бедой им придется самим.

И сабитовские герои - справляются.

Справляется Павел, сумевший убедить Миру, взявшую брата и сестру под опеку, перебраться в их сказочный дом. Справляется девочка Маргарита из повести «Три твоих имени» - пережившая гибель родных и предательство первых приемных родителей, трижды менявшая собственную судьбу, но не утратившая своей внутренней твердости и доброты. Справляется десятилетний мальчик Марик из «Цирка в шкатулке», первой, но в каком-то (может быть, жанровом?) смысле - самой удачной сабитовской повести, потому что именно в жанре сказки разговор о волнующих ее темах оказывается полнее и убедительнее всего.

В одной из бесед с читателями Сабитова признавалась:

 

Я хотела написать безопасную книгу. Где - на самом деле - все плохие только до того момента, пока не нашли свое дело в жизни, взрослые - не подлые, и рядом с ними ребенок чувствует себя в безопасности, ложные цели сменяются настоящими, любящие воссоединяются, больные дети не умирают, а из любимых лошадей не делают конскую колбасу. Потому что сказка ведь... [Дина Сабитова...]

 

Однако, несмотря на всю сказочную условность происходящего, по тексту рассыпаны узнаваемые приметы реального мира: клоун Перпендикуляр уходит из цирка на повышение в министерство культуры, принцессу Амелию запирают в комнате и лишают любых развлечений, пока «ее высочество занято выполнением задания по математике на лето», а на всех вещах мальчика Марика - от рюкзака до футболки - стоит «небольшой серый штампик»: «Приют „Яблоня“». Разумеется, из этого опостылевшего, пусть и образцового приюта Марик сбегает, чтобы обрести свой дом и семью в цирке «Каруселли», а заодно сделаться верным другом принцессе, в чьем образе ясно угадывается облик усердно развиваемого, но эмоционально заброшенного ребенка из «элитной» семьи:

 

Дело кончилось полным безобразием. Ида обнаружила, что, потеряв голову от гнева, вцепилась в плечи принцессы обеими руками так, что побелели костяшки пальцев, и трясет принцессу что есть силы, крича сдавленным тихим голосом в лицо дочери нечто ужасное.

Принцесса - маленькая упрямая дрянь, которая не ценит, что мать положила всю свою жизнь ради ее будущего! Судьба таких негодяек - мыть полы на вокзале! Впредь - строгий домашний арест до самой осени! И королева вообще жалеет, что у нее есть такая дочь, безответственная тупица!

При этих словах Амелия зарыдала и закрыла лицо ладонями.

Ида разжала руки, оттолкнув дочку, развернулась и в отчаянии вылетела из комнаты, захлопнув за собой дверь.

 

Как верно заметила одна из читательниц, «Цирк в шкатулке» - «настоящий справочник по проблемам между родителями и детьми, облаченный в сказочную форму» (http://www.labirint.ru/reviews/goods/176512/). Действительно, рассказывая историю подкидыша Марика, Сабитова дополняет и оттеняет ее историями как будто бы благополучных семейных детей - больной девочки Туськи, дочери помощника начальника полиции, и принцессы Амелии, оказавшейся жертвой детского травматического опыта ее собственной матери. И пусть все в итоге заканчивается хеппи-эндом: Туська выздоравливает, исцеленная старым купринским рецептом («надо, чтоб она что-либо захотела - и непременно, слышите? Во что бы то ни стало надо выполнить ее просьбу. Даже если девочка захочет луну с неба...»), сбежавшая в выдуманную реальность принцесса вновь возвращается в свою комнату, услышав материнскую колыбельную, а Марика усыновляют директор цирка и дрессировщица Казимира, - ясно, что этому хеппи-энду предшествует долгая внутренняя работа героев. Прежде всего - работа над тем, чтобы наконец-то стать взрослыми.

Речь, как ни странно, идет не о детях - они-то у Сабитовой ведут себя очень достойно и зрело, - а о тех, кто относится к старшему поколению. Взрослые в книгах Сабитовой - не менее значимые объекты авторского внимания, нежели дети, а родители для нее - не менее важная целевая аудитория, чем подрастающее поколение. Это опять-таки сближает ее прозу с прозой Уилсон, в чьих подростковых романах всегда появляется некто взрослый и сильный (чаще женщина, но порой, как в «Разрисованной маме», - мужчина, неожиданно найденный кровный отец), готовый взять на себя ответственность за стойкого, мужественного, но измученного ребенка. В русской детской литературе подобное - редкость; в большинстве случаев взрослые в ней - только функции, гайки сюжетного механизма, статисты, на фоне которых разыгрываются детские драмы. Русская детская проза, по крайней мере русская детская проза XX века, - всегда только детская проза, тогда как на Западе - и у Сабитовой! - мы имеем скорее семейный формат.

Беда в том, что на протяжении всего бытования советской литературы взрослые воспринимались как досадное формальное начало, некая руководящая, контролирующая инстанция. Взрослые были проводниками официальной идеологии, «контролерами», а не помощниками (вспомним хотя бы цензурную судьбу фадеевской «Молодой гвардии», по форме - типичного подросткового чтения). Подобное разграничение «детских» и «взрослых» ролей сохраняется и до сих пор; характерный пример здесь - уже упомянутые повести К. Мурашовой, в которых, несмотря на то что сам автор - представитель «помогающей профессии», не первое десятилетие работающий с детьми, настоящие взрослые просто отсутствуют. Во всяком случае, ни один из них не способен на то, что является само собой разумеющимся для подростка: «Жаль, что мы еще маленькие, - серьезно сказала Ира. - А то можно было бы Жеку усыновить» («Полоса отчуждения»). Так вот, в книгах Дины Сабитовой взрослые есть; другое дело, что для ее героев дорога к взрослению часто начинается с попытки понять своих собственных детей и помочь им.

Вообще, сабитовская проза исчерпывающе демонстрирует, как мало вокруг нас действительно взрослых людей. Можно ли, например, считать взрослой королеву Иду, неспособную забыть о собственном «недостойном» происхождении и безжалостно муштрующую свою дочь из страха перед пересудами подданных?[2] Или родного отца девочки Маргариты, готового при случае прочесть по-польски «Песни западных славян», но во всех своих бедах обвиняющего попивающую жену? Или дрессировщицу собачек мадемуазель Казимиру, которая, услышав близящиеся раскаты грозы, прячется в своем фургончике, затыкает уши ватой и, «забравшись под толстое одеяло с головой», включает фонарик и читает «старинные журналы по домоводству»? Впрочем, в критическую минуту Казимира справляется с собственным страхом, бежит на почту в грозу и получает там документы, необходимые для оформления опеки над мальчиком Мариком. Должно быть, именно за эту наконец наступившую взрослость героиня и получает награду - признание влюбленного в нее директора и привязанность Марика, которому она спела первую колыбельную в его жизни.

При этом в каждой сабитовской повести есть классический уилсоновский герой - не обязательно старший хронологически, но исполняющий ту самую архетипическую роль наставника, мудрого взрослого, оберегающего детей и порой позволяющего их родителям встретиться со своим внутренним детским «я». В «Цирке в шкатулке» это волшебница Эва, она же клоун Шкатулка, к которой приходят за помощью и мальчик-подкидыш, и гордая королева. В повести «Три твоих имени» - удочерившая Ритку Лида и отчасти, быть может, старуха Муратовна из первой, деревенской, части истории. В «Где нет зимы» эту роль делят Шура, хранительница старого дома, бабушка Павла и Гуль, и Мира, их приемная мать, чей образ - настоящая находка для современной, и не только детской, литературы. Да и для всей философии современного бытия, круто замешанного на критериях успешности и эффективности:

 

- ...А вы вообще парикмахер, а не ученый.

- Да при чем тут парикмахер?

- Да при том! - сердито сказал я.

Ну что такое парикмахер? Обслуживающий персонал. Какие у них, у парикмахеров, интересы? Сериалы да любовные романчики <...> Ничего подобного я говорить не собирался. Но Мира как-то - слово за слово - вытащила из меня все это.

Я думал - опять рассердится. А она начала смеяться.

- Дурачок ты, дурачок, - говорит. - Маленький еще дурачок, мусора в голове навалом. Подожди-ка минутку.

Принесла из своей комнаты папку.

- Вот, смотри, если тебе так важны бумажки с печатями!

И кладет передо мной картонную книжечку. А там написано, что Мира Александровна Гуренкова... названного университета... социологический факультет... Гербовая печать.

- А почему тогда вы парикмахером работаете?

- А нравится мне! - Мира пожала плечами. - Учиться на социолога было интересно, а потом...

- Парикмахером, что ли, интереснее? - хмыкнул я.

- И нечего хмыкать. Знаешь, как нудно жить, когда у тебя многомесячный проект - и психуешь ты из-за него, и сроки поджимают, а он все тянется, тянется <...> А у меня каждый день несколько раз - начатое и полностью завершенное дело. И красиво получается...

 

Здесь важно не только то, как реалистично, без всякой «развесистой клюквы», показаны отношения героини с приемным подростком, но и то, что Сабитова - опять же нетрадиционным для отечественной детской словесности способом - пытается усложнить детский мир, делая его частью общего мира, где неправы могут быть как взрослые, так и дети, где идеализация ребенка и его безусловная правота, столь характерная прежде всего для бунтарского подросткового чтения, тоже есть признак условных и заданных отношений. Хорошее напоминание интеллектуальному читателю-подростку, склонному навешивать на окружающих ярлыки и гордиться своей исключительностью перед, казалось бы, рядовым парикмахером!

Между прочим, парикмахер, как и портной, как и клоун - тоже преображающая профессия. Сабитовские настоящие взрослые преображают мир вокруг себя - увы, нередко сами оставаясь одинокими; не случайно именно бесприютная Эва острее всех чувствует детское одиночество Марика - и, успокаивая его, подбирает единственно правильные слова: «Все-таки мы взрослые, Марик. Мы что-нибудь придумаем, это я могу тебе обещать».

К сожалению, после выхода повести «Три твоих имени» в 2012-м новые книги Сабитовой то ли не пишутся, то ли не издаются. К сожалению - потому что сегодня потребность в хорошей не только детской, но и семейной литературе становится острой как никогда: слишком много серьезных, болезненных тем требуют нового осмысления, слишком велик риск разрыва между детско-родительскими поколениями, слишком редко находятся у них точки соприкосновения. Хорошо, если в числе этих точек соприкосновения окажется в скором времени новая повесть Сабитовой - тонкая, умная, не боящаяся злободневности, уилсоновская в лучшем смысле этого слова, то есть способная рассказать читающим ее детям и взрослым нечто важное друг о друге и о мире вокруг.

 

Литература

Бухина О. Обзор детской литературы от 27 августа 2015 года // Лиterraтура (электронный журнал). 2015. № 82. URL: http://literratura.org/issue_reviews/1354-obzor-detskoy-literatury-ot-270815.html.

Дина Сабитова. Цирк в шкатулке // Лабиринт. 2008. 13 сентября. URL: http://www.labirint.ru/news/4105/.

Лукьянова С. Сироты в детской литературе: от Диккенса до наших дней // URL: http://www.no-kidding.ru/orphans-in-childrens-literature-2/.V7b5UPmLTrc.

Маркова Д. Короткое детство // Вопросы литературы. 2012. № 5. С. 89-109.

Сабитова Д. Школьные навыки социализации могут пригодиться только в армии. Беседа с М. Скаф // Colta.ru. 2011. 2 ноября. URL: http://os.colta.ru/literature/events/details/31521?expand= yesexpand.

Скаф М. Новая детская литература // Октябрь. 2012. № 12. С. 148-154.

 

Bibliography

Bukhina Olga. Obzor detskoy literatury ot 27 avgusta 2015 goda [Children’s Literature Overview. 27 August, 2015] // Literratura. 2015. No. 82. URL: http://literratura.org/issue_ reviews/1354-obzor-detskoy-literatury-ot-270815.html.

Dina Sabitova. Tsirk v shkatulke [Circus in a Box] // Labirint. 13 September, 2008. URL: http://www.labirint.ru/news/4105/.

Lukyanova Svetlana. Siroty v detskoy literature: ot Dikkensa do nashikh dney [Orphans in Children’s Literature: from Dickens to  Nowadays] // URL: http://www.no-kidding.ru/orphans-in-childrens-literature-2/.V7b5UPmLTrc.

Markova Darya. Korotkoe detstvo [Short Childhood] // Voprosy literatury. 2012. Issue 5. P. 89-109.

Sabitova Dina. Shkolnie navyki sotsializatsii mogut prigodit’sya tolko v armii. Beseda s M. Skaf [School Socialization Skills Can Only Be Useful in the Army. Interview with M. Scaf] // Colta.ru. 2 November, 2011. URL: http://os.colta.ru/literature/events/details/31521? expand= yesexpand.

Skaf Maria. Novaya detskaya literatura [New Children’s Literature] // Oktyabr’. 2012. Issue 12. P. 148-154.

 

С Н О С К И

[1] «Впервые я почувствовала сильную досаду <...> когда у Сабитовой в истории подростка Павла и первоклашки Гуль, оставшихся без матери, появился домовой: пропала вера в характеры и обстоятельства! К этому моменту перед нами уже слишком не-сказка, чтобы можно было исправить дело волшебными средствами. К счастью, таким простым путем автор не пошел, сюжетно роль домового не очень велика, он скорее связующая нить, тот, кто видел не одно поколение семьи, живая история в той форме, в которой она легко доступна подростку» [Маркова: 105].

[2] «- Я хорошо понимала, что недостойна его. Что в Карамельке течет только половина королевской крови. Вот почему...

- Вот почему стены в ее комнате покрашены в черный и белый цвета?

- Да. Чтобы никто не говорил, что король женился на недостойной простолюдинке, чтоб не вспоминали все время, что принцесса родилась задолго до свадьбы ее родителей <...> Я составила программу обучения дочери. И отвлекаться на ерунду времени не было.

- Отвлекаться на пение колыбельных?

- Да...»

 

Версия для печати