Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 1

Подонок как креатура государства

Книги, о которых спорят

 

Аннотация. Статья посвящена интерпретации романа Маргариты Хемлин «Дознаватель». Анализируя структуру и стилистику текста, автор статьи обнаруживает скрытые мотивы поведения главных героев. То, что на первый взгляд кажется абсурдом, обусловлено памятью о Холокосте, вступающей в противоречие с социально-политическими коллизиями советской послевоенной жизни.

Ключевые слова: М. Хемлин, Западная Украина, Чернигов, абсурд, детектив, Холокост, история СССР, «дело врачей».

 

Елена Семеновна ЧИЖОВА, прозаик, эссеист, лауреат премии «Русский Букер» - 2009. Сфера научных интересов - литература, филология, современная проза. Автор нескольких романов, а также ряда статей, посвященных российским и зарубежным прозаикам и поэтам, опубликованных в том числе и в журнале «Вопросы литературы».

 

 

Правда или исторический апокриф, но на вопрос иностранного корреспондента, почему с территорий, оставленных Красной армией, не были эвакуированы евреи, Сталин в присущей ему лапидарной манере ответил: «Мои евреи все уехали». Циничная отговорка, не выдерживающая никакой критики. Опровергнуть, казалось бы, легко. Во-первых, не все. Что, с одной стороны, доказывается орденами и медалями евреев-фронтовиков, а с другой - рвами Бабьего Яра и множеством других не столь известных рвов. Не говоря уж о неизвестных. Или, скажем, домами будущих «праведников народов мира», в которых евреи сгорали заживо. Чему есть свидетели. В частности, соседи, включая тех, кто собственно и донес. Во-вторых, не уехали: на фронт и на тот свет не уезжают, а уходят. Таковы нормы русского языка. И факты. Как принято считать, вещь упрямая. Однако не упрямее антисемитов, до сих пор убежденных в том, что уж кто-кто, а евреи должны быть благодарны т. Сталину больше других советских народов. Если бы не он, еврейских жертв было бы куда больше. А так погибли не все.

Некоторые, особо цепкие и живучие, даже вернулись в родные места. И дожили до начала 1950-х. Когда, собственно, и разворачивается действие романа М. Хемлин «Дознаватель». Если придерживаться протокольной точности: с 18 мая 1952 года, когда во дворе дома по адресу УССР, г. Чернигов, ул. Клары Цеткин (вы встречали провинциальный советский город, в котором нет улицы Клары Цеткин?), дом 23 было найдено тело первой жертвы, Лилии Соломоновны Воробейчик, убитой неизвестным преступником ударом в сердце, ножом, под лопатку, - и вплоть до весны 1953-го, когда умер тот, кто, отвечая на каверзный вопрос иностранного корреспондента, не солгал в главном. И даже нисколько не преувеличил, заявив, что все советские евреи «мои».

И, будем откровенны, имел на это полное право. Потому что советские люди - это отнюдь не граждане русской, украинской и далее по списку вплоть до еврейской национальности. А человеческие существа, чья жизнь и смерть, вкупе и по отдельности, безраздельно принадлежат советскому государству, а значит, лично т. Сталину. А поскольку и сам т. Сталин тоже человек, ну в какой-то мере, он просто физически не может встать рядом с каждым русским, украинцем и далее по списку вплоть до последнего еврея. И посему вынужден препоручить эту неотступную заботу внутренним органам, милиции и прочим силовым структурам, чтобы они - именем государства и лично т. Сталина - определили, кому умереть, кому жить дальше. А если жить, то - зачем.

Вот Михаил Цупкой, милицейский дознаватель и в этом смысле полномочный представитель государства, а выражаясь высокопарно, ангел жизни и смерти местного разлива, живет, чтобы изобличать и распутывать еврейские козни. Ну не его же в самом деле вина, что в государстве, победившем зоологического антисемита Гитлера, козни не бывают русскими или украинскими (в этом случае их называют, например, троцкистскими)! А еврейскими бывают. Что и доказало знаменитое, по тем временам набирающее обороты «дело врачей».

Ангелы государства - существа воистину счастливые. Хотя и не во всем. На личном фронте у них, как у простых смертных, может сложиться по-всякому. Но в главном - однозначно: сказано, есть еврейский заговор - значит, он есть. И ни к чему задаваться пустыми вопросами. К примеру, зачем старая еврейка Малка печет мацу и разводит кур? Или мракобес и шут гороховый Зусель Табачник - ладно бы молился себе потихоньку, а то ведь ходит от одного еврейского дома к другому и что-то им там нашептывает. Или вульгарная еврейская бабища Полина Львовна Лаевская. Нет бы безропотно переносить временные послевоенные трудности, перебиваясь с хлеба на картошку, как все нормальные люди, включая Цупкого. Так, извольте видеть, шьет на заказ. Тем самым зарабатывая деньги. Кстати говоря, несусветные - особенно в сравнении с милицейской зарплатой.

Для сталинских ангелов этих вопросов как бы и нет. По той простой причине, что к началу 1950-х на них уже дан непререкаемый государственный ответ, полностью согласующийся с их внутренней ангельской убежденностью: чем бы ни занимались евреи, на самом деле они льют воду на мельницу мирового сионизма. Некоторые бессознательно, так сказать, по своей еврейской природе. Но большинство сознательно. А все остальное - типичная еврейская возня.

Очень неприглядная. Уж если быть честным до конца, отвратительная. Нормальному человеку (русскому или украинцу) невозможно смотреть без отвращения. А читателю - читать. Равно как и дознавателю. Чем он хуже читателя, который имеет полное право закрыть эту, с позволения сказать, сагу еврейской провинциальной жизни, чтобы не погружаться в омут убогих сионистских страстей? Особенно если дело закрыто и сдано в архив.

Однако не закрывает. Ни тогда, по горячим следам. Ни теперь, через десятилетия после означенных событий. В продолжение которых дознаватель закончил юридический вуз и стал полноценным следователем. Собственно говоря, он эту книгу и пишет. На языке, присущем людям его профессии и биографии: смесь протокольного с местным. Который искренне считает русским. И переходит на него в тех случаях, когда чувствует себя представителем государства - с целью этот факт подчеркнуть.

Тем не менее перед нами его личный дневник. Или мемуар. То есть вроде бы плод многолетних раздумий. Над теми самыми вопросами, о которых ему не следовало задумываться. Ни тогда, когда события разворачивались. Ни тем более на склоне лет, когда он берется доказать, что в том давнем еврейском деле правота, вопреки всем фактам, не на стороне евреев. А на его, государственной, стороне. И, что самое интересное, ему это удается. Повторим для ясности: фактам вопреки.

Есть такие специальные картинки. Густое переплетение линий. Один человек видит, например, профиль с длинным еврейским носом. А другой - трех полуобнаженных женщин. Эдакий фокус зрения, который не переспоришь, сколько ни тычь пальцем, ни обводи по контуру: да вот же он, длинный, с горбинкой. А оппонент смотрит и возражает: какой-такой нос? Никакого носа. Наоборот, три пары ног и всего прочего, что свойственно полуобнаженным женщинам.

Роман Маргариты Хемлин - именно такая картинка. Но более или менее это проясняется ближе к концу. А может и вовсе не проясниться. Все зависит от того, чьими глазами смотреть.

Итак, вариант первый. Глазами дознавателя.

Он, Михаил Цупкой, получив в производство дело об убийстве гражданки Лилии Воробейчик, отправляется по указанному адресу, где находит мертвое тело в нарядном платье в горошек. Элементарные следственные действия позволяют быстро установить предполагаемого убийцу. Им оказывается актер местного театра некто Моисеенко Роман Николаевич, кстати, не еврей, а украинец, с которым убитая, как показывают свидетели, состояла в интимных отношениях. Есть такая милицейская мудрость: в  отсутствие мужа любовник - первый подозреваемый. Что на первых порах подтверждается признанием самого актеришки, беспробудного пьяницы. А затем и его самоубийством, которым гражданин Моисеенко Р. М. ставит в протоколе расследования жирную точку. И хотя орудие убийства так и не найдено, дело закрыто и сдано в архив. Однако по городу ползут слухи. Особенно в еврейской среде. Будто бы на самом деле актер не виноват. А виноват кто-то другой, кого Цупкой отчего-то прикрывает. Иными словами, не говоря уж о возможных служебных последствиях, задета профессиональная честь. Отсюда - решение дознавателя: продолжить расследование. Но уже не официально, а на свой страх и риск, чтобы раз и навсегда заткнуть переносчикам еврейских сплетен их поганые рты.

Число фигурантов неуклонно растет. В доме убитой обнаруживается ее сестра-близняшка, Ева Соломоновна Воробейчик, якобы вступающая в наследственные права. С нею проживает некая Малка Цвинтар, старая и - говоря прямо - выжившая из ума еврейка, которая на момент появления дознавателя занимается недозволенным: печет мацу. Надо полагать, на продажу. Что в дальнейшем и подтверждается. Наряду с другим, но тоже по-своему красноречивым фактом: кроме мацы Малка продает кур.

Через Еву Воробейчик Цупкой выходит на Полину Львовну Лаевскую, местную портниху. Частную, то есть шьющую на продажу. Что, как известно, евреям свойственно. Именно эта не первой молодости женщина и разносит задевающие дознавателя сплетни. Мало того, с беспардонностью, также свойственной евреям, лезет в его личную жизнь. Предлагает сшить новое платье его жене Любочке и под этим соусом намекает, что ей будто бы доподлинно известны некоторые факты, проливающие свет на дело убитой Лильки Воробейчик. В путаных намеках Лаевской мелькает еще один еврейский персонаж, старый Зусель Табачник, по странному совпадению также сумасшедший. Мало-помалу дознаватель приходит к выводу, что Полина Лаевская, в которой он видит своего главного врага, не столько шьет и разносит сплетни, сколько держит в руках тайные нити, связывающие евреев. И что характерно, отнюдь не только черниговских. То есть фактически стоит во главе заговора, который Цупкой обязан распутать. Что, учитывая природную еврейскую хитрость, не так-то просто. Нужна крепкая ниточка. С этой целью - по совету своего бывшего однополчанина и нынешнего сослуживца Евсея Гутина (тоже еврея, но, в отличие от других, нормального) - Цупкой отправляется в городок Остер, откуда родом обе сестры-близняшки и Зусель.

Разговор фронтовых друзей происходит в доме Евсея и его жены Бэлки. На момент появления дознавателя они купают троих малолетних сыновей. Невольно обнаружив, что все мальчики обрезаны, Цупкой укоряет своего друга: представителю госорганов не к лицу держаться за отжившие еврейские обряды. В качестве оправдания Евсей кивает на своего тестя. Слово за слово, выясняется, что этот тесть, Басин Довид Срулевич, также якшается с Зуселем Табачником. Как говорится, одно к одному.

В Остере дознаватель обнаруживает еще одного еврея, Мирона Шаевича Файду. Казалось бы, в данном расследовании постороннего. Но только на первый взгляд. Файда и его жена Сима Захаровна растят сына Самуила, Суньку, чья родная мать - отнюдь не Сима. А Ева Воробейчик, с которой до войны у Файды была незаконная, при живой жене, связь. Плод этой связи и достался бесплодной Симе. Характерно, что идея усыновления принадлежит не самому Файде, родному отцу, а все той же Полине Львовне Лаевской, которая теперь плетет интригу против самого Цупкого.

Этот Файда (до войны видный по местным меркам совслужащий, в настоящее время снятый с должности и работающий завхозом в клубе) на прямой вопрос дознавателя сообщает, что Табачник в Остере не живет, но связи поддерживает. Причем не с местными евреями, а, что странно, с Диденко Николаем Ивановичем, бывшим школьным учителем Цупкого, по национальности украинцем.

Вообще говоря, неприятный городок. Половина населения (из тех, что остались в живых) - бывшие партизаны. Другая - полицаи, большинство из которых уже лет десять как высланы в Сибирь. Сам Диденко (как не имеющий иных грехов, кроме того, что и при немцах продолжал работать в школе, где вкладывал детям в головы, что, дескать, Бог есть) приговора и высылки избежал. Но дело не в грехах, а в связях. Выясняется, что Файда не соврал. Что подтверждается признанием самого Диденко, а также письмом от Зуселя, в котором тот сообщает, что собирается приехать в Остер, чтобы обсудить с Николаем Ивановичем кое-что важное. В общем, вместо нити, за которую можно дернуть, в руках дознавателя оказывается спутанный клубок.

Между тем Евсей Гутин неожиданно для сослуживцев и родственников кончает с собой. В сердце, из табельного милицейского оружия. К счастью для дознавателя, в его отсутствие: а то ведь кто знает, что могло стукнуть в голову Лаевской? На почве самоубийства мужа его жена Бэлка сходит с ума. Вследствие чего оказывается в сумасшедшем доме, оставив на руках своего отца, Довида Срулевича, троих малолетних сыновей.

Над гробом товарища Михаил Цупкой, не одобряющий его малодушного поступка, но верный фронтовой дружбе, принимает решение усыновить младшего, Ёську. Полное имя Иосиф - понятно, в честь кого. Вконец растерянный свалившимся на него двойным горем (самоубийство зятя и сумасшествие дочери), Довид Срулевич дает на это свое согласие. Так семья Цупких (до этого прискорбного события состоявшая из самого Михаила Ивановича, его жены Любови Герасимовны и малолетней дочери Анны, по-домашнему Ганнуси) пополняется сыном, которого с первого же момента его появления в доме приемные родители начинают любить как родного. Несмотря на то, что - еврей. Потому что - таково глубокое убеждение Цупкого - для советского государства все дети, без оглядки на их национальность, равны. И равно любимы. Что он, полномочный представитель государства, и начинает претворять в масштабах своей собственной семьи.

Впрочем, для государства равны и все взрослые. Включая евреев. Хотя с евреями есть свои нюансы. О которых фашисты заявляли в открытую. А интернационалист и одновременно антисемит Цупкой борется. В самом себе. Это внутреннее антагонистическое противоречие (из которого между тем уже наклевывается прекрасный внешний выход: ходят слухи, что евреев вот-вот сошлют) его мучает. Словно разрывает изнутри. Особенно теперь, когда он вынужден - как бы по долгу службы - разгадывать их еврейские загадки и погружаться в их тайные делишки. И одновременно противостоять наглым поползновениям старика Довида, ни с того ни с сего задумавшего вернуть своего младшего внука Ёську в еврейскую семью. Эти беззаконные притязания (учитывая, что Ёська усыновлен Цупкими по закону), в которых принимают участие и Малка Цвинтар, и Зусель, и даже Евка Воробейчик, - но за ниточки, что дознавателю с самого начала очевидно, дергает отнюдь не Довид Срулевич, а пресловутая Полина Львовна Лаевская, - становятся причиной выкидыша, в результате которого жена Цупкого Любочка больше не может иметь детей. Понимая, что после всего случившегося его жене и детям, Гануссе и Ёське, необходимы спокойствие и отдых, Цупкой отправляет их в Остер, в дом Диденко.

Отъезд семьи позволяет целиком и полностью сосредоточиться на расследовании. Тем более что Лаевская, пользуясь отсутствием Любочки, окончательно сбрасывает с себя овечью шкуру последних человеческих приличий. Теперь эта еврейская фурия преследует Цупкого в  открытую: не только намекает, но и предъявляет нож. Якобы орудие убийства Лильки Воробейчик. Хотя и бездоказательно - нож от крови отмыт. А потом, потеряв женскую гордость, заявляет Цупкому, что у нее была мысль его соблазнить...

Нет, конечно. Холокост. Бабий Яр. И другие яры и овраги. Читатель, не страдающий антисемитизмом и провалами исторической памяти, все это помнит. Как и то, что в войну евреи пострадали больше других народов. Но слишком уж неаппетитны подробности убогой провинциальной жизни, которые автор множит и множит: тут, лыком в строку, и деятельность Лаевской как свахи - например, в случае с Евкой, которой Полина Львовна обещала за деньги найти подходящего мужа, и низкая интрига в истории с Евкиным сыном Сунькой... А еще: глаза навыкате, губы накрашены бантиком, молодящаяся баба, белькастая (слово не вполне понятное, но однозначно противное), с толстыми ляжками. Приплюсуйте к этому прогорклый запах духов «Красная Москва» - и, спорим, у вас появится причина признать, что Лаевская - личность, безусловно, гнусная, достойная всяческого читательского порицания. И нечего ей кивать на Холокост и Бабий Яр. И даже на то, что ее малолетние дочери заживо сожжены карателями. Не у нее одной. У многих. Тем не менее сохранивших человеческий облик и элементарную порядочность. Тем более не Сталин же отправил ее девочек к деду и бабке на летние каникулы. Остались бы в Средней Азии, глядишь, были бы в живых. И эта нарочитая (вспомним картинку: густое переплетение линий) сцена, когда Лаевская «тулит и тулит» бантики к детским платьям и не может остановиться... Не то чтобы раздражает. Несчастную мать, потерявшую детей, конечно, жалко. Но не до такой степени, чтобы читатель лил слезы. После войны всем было несладко. А уж если совсем невмоготу, взяла бы из детского дома и удочерила. Другие-то находят в себе силы после всех страданий и тягот войны жить дальше и даже усыновлять осиротевших еврейских детей.

Причем не только младшего Ёську. Но со временем и его родных братьев Гришку и Вовку, которые в семье Цупких вырастут нормальными советскими людьми. И забудут про то, что в детстве были евреями. Для Цупкого эти дети станут родными. Как для власти, у которой все дети советской страны родные, даже если их родители враги народа или евреи. А что мальчики обрезаны - не беда. Не они так решили, а их родной дед Довид Срулевич, которого покойный зять, Евсей Гутин, называл Сергеевичем, будто надеясь скрыть еврейское отчество тестя, для русско-украинского уха и впрямь звучащее как собачья кличка. Тем более теперь, когда этот самый Довид и сам спятил. Бросился с финкой на дознавателя, требуя вернуть детей. Но у еврейской кодлы ничего не выйдет. Ни у Довида, ни у Малки, ни у Зуселя Табачника. Ни тем более у Лаевской - одетой в роскошный халат с драконами, из-под которого лезут, точно тесто из квашни, ее жирные телеса.

Таково писательское мастерство Маргариты Хемлин, будто ставящей над нами некий химический эксперимент - аккуратно, дозированно, капля по капле, добавляя яду так, что к моменту, когда дознаватель наконец открывает нам имя настоящего убийцы, мы уже частично парализованы. С одной стороны, конечно, понимаем: провинциальная еврейская жизнь, к тому же описанная глазами антисемита. Чернигов, а тем более Остер, - это вам не Ленинград или Москва. Где евреи - даже те, чьи семьи так или иначе затронул Холокост, - все-таки другие. Как в романах, которые нам доводилось читать раньше, где среди представителей этого малого народа, в большинстве интеллигентных и даже чем-то напоминающих нас с вами, нет-нет да попадается премудрый старец, на которого никак не тянет Зусель Табачник, придурок с пробитой головой. Или мудрая еврейская старуха, никак не похожая на дурковатую Цвинтаршу. Или, в крайнем случае, талантливый отпрыск, читающий умные книжки, - до которого Суньке, будем откровенны, как до луны. Вот им мы наверняка бы посочувствовали. А теперь, поморщившись и/или пожав плечами, закрываем книгу, наскучив убогими подробностями, которые автор, надо полагать, взял не с потолка. Знает, о чем пишет...

А, кстати говоря, о чем?

И тут, если мы читали внимательно, нас и настигает этот странный эффект. Фокус зрения, написанный так, что - хотя в тексте вроде бы все сказано, одновременно никак не получается: либо убогая местечковая возня, в которой читатель, скрепя сердце и смиряя досадливое раздражение, вынужден разбираться; либо глубинная метафора советской жизни. В ее непримиримом противоречии между национальной исключительностью и мифом интернационализма. Которое в перспективе, обычно по мере смены поколений, имеет тенденцию перерастать в свою более зрелую ипостась: неразрешимый конфликт между советским государством и человеком - при условии, если у него (как, скажем, у того же Цупкого) окончательно не промыты мозги.

В романе Хемлин (где национальное и индивидуальное круто перемешано, порой и вовсе безумным образом) мы, скорей всего, имеем дело с промежуточной стадией. Но от этого не менее опасной. Учитывая исторический момент, - смертельной. Что, в частности, доказывается простым пересчетом трупов: Лилька Воробейчик, Р. М. Моисеенко, Евсей Гутин, Малка Цвинтар, Довид Срулевич. И, наконец, Табачник.

Но чтобы осознать глубину и серьезность этого конфликта, следует немедленно, перевернув последнюю страницу, начать читать заново - второй раз. Тогда из густого переплетения линий, словно голос автора, проступит совсем другая картинка. Сперва мутная и размытая, как фигуры на довоенных фотографиях. Но с каждой страницей все четче и яснее: этот псевдодетектив (к тому же нарушающий главную конвенцию, принятую мастерами детективного жанра: убийца не может быть рассказчиком), - шкатулка с двойным дном.

 

Короче, вариант второй. Непонятно, чьими глазами. Условно: автора. Но скорей всего, истории. Потому что если не знать некоторых исторических обстоятельств, перечитывать никакого смысла. Как говорится, читай - не читай...

Собственно, перед нами не одно еврейское дело, которое, сперва по долгу службы, а затем по велению сердца, распутывает Цупкой. Этих дел два. Второе - и, что характерно, также не столько по службе, сколько по велению сердца - распутывает лично т. Сталин. На первый взгляд, между ними не так уж много общего. Разве что сроки. Апофеоз расследования деятельности «врачей-убийц» приходится примерно на тот же временной промежуток: с весны 1952-го, когда была убита Лилька, до весны 1953-го, когда после смерти Сталина оба дела сходят на нет.

О главном еврейском заговоре нам известно многое. В частности - то, что расширявшаяся день ото дня истерия, умело раздуваемая средствами массовой информации, преломилась в так называемом общественном сознании, с одной стороны, невиданной агрессивностью вплоть до желания с евреями расправиться, а с другой - паническим перед ними страхом.

Это - если говорить о других советских людях. Не евреях.

Что в это время делалось в головах образованных городских евреев, нам тоже более или менее известно: боялись, надеялись, недоумевали, уговаривали себя, дескать, не может такого быть, отчаивались, понимая, еще как может. Но в романе Маргариты Хемлин таких евреев нет. А есть другие. Условно говоря, местечковые. В среде которых также циркулировали самые противоречивые слухи. Причем не первый год. И действие происходит не в столицах, о которые Гитлер обломал-таки зубы, а в городках и селах, где оккупанты обеспечивали «окончательное решение еврейского вопроса». То есть перед нами не просто люди, выжившие в условиях оккупации. А те, чье сознание изменил Холокост. Иными словами, его жертвы. Чьи реакции на происходящее кажутся нам странными. Порой до такой степени, что нельзя понять.

Понимание осложняется тем, что среди местных евреев попадаются и нормальные советские люди. Как, например, Евсей Гутин, фронтовой друг Цупкого, ни с того ни с сего покончивший с собой. Или Мирон Шаевич Файда, нынешний цупковский осведомитель. В войну он с семьей - Симой Захаровной и Сунькой - находился в эвакуации.

Что касается Евсея, до войны у них с Бэлкой вообще не было детей. В отличие, скажем, от Полины Лаевской, чьи дочери сожжены заживо. Причем виноваты в этом не только фашистские каратели, но и ее двоюродная сестра, Сима Захаровна Файда, самолично вытолкнувшая девочек с подводы, на которой они с Сунькой уезжали в эвакуацию. Под предлогом, что, дескать, нет места. Потом, конечно, маялась совестью, жалела. Но кто ж знал, что та подвода - последняя.

В 1944-м, вернувшись из Средней Азии, где ее семья жила до войны и откуда она три года назад, в июне 1941-го, собственно, и отправила дочерей в Остер (на каникулы к бабушке и дедушке), Лаевская, смирившаяся со смертью мужа, начинает их искать. Как известно, евреи своих детей любят. Особенно еврейские мамаши. Иногда до безумия. Вот и Лаевская вбила себе в голову, будто ее девочки живы. Вопреки фактам. Но тут ее можно понять.

Факты довольно хлипкие. С одной стороны, ходят слухи, что девочки будто бы сгорели, а с другой - прямых свидетелей нет. Хозяев сожженного дома, приютивших еврейских детей, расстреляли сразу. Соседи, кто вроде бы и видел, свидетельствуют обтекаемо: мол, дети были, и кажется, даже пытались вылезти в окна. Но те или не те, неизвестно. Издалека не разглядеть. Что тоже понятно: попробуй, скажи, что не издалека. Кто мог находиться вблизи? Вот именно. Тот, кто на них донес.

В этом состоянии ложной неопределенности, в которой она, в силу исторических обстоятельств, оказалась, Лаевская и ставит перед собой задачу: найти. Объехав с этой целью детские дома. Сперва местные. А если понадобится, в масштабах страны. Но тут на передний план выходят практические трудности: во-первых, без денег не разъездишься. Во-вторых, нужны хоть какие-нибудь полномочия. А иначе с чего директора детдомов согласятся предъявлять ей для осмотра детей? Тем более большинство живут под другими фамилиями. Русскими или украинскими. Будь у нее сыновья, еще полбеды. Учитывая, что у евреев принято делать обрезание. Во всяком случае, здесь, в провинции. Но у Лаевской, как назло, дочери. Однако она не смиряется, а наоборот. Зарабатывает шитьем. Потому что шить, к счастью для нее, умеет. Хотя до войны обшивала исключительно себя и своих дочерей.

Остается вопрос с полномочиями. С этой целью Лаевская обращается к Файде, в то время (напомним: до процессов «безродных космополитов» лет шесть, до «дела врачей» - и того больше) еще занимающему какой-никакой, но пост, с требованием дать ей официальное письмо на бланке. Свое требование она мотивирует тем, что выполняет задание партии и правительства: выявить еврейских детей, оставшихся без родителей, для последующего усыновления в еврейские же семьи. Якобы для исправления госстатистики в связи с большими потерями среди еврейского населения. Чему Файда, нормальный советский человек, естественно, не верит. Поэтому письма не изготавливает. Но пустой бланк дает. Опрометчиво. Под воздействием, так сказать, минуты. Потому что, хотя и косвенно, чувствует вину за их смерть. Как-никак с подводы девочек вытолкала его собственная жена.

Пока Лаевская готовится исполнить задуманное, в Чернигове появляется настоящий свидетель. Лилька Воробейчик, которая в годы войны партизанила в отряде Янкеля Цегельника. Она признается Лаевской, что своими глазами видела смерть ее детей, причем вблизи. В тот день шла на задание и, сбившись с дороги, оказалась в Остере. Но что она могла сделать с одной гранатой против автоматчиков? Только стоять и смотреть. Как девочки пытались вылезти в окна, в то время как их длинные волосы уже пылали...

Казалось бы, всем планам конец. Однако Лаевская, движимая новой идеей, не унимается. Разрабатывает новый план. В сопровождении Лильки, последней, кто видел ее девочек живыми (будто их лица запечатлелись на сетчатке ее глаз), объехать все детдома, но уже с другой целью: удочерить. Но не просто еврейских девочек (как на ее месте, скорей всего, рассуждала бы женщина, всецело погруженная в национальную проблематику), а непременно похожих на ее Раю, Соню и Милу. Под гнетом вины, которую она с себя не снимает, Лилька соглашается. И снова у Лаевской ничего не выходит. Ведь это только на взгляд антисемита, безнадежно запертого внутри национального дискурса, евреи «все на одно лицо». Даже вопреки очевидности. А Лаевская - сама еврейка.

К тому же - мать. Одержимая последней идеей: пусть Лилька заведет себе любовника (можно не еврея, а украинца - среди них тоже встречаются чернявые, как, к примеру, Цупкой). И от него родит ребенка. Пусть даже мальчика, а лучше - девочку, которая непременно будет похожа хотя бы на одну из ее дочерей. Будто лица Раи, Сони и Милы запечатлелись не только на сетчатке, но в каждом органе Лилькиного тела, вплоть до матки. Чему также не суждено сбыться: Лильку убивают.

А поскольку Лаевская, ввиду своих безумных планов, за Лилькой приглядывала, она и находит орудие убийства - тот самый кухонный нож со следами крови. Но не идет со своей находкой в милицию, чтобы передать в руки Цупкому. А выбирает другой вариант (и, заметим, снова промежуточный): передать улику Евсею Гутину. С одной стороны, милиционеру, а с другой - еврею. Сочетание, которое Лаевская использовала и раньше, подключив Гутина к поискам дочерей. А потом и других сирот, похожих на ее девочек. Гутин, чья милицейская форма действовала на детдомовское начальство убедительней, нежели любая справка, ее сопровождал. Причем добровольно. Высказывая при этом разные мысли. В частности, об исторической справедливости, которую можно восстановить - хотя бы в какой-то мере, - если советское правительство и вправду обратится к выжившим евреям с призывом разбирать еврейских сирот в свои семьи. Назло фашистам.

Этими мыслями Евсей поделился со своим тестем, Довидом Басиным, а тот, в свою очередь - с Зуселем. Которому только дай повод. Раньше утверждал, что евреям только кажется, будто они живы. На самом деле, их больше нету. А теперь подхватился и пошел по еврейским домам, предлагая забирать в семьи детей. Причем, в отличие от Евсея (с одной стороны, не переступавшего рамок государственной целесообразности и политической логики, но с другой - остававшегося в рамках еврейства), придал этому делу открыто религиозную окраску, усмотрев в происходящем прямое вмешательство еврейского бога, который - после Холокоста - решил хоть как-то оправдаться. Сделать наконец то, что некогда твердо обещал. «Собрать Израиль». О чем Зусель, поборник этой еврейской теодицеи (мракобесной, с точки зрения дознавателя), болтал направо и налево. Естественно, в своей среде.

В 1949 году, когда сионистов накрыли, Евсей притих и лишние разговоры прекратил. А Зусель - нет. Но, видно, что-то сообразив и одно с другим сопоставив, начал распространять новые слухи: дескать, не верьте, что вас соберут с целью выслать. На самом деле - чтобы убить. Но в  отличие от фашистов, плевавших на западное общественное мнение, не зараз, не всех вместе, включая детей. И не в ближайших рвах и ярах. А по одному. Под видом бандитизма. Официально списывая на местных бандитов.

Откуда у Зуселя взялись такие мысли, которыми он делился с другими евреями (в частности, с Довидом Басиным, тестем Гутина), остается только догадываться. Быть может, тут сказался его недавний опыт: фашисты тоже собирали евреев. Якобы для того, чтобы куда-то их отправить. Несомненно одно: едва эти мысли завелись, Зусель начал их активно распространять. Сбивая с толку тех, кто, в отличие от него, свято верил, что ничего страшного с ними не случится. На том основании, что одно дело - фашисты, а другое - советское государство.

Гутин от болтовни Зуселя, естественно, отмахивался. Вплоть до того момента, когда Лаевская всучила ему окровавленный нож. Не то чтобы Гутин поверил в версию о местных якобы бандитах. Тем более Лаевская нашептала ему имя убийцы. Но как бы то ни было, этот нож со следами Лилькиной крови стал для Гутина роковым. Раньше он чувствовал себя не столько евреем, сколько советским человеком. Что, как ему казалось, доказал за годы войны. Когда сражался с фашизмом - плечом к плечу со всеми советскими народами. В принципе, эта промежуточная самоидентификация Гутина могла длиться всю его жизнь, вплоть до естественного конца, - как некое более или менее устойчивое внутреннее равновесие. Однако злополучный нож, который он черт знает зачем принял и спрятал, зарыв в землю, а также личность убитой это равновесие нарушили. Со всей очевидностью доказав обратное: в первую очередь - еврей. Мало того: соучастник еврейского заговора. И дело не в ноже, а в самом факте: принял, значит, был в курсе. Стало быть, - причастен. Есть такое оперативное положение. Ему ли, милиционеру, не знать. И потом - связь с убитой, которую Гутин поддерживал. По заданию Лаевской ездил с Лилькой по детдомам. Чему есть многочисленные свидетели.

Важнейшим звеном этой логической конструкции, которую Гутин составил за одну ночь, скрывшись в сарае и выпив бутылку водки, стало имя убийцы. Ведь если Лаевская не ошиблась, и то, что она сказала, - правда, выходит, - а иного объяснения у Гутина не было, - убийца был приставлен к Лильке заранее. В оперативных целях. Иными словами, вследствие раскрытия их организации по распространению еврейских детей в еврейские семьи. Что, в свою очередь, означает, что Лильку убили не просто так, а в связи с их прошлой совместной деятельностью. По текущим временам сомнительной. Чтобы не сказать преступной. И когда его участие в этом деле вскроется (а оно вскроется: нет на земле такого, чего советские органы бы не обнаружили), его обвинят. Со всеми вытекающими последствиями для Бэлки и Довида Срулевича как членов семьи врага народа. Формально: сиониста. Но это - детали. Хоть горшком назови - враг он и есть враг. Сыновья которого окажутся в детдоме.

В контуженной голове Евсея рождается план: не дожидаясь худшего, спасти семью, включая детей. Причем сразу. Одним выстрелом в сердце. В результате чего его жена Бэлка впадает в помрачение и беспрестанно твердит, что Евсей себя не убивал. Дескать, это его убили. Утверждение, прямо скажем, противоречащее фактам. Ни у кого нет сомнений, что Евсей Гутин убил себя самолично. И никто в этом не виноват. То есть виноват он сам. Подобно тому, как в другом случае был виноват Вениамин Яковлевич Штадлер - как позже выяснится, еще один участник заговора. Который (впрочем, еще до войны), будучи вызван на допрос компетентными органами, самолично откусил себе язык. И на этой почве умудрился сойти с ума. С целью избежать справедливого наказания.

Так что в связи со смертью Гутина никаких особых слухов не распространилось. Но и того, что наболтал и продолжал болтать Зусель про «собирание Израиля», оказалось довольно, чтобы на этот раз у Довида Басина родилась своя собственная безумная мысль. В отличие от Зуселя, в чьем мозгу клубились исключительно религиозные затеи, Довид усмотрел за текущими событиями твердую руку государства. Ему примерещился государственный план. Не зря же в газетах и по радио твердят о «сионизме». До которого, что любому ясно, местным евреям - как до неба.

Мысль Довида заключалась в следующем: эти два понятия (сионизм и советских евреев) можно соединить. Причем одним единственным способом: выслать, но не на Дальний Восток, в Биробиджан. А прямиком на историческую родину. Тем более, не исключена новая война. А поскольку советское государство, по глубокому убеждению Довида, чувствует ответственность за всех своих граждан включая евреев, вот оно и будет за них спокойно. А потом, когда в мире все окончательно уляжется, вернет обратно. Учитывая не такие уж давние газетные публикации, где утверждалось, что израильский народ, подобно советскому, строит коммунизм, - которые Довид несомненно читал, - ему не виделось в этом ничего странного. Мало того, чем яростнее нынешние газеты обличали неведомых сионистов, тем крепче он, подразумеваемая жертва этих обличений, убеждался в своей правоте.

Апофеоз газетных проклятий пришелся на канун нового, 1953-го, года. Вот почему, прихватив с собой Малку Цвинтар, самого безумного Зуселя, а также Еву Воробейчик (как ему казалось, соседей, но, рассуждая по-государственному, участников сионистского заговора), Довид в первых числах января является в Чернигов с требованием отдать обратно младшего внука Ёську. Которого он не желает оставлять в Советском Союзе, в то время как другие внуки вместе с ним поедут в Израиль. Впрочем, в рядах заговорщиков полного единства не было. Ева, похоже, явилась за компанию и на возврате Ёськи особенно не настаивала. Как и Малка, которая, судя по ее дальнейшим действиям, не верила в грядущий исход. С Зуселем тоже не все ясно. Не исключено, что в данном случае он руководствовался известным талмудическим утверждением, позже положенным в основание идеи о «праведниках мира»: тот, кто спасает единственную жизнь, спасает целый народ. Которое трактовал в прямом физическом смысле: дескать, в семье Цупкого Ёська умрет.

Впрочем, какими бы ни были личные и национальные мотивы участников заговора, все они потерпели фиаско. Уехали назад, не солоно хлебавши.

Но не отступились. В частности, Малка, на которой, не иначе, тоже сказалась Зуселева болтовня. Однако не как на Довиде, строившем воздушные политические замки. А сугубо практически: Малка начала печь на продажу мацу. И, с учетом ранее проданных кур, сумела накопить восемьдесят рублей. Чтобы на эти деньги - через того же Зуселя - купить Тору. Причем не на еврейском языке, который сыновья Евсея и Бэлки все равно никогда не выучат. А на русском. Однако и ее преступный замысел провалился. Так что еще призадумаешься, на чьей стороне в те смутные времена выступал еврейский бог.

Но что в любом случае не подлежит сомнению: еврейский заговор был. Тут, в отличие от Сталина, позже изобличенного новым советским руководством, Цупкой оказался прав. Несмотря на то, что не стал разбираться во всей этой неприглядной еврейской мишпухе. Хотя описал ее в своих мемуарах. Причем добросовестно. Как и полагается, когда ведешь протокол. А что невнятно - так в  этом нет его вины. Откуда взяться внятности, если в глазах стоит совсем другая картинка. Согласно которой Цупкой вообще ни в чем не виноват. Даже в убийстве Лилии Воробейчик. Хотя факты утверждают обратное. Но уж если евреям позволительно рассуждать невзирая на факты, ему - тем более. А иначе, говоря современным языком, какие-то двойные стандарты.

Тем более все закончилось хорошо. Правильно говорила Лаевская: советская власть людей в обиду не даст. Вот и евреев не сослали. И умерших похоронили. Включая Довида, чьи внуки (тут мы забегаем вперед) выросли. И сама Лаевская вошла наконец в разум. Раньше шила детские платья с бантиками, а теперь спалила их в печке.

Что до Лильки Воробейчик, которую убили, так она сама хотела умереть. О чем заявляла вслух и неоднократно. Утверждая, что это только кажется, будто она живая. На самом деле - мертвая. С того самого дня, когда стояла вблизи пылающего дома, бессильно наблюдая мученическую смерть детей. И за это чувствовала себя виноватой: ведь могла бросить гранату в окно, чтобы дети погибли сразу. Так что вопрос не в том, кто ее убил. А - как. Мгновенно и без лишних мучений. Можно даже сказать, милосердно. Одним смертельным ударом под лопатку. Как умеют разведчики, когда снимают вражеского часового.

Но главное опять-таки не в этом. А в том, что евреи сами виноваты. И тут уж точно дело не в фактах. А в картинке, стоящей в глазах дознавателя. Согласно которой это не он их преследует, а они - его. А он вынужден от них защищаться. Как ради чего? Ради сохранения семьи и детей. А вы что подумали? Небось, вспомнили Сталина. Или Гитлера, которому евреи тоже не давали спать спокойно, злоумышляя против вверенного его попечению немецкого народа.

Так что, как ни крути, Цупкой не виноват. И родители его, колхозные активисты, ни в чем не виноваты. Мало ли, что выгребали хлеб вплоть до последнего зернышка из-под детских подушек. А нечего было прятать. И вообще рыпаться. Государство сказало: голод - значит, голод. А скажет другое - будет другое.

Что оно нам скажет - то и будет.

 

Рассуждения, представленные в данной статье, не претендуют на полноту. Некоторых сюжетных и логических линий романа я не касалась. Например, взаимоотношений Лили и Евы, сестер-близняшек. А также отношений внутри любовного треугольника: Лиля, Цупкой и его жена Любочка. Эта тема, привносящая важные дополнения в характеристику главного героя (в частности, объясняющая противоречие между ним самим и его представлениями о себе как о «настоящем мужчине» и «советском человеке» - роковое для его первой жертвы), осталась за рамками данной статьи. Как и ряд других не менее важных тем, обсуждавшихся на литературном семинаре Санкт-Петербургского ПЕН-клуба, участники которого разошлись как в общей оценке романа, так и в ответах на отдельные вопросы. Кто убил Р. М. Моисеенко? Болен ли Цупкой? Если да, то в какой степени? Где корни этой болезни? И можно ли в этом случае его самого считать жертвой? Причем некоторые общие и частные вопросы, поставленные в ходе семинара, так и остались без ответа. Например: почему за все то время, пока действовала «тайная еврейская организация», возглавляемая Лаевской, так и не был усыновлен ни один ребенок - вопреки призывам Зуселя Табачника?

Поляризация мнений участников семинара стала для меня одним из стимулов. Думаю, именно принципиальные расхождения в оценках (а также уровень полемики, в ходе которой обе стороны приводили столь серьезные и обоснованные доводы и аргументы, что невозможно «отмахнуться») в известной степени объясняют полемичность, а порой и резкость суждений, высказанных в данной статье. Свою роль сыграли и отдельные публикации, посвященные роману «Дознаватель», с авторами которых я полностью или частично не согласна. Например с теми, кто, в целом высоко оценивая роман, утверждают, что это, в первую очередь, «театр абсурда». «Абсурдистская» составляющая в нем несомненно есть. Однако, с моей точки зрения, которую я и старалась обосновать, она подчинена глубинной исторической логике. Пусть и извращенной. Уж это, как говорится, смотря на чей взгляд. Мне же хотелось проследить, что шевелится под всем этим «абсурдом». Боюсь, я не соглашусь и с теми, кто считает главного героя романа человеком умным и сильным. Но поскольку в пределах журнальной публикации я не ставила целью дать развернутое обоснование своих представлений об истинных и ложных формах этих свойств человеческой личности, свое оценочное суждение об этом персонаже нашей недавней истории я вынесла в заголовок статьи.

 

P. S. О «Дознавателе», как мне кажется, недооцененном широким читателем, я собиралась написать давно. Еще при жизни Маргариты Хемлин. Но не успела, о чем теперь жалею. Успела только сказать ей, что восхищаюсь ее глубоким и мастерски сделанным романом.

 

Версия для печати