Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2016, 6

Пират современной литературы

Александр Снегирев

Литературное сегодня

 

Аннотация. Статья обращена к творчеству молодого современного писателя А. Снегирева, лауреата премии «Русский Букер» - 2015, и представляет своего героя в разных ипостасях: Снегирев-рассказчик, Снегирев - автор актуального романа-притчи, Снегирев - герой современного интеллектуального глянца. Кроме подробного анализа импрессионистической, эпатирующей прозы Снегирева статья предлагает новаторскую классификацию поколений современных писателей, «поверенных» периодом 1990-х, сложное, амбивалентное отношение к которому и по сей день определяет специфику снегиревского взгляда на мир.

Ключевые слова: А. Снегирев, современная русская проза, короткий рассказ, стиль, экзистенциальный реализм.

 

Анна Владимировна ЖУЧКОВА, кандидат филологических наук, литературный критик, доцент кафедры русской и зарубежной литературы филологического факультета РУДН. Сфера научных интересов - современная литература, русская и зарубежная литература ХХ века, семантическая поэзия, психопоэтика. Автор книги «Магия поэтики О. Мандельштама» (2009), а также ряда статей по указанной проблематике.

 

 

Молодой темпераментный автор, лауреат литературных премий «Дебют», «Звездный билет» и «Русский Букер», номинант премии «Большая книга», двукратный финалист премии «Национальный бестселлер», обладатель приза ozon.ru за продажи «Нефтяной Венеры» (2008) и дважды звания лучшего прозаика года по версии «Независимой газеты», Александр Снегирев не только ярко освещает небосклон современной русской литературы, но и намеревается остаться в ней на века: «Я молод, хорошо одет и, разумеется, уверен, что <...> буду живым богом литературы, лауреатом всех возможных наград, и матери будут выстраиваться в очередь, чтобы я благословил их детей». Это шутливо, в рассказе «Вопросы телезрителей». И более серьезно - в интервью П. Смоляку: «Хочу писать так, чтобы мои книги читали во всем мире. Сегодня, завтра и всегда» [«Хочу научиться...»]

Амбиции - замечательная вещь. По бурному морю сомнений и разочарований, ошибок и потерь мужественный красавец Снегирев смело держит путь вперед, в прекрасное будущее, обещанное его поколению еще в эпоху октябрят и пионеров. На первый взгляд, литературное путешествие молодого автора представляет собой авантюрно-эпатажную эскападу. Герои его произведений вызывающи, антагонистичны общему порядку и повседневной скуке бытия: они то стреляют из пневматики по обтянутой розовыми лосинами филейной части соседки, то путешествуют автостопом по Америке, то принимают роды в ванной, то воспитывают «солнечных» детей; они наделены эротически-волевым началом, притягательным для женщин (в списке рецензий «Национального бестселлера» на произведения Снегирева почти все - женские). Интерес к женскому телу, к физической любви, накал эротизма у Снегирева очень высок, это эротизм захватчика. «Герою свойственен “расчлененный” <...> взгляд на женщину, наверное, от неспособности понять целиком, охватить взглядом всю картину», - пишет А. Козакевич [Козакевич]. В. Пустовая, в шутку, выражает снегиревский взгляд на женщину прямее: «жопа, сиськи, грудь».

Снегирев победоносно шествует по литературе: имидж брутальный, взгляд самцовый, стиль метафоричный и по-американски отрывистый, «особая мужественная простота» соседствует с иронией и самоиронией. Он может быть ласково сентиментален, переживая за мышей или кормя ежей, либо откровенно груб, делая героиню наложницей артели гастарбайтеров. Бесстрашный пират, с наскока взявший русскую литературу, временами он очень нежен и внимателен с ней.

Однако все это лишь осколки медийного восприятия. Как героиня романа Снегирева «Вера» не видит в зеркале себя целиком, так истинный нерв снегиревского творчества не открывается комментаторам. Писатель позволяет рассмотреть то одну, то другую грань своего прозаического универсума, но не целое: «Люди не замечали ее. Увидев осколки автомобильной аварии, она подобрала отражающий фрагмент. В этих малых, неправильной формы зеркальных сантиметрах умещалась она вся: ступни, лодыжки, икры, колени, бедра, живот, грудь, руки, шея, голова, нос, губы, уши, серебряные глаза, волосы» («Вера», 2015). Критики говорят кто о ритме фразы, кто об отражении истории, кто о любви, кто о ее недостатке в его произведениях...

Снегирев разрешает скачивать свои книги бесплатно, что исключительно для современного писателя. В интервью он не лукавит и не старается показаться кем-то большим, чем есть. Не страдает ложным тщеславием и готов учиться. Так, в рецензии на сборник рассказов «Как же ее звали?..» (2015) П. Крусанов пишет о слабой срежиссированности текста: «...общей гармонии в этой книге Снегирева недостает <...> в книге должна быть своя драматургия/симфония/композиция, даже если эта книга - сборник рассказов» [Крусанов]. И вот уже следующий сборник 2016 года «Я намерен хорошо провести этот вечер» срежиссирован великолепно: от ироничных зарисовок с натуры («Выборы», «В Баку»), разогревающих читателя меткими наблюдениями и парадоксальными афоризмами («не доверяю я людям в таких трусах»), мы переходим к зарисовкам лирически-ироническим («Авиэль»), лирически-поэтическим («Первое сентября на старой даче») и лирически-философским («Туфельки Сесилии»). Не теряя поэтической высоты, писатель добавляет социального перца: «Иди в ничью комнату», «Попасть на Новодевичье кладбище», «Аллергия на мандарины», а затем текст приобретает глубину нравственного переживания: «Как мы сбили Ивана Пургина», «Гонки на кладбище». Дальше и глубже, кажется, некуда - и, оставаясь в той же тональности, Снегирев меняет регистр: теперь о нравственном чувстве говорится уже не непосредственно, а сквозь кривое зеркало цинизма («Королева Шантеклера»), шаблонного сентиментализма («Вечер в Париже») или курьеза («Саша, Даша и Петя»). Сентиментальные и нежные истории, переехавшие из самых ранних книжек автора, соединены здесь с жесткой социальной прозой последних лет. На контрасте сентиментальности и трэша организованы не только рассказы в сборнике, но и их внутренняя структура. Здесь едкая ирония соседствует с печалью («Красные подошвы»), сатирические зарисовки с человечностью («За тебя, Господи!», «Тирекс серебристый»); семейная история иллюстрирует судьбу родины («Очередь»), а поиск секса приводит к пониманию любви («Я намерен хорошо провести этот вечер»).

Имидж бесшабашного литературного пирата размывается, за ним вырисовывается иной облик. Снегирев внимателен и трудолюбив, многочисленные премии не вскружили ему голову, и, по словам П. Крусанова, «из года в год он пишет все лучше и лучше» [Крусанов]. В ранних текстах Снегирева неприкрытые эмоции бьют через край («Как мы бомбили Америку», «Моя малышка»). Обуреваемый впечатлениями, юношески ранимый, болезненно переживающий любое слово и тем более действие, герой озирается в мире человеческих страданий и страстей, пытается понять «правила игры», чтобы стать успешным и выиграть. Но реальность сминает «бабочку поэтиного сердца», остается лишь защищаться: говорить много неприличных гадостей, материться и думать о сексе каждые пятнадцать минут. При этом - несмотря на то, что разговорам на интимные темы отводится много места, - никаких действий герой не предпринимает. Он юн и неопытен, застенчив и прекрасен в сострадании к ближнему, хотя изо всех сил старается быть «плохим парнем». Неловко маскируемая девиантным поведением застенчивость героев Снегирева сохраняется во всех его текстах. Пират снаружи, трепетная лань внутри.

При всей брутальности и огромном количестве разговоров о сексе, настоящего интима, трепетного и сакрального, в прозе Снегирева немного. В романе «Как мы бомбили Америку» (2007) секса нет вообще, в повести «Тщеславие» (2010), где герой становится чуть старше, наличествует один неудачный акт. В «Вере» много всяких половых действий, но ни одной полноценной сцены любви. В сборниках рассказов пиратские наскоки часты, но в преобладающем большинстве остаются мечтами: «Я мял ее груди, раздвигал ягодицы и всячески повелевал ею», думает герой, лежа в солярии с салфеткой в левой руке. Лирический герой Снегирева задержался в апреле - наиболее часто упоминаемом времени года. Апрель в душе - свойство ранней юношеской влюбленности и неимоверной застенчивости. Отсюда - интерес к собственному телу, эротические фантазии и отсутствие настоящего опыта любовного доверия и контакта.

В прозе Снегирева нет уверенности мужчины, который знает, куда он идет и к чему ведет свою женщину. Вон как Прилепин замечательно расставляет жизненные ориентиры: «Быть верным - значит быть сильным. Верность - это очень красиво». Тема дома у Снегирева значима лишь своим отсутствием, тема детей всегда болезненна, искалечена, безнадежна. Герой Снегирева оплакивает сгоревший дом, умершего ребенка и не знает, за что и как любить жену и Родину и что это вообще значит - любить.

В интервью П. Смоляку на вопрос о том, что больше всего беспокоит его в жизни, Снегирев ответил: «Меня беспокоит отсутствие Бога. Я очень, очень надеюсь, что Он все-таки есть» [«Хочу научиться...»].

Во всяком случае в прозе Снегирева он есть. Он есть в любви к миру, «той самой просто любви, об обретении которой только и имеет смысл писать книги» [Крусанов], в принятии жизни какой бы она ни была. Роман «Нефтяная Венера», начинаясь с эгоцентрического вызова героя миру, с противодействия сложившимся обстоятельствам (ссоры с матерью, неприятие собственного ребенка с синдромом Дауна), заканчивается осознанием целесообразности и богоданности всего происходящего, чувством свободы и любви к людям: «Я вдруг ощущаю, что во мне что-то исчезло, некий балласт оторвался от меня... Страхи. Я ничего теперь не боюсь... Теперь я свободен». Вина и отчаяние после похорон Вани вдруг оборачиваются постижением божественного плана бытия. Герой благодарит Бога за то, что у него был этот ребенок, за то, что научил не воевать, а принимать мир разнообразным и объемным, полным красоты и чувств. Последняя страница романа посвящена описанию суеты рабочего городского дня: «Водители прогревают занесенные снегом автомобили... Один рабочий ведет маленький бульдозер, другой забрасывает в его ковш снег из труднодоступных мест». Казалось бы, к чему на пике постижения обращать внимание на пустяки? Оказывается, нужно. Потому что дальше «тротуар пересекают две студентки в коротких юбочках... Проходя мимо, я невольно ловлю взгляд того, что в бульдозере. Он улыбается: видел, мол? Ему очень хочется поделиться радостным переживанием с окружающими. Я улыбаюсь в ответ. Видел». Герой выходит из романа не таким, каким вошел в него. Ранее замкнутый в своем эгоцентрическом озлоблении и одиночестве, теперь он открыт миру, Богу и людям:

 

Спасибо, что ты у нас был, Ваня, спасибо, что ты у нас был, спасибо, что ты у меня был... Господи, спасибо, что Ваня у меня был... Это ведь совсем не наказание было, Господи... Теперь я понял, а раньше не понимал... Спасибо, Господи, за Ваню! Спасибо за Ваню! Спасибо и до встречи, Господи... Господи...

 

Подобный страстный призыв к Богу человека, в Бога не верящего, я встречала только у Хемингуэя в романе «Прощай, оружие!». Там этот призыв остался без ответа, еще раз утвердив безысходность отчаяния приватного ада писателя. Здесь же обращение к Богу осознается как начало пути к вечной жизни.

Излюбленный прием Снегирева - зарисовка с натуры. Его тексты изобилуют бытовыми деталями, ненужной, казалось бы, конкретикой и подробностями. Но в этом особая магия снегиревского текста: он так внимательно вычерчивает морщинки повседневности, что каждая жилка наполняется током жизни, энергией его собственной памяти и чувств, кровью бытия. Скучный бытовой эскиз на глазах разбухает, преображаясь в саму материю жизни, пульсирует и беззвучно кричит: «Я живу! Я дышу! Мне больно!»

Во втором сборнике рассказов («Как же ее звали?..»), уже не таком эмоционально пестром, как первый, Снегирев оттачивает методы игры с конструкцией, языковой формой и смыслом.

Финалы многих рассказов, вошедших в этот сборник, построены на приеме незначительно-многозначительной детали: проходная на первый взгляд, она оказывается символическим ключом к нравственному содержанию рассказа. Так, в рассказе «Розы, молодой человек, розы» тягостная сцена погрузки в машину скорой помощи старой, неопрятной, обрюзгшей женщины обретает иное звучание, когда герой случайно слышит имя и возраст пациентки: 97 лет, Наталья Ростова. Зарисовка о животном страхе нападения на глухой дороге к дому («Ты у меня доедешь») заканчивается крепким рукопожатием соседа, встретившегося по пути. Рассказ о беспросветной судьбе русской женщины, вынужденной отдавать себя в погоне за теплом и любовью и ничего не получать взамен кроме отчаяния и пустоты, завершается встречей с живым соловьем - хотя герой был уверен, что в городе соловьи не поют: «...птичка разинула клювик и, не стесняясь, завела свою громкую и вместе с тем нужную, одинаковую и каждый раз новую, нескончаемую, но совсем не занудную, дивную мелодию». В пристальном наблюдении над жизненным материалом, в философском обобщении Снегирев продолжает традиции Чехова и Мопассана. И если в ранних рассказах принцип наблюдения доминирует, а нарратив полнится обилием сырых, непереваренных впечатлений, лишая художественную структуру равновесия, то в сборник «Как же ее звали?..» входят произведения более завершенные, с началом, серединой и концом, да еще и символической деталью в финале, которая, как фонарик, на мгновение освещает переплетение поступков и чувств персонажей.

Смещение ради приращения смысла Снегирев продолжает в игре с названиями, сдвинутыми относительно сюжетной оси координат. Возьмем рассказ под названием «Яйца». Два бездельника-мажора едут в гости к матери-одиночке. Их поражает сначала бедность района, потом - нищета квартиры... В качестве угощения хозяйка варит яйца, потому что ничего другого у нее нет. Тема «униженных и оскорбленных» выстроена по принципу дантовских кругов: все глубже, конкретнее и страшнее. Но центральной деталью становятся не яйца (о них более не упоминается), а конфета, которую герой съедает ради создания непринужденной обстановки. Конфета является эпицентром сюжета: оказывается, что она была единственной и предназначалась белоголовому мальчику, сыну хозяйки. Сюжет о любовной интрижке нагружается болезненным чувством вины перед женщиной и острой жалости к маленькому человечку, который конфету прощает: «На прощание мальчик потянул меня за штанину, а когда я склонился к нему, неожиданно поцеловал в висок».

Детализация и конкретика соседствуют в тексте Снегирева с умозрительной метафоричностью. Постоянно сопрягаясь, деталь и метафора образуют аллегоричность дискурса: кажется, что бытовое и сиюминутное постоянно отсылает к абстрактному и философскому. Это устремление становится одной из главных характеристик текста, кинестетическим потенциалом. Тексты Снегирева обладают сильным энергетическим зарядом: после прочтения хочется любить, жить, радоваться, верить. Возможно, так реализуется этот кинестетический потенциал. Но есть и другое объяснение рецептивной синергии снегиревского текста.

Лучше всего удается автору форма короткого рассказа. Она позволяет ускользать, не доходя до глубокого, настоящего переживания. Щедро одаренный способностью воспринимать и чувствовать, Снегирев, как человек ранимый и, вероятно, много страдавший, боится погружения в переживания вместе со своим героем. Он не жалуется напрямую, это не по-мужски: но, описывая тяжелые и важные вещи, в следующее же мгновение убегает, переключается на иное, поверхностное:

 

Вдруг в глаза заглядывает восьмилетний мальчик в матроске. Его белобрысая головка обрамлена в стекло в середине белой мраморной плиты. Под фотографией мальчика вырезан кораблик и написано «Володенька». Я опускаю глаза. Иду скорее прочь от Володеньки...

 

Ощущая неловкость или желание помочь, герой успокаивает себя тем, что «отвлечься удалось легко» («Вопросы телезрителей») или «спросили не его» («Д. Р.»). Зато иногда, наоборот, вопреки потоку людей возвращается, чтобы дать денег безрукому мальчику или из-под ног прохожих вытянуть искусственный пион. Он идет в магазин за колбасой, чтобы покормить синичек, а потом сам съедает эту колбасу, тем более что потепление обещали. Подобная эмоциональная раскачка: от цинизма к проникновенной нежности, от искренней любви к взгляду поверхностного наблюдателя, от сочувствия к эгоизму - не получает завершения в тексте, произведение обрывается. Но читатель-то уже «раскачан», ему требуется реализовать эмоции - и он находит им выход в своем окружении, в своей жизни. По замечательному выражению А. Топоровой, произведения Снегирева «позволяют читателю не то чтобы проникнуть в какой-то чужой, запредельный мир, а наоборот, вернуться в свой» [Топорова]. Хочется обнять мужа, поцеловать ребенка.

Мужской части аудитории это эмоциональное балансирование нравится меньше. Мужчины предпочитают анализировать и искать ответы на заданные вопросы. А. Астцвататуров, например, упрекает прозу Снегирева в некоторой психологической поверхностности: интересно, когда Снегирев перестанет играть в этакого героя-супермена, который, улетая прочь, говорит: «Я рядом, детка!»?

В жанре рассказа Снегирев напоминает эквилибриста, который, раскачиваясь на канате, заставляет наши сердца сладко сжиматься от ужаса, но сам сохраняет выверенное долгими тренировками спокойствие и равновесие. Рассказ безопасен - в силу его жанровых характеристик ни автор, ни читатель не могут погрузиться на такую глубину переживаний, которая угрожает душевной стабильности. В романе «Вера» писатель делает попытку уйти от привычной формы малого рассказа; выступить без страховки, пойти вслед за героем дальше, туда, где придется страдать. Однако все равно избегает и ускользает.

 «Вера» представляет собой сплетение мифологем, и образ героини сам по себе является одной большой мифологемой. Государственность - Родина - женщина - Вера. Это метафора страны, которая делает выбор между тем, быть ли ей государством, суровым к своим и чужим, или Россией, принимающей в себя разные народы и делающей всех - русскими. Кто Вера: проститутка или богиня, принявшая в себя семя многих мужчин, чтобы стать плодородной стихией? В Верином сексуальном принятии проступает земное, извечно женское «да», которым заканчивается джойсовский «Улисс». «Да» как гимн жизни и новое рождение.

Красивая концепция, но неживая, умозрительная.

В романе нет жизненного сока, того напряжения в жилках текста, которое отличает прозу Снегирева. Образная система холодна и невнятна: часть героев остается вовсе без имен, часть их получает, но непонятно, по какому принципу. «Это про всю русскую историю и всю русскую жизнь, в которой все слито со всем, а все - со всеми, и ни у войны нет предела, ни у времени конца, ни у человека - границ. И все герои пытаются отделиться, а когда не получается, то, пускай даже оторвать себя, с фонтанами крови и повисшими сухожилиями, от этого ворочающегося в темноте бесчастного, от этого общего подсознательного, но ни у кого не хватает сил... Вера отделяет себя бегством в Америку, но Россия все равно с ней и в ней, и чтобы она ни делала» [Козлова] - читаем у одного из рецензентов. Что за Россия такая, которая связывает героев, лишает языка и голоса, личности и почти что сознания, толкает на бессмысленные поиски и тыканье слепой мордочкой во всякое дерьмо? Не вижу России в этом романе, как не вижу личности в образе главной героини. Вера выступает мифологемой опустошенной, не верящей в себя женщины, однако ни одной истинно женской мысли или чувства в ней не найти. Это изначально неживой, пустой образ, ходячий манекен, вместилище умозрительных суждений. Недаром комментаторы «Национального бестселлера» обнаружили в «Вере» глобальную нехватку «вещества любви», при этом признав, что роман, принесший автору премию «Русский Букер», получился сильный, живучий, «мускулистый». И хотя «Вера» мне не нравится, но - удивительное свойство таланта Снегирева - после прочтения возникает желание молиться и верить.

Проза Снегирева обладает животворящим эффектом - закрыв книгу, начинаешь ощущать ток и биение жизни, сердечная мышца с небывалой интенсивностью вырабатывает любовь - к родному человеку, который живет рядом с тобой, к природе, к миру. Размышляя об этом, нахожу признание Снегирева в том, что литература для него «физиологическое переживание. Как еда или любовь. Я ее телом ощущаю» [«Книги должны продаваться...»]. Возможно, мы действительно присутствуем при рождении новой литературы, о которой писала В. Пустовая: «...юная культура - большие, вхватывающие в себя мир глаза, тонкая, боящаяся и алчущая ветра кожа, сила молодецкая, палица-игрушка, горячая кровь - и верится, и дышится, и бьется - не ломается!» [Пустовая: 361]

Снегирев в передаче с Ф. Толстой на канале «Культура» признался, что хотел бы, как Петр I, «забыть» предшествующую литературу и писать свое... А то «давит».

Казалось бы, кощунственно звучит: как это давит? Золотые и серебряные наши поэты, великие писатели, составившие славу России? И тем не менее я склонна согласиться и со Снегиревым, и с Пустовой, утверждающей, что литература должна перестать идти вперед с лицом, обращенным назад. Мы потеряли непосредственную связь с прошлым. Гегель говорил о законе отрицания отрицания как одном из факторов развития. Но он не знал, что будет, если отрицать отрицаемое дважды. Мы потеряли преемственность. В общекультурном смысле наши великие с нами, но в формировании современного поколения напрямую они не участвуют. Даже религия воспринимается иначе, опосредованно. Говорят, мусульмане-приезжие отзывчивее нас. У Снегирева есть рассказ о том, как кричащей из окна старухе отважился помочь только гастарбайтер. И в романе «Вера» зарождение новой жизни происходит при участии выходцев из Азии. Формирование молодой русской литературы совпало с началом нового тысячелетия.

Возможно, Л. Гумилев был прав и России уготовано два пассионарных цикла, один за другим. Теряющий пассионарность народ умирает и растворяется в народе-завоевателе, находящемся на более низкой, варварской стадии развития. Россия же завоевана собственным народом, сформировавшимся в недрах потерявшего пассионарность первого. Возможно, именно Великая Октябрьская революция обеспечила России вторую жизнь, привела ее на новый виток пассионарности, и Великий Хам построил свое государство на обломках прежней культуры. Или этот процесс происходит сейчас, с привлечением дружественных народов Средней Азии. Согласно Гумилеву, после агрессивного периода установления новой государственности нас ожидает сначала период экономического благополучия, а потом расцвет культуры и искусства. Пушкин ведь тоже не сразу появился в русской литературе, его талант расцвел на благодатной ниве предшествующей древнерусской литературы и литературы XVIII века. Так, возможно, действительно - в связи с наступлением эры Водолея, знака, отвечающего за чувства, - зарождается совсем новая, молодая русская литература? Стремящаяся влиять «телесно», не посредством мысли, а с помощью образа? Смысл жизни в том, чтобы жить. Смысл литературы - не учить, а создавать образ.

Из отзывов на прозу Снегирева из Интернета: «Хорошо. Только мораль не осилил». Новая литература через телесное восприятие и телесную же, сенсорную передачу переживаний формирует особый язык, пригодный для выражения подсознательных движений и чувств. Снегирев самым важным для себя (вторым после поиска Бога) считает следующее: «Хочу научиться говорить на языке любви, страданий и счастья». Основной языковой прием Снегирева - сопряжение конкретных бытовых деталей и неожиданно выскакивающих, как коноплянка из-под ног, высоко взлетающих метафор и аллегорий - создает постоянное напряжение между сознанием и подсознанием. Это диалог сознательного восприятия литературных образов и подсознательного порождения живых чувств.

Молодая русская литература переросла постмодернизм. Писатели стараются сказать свое и о своем, а не топчутся с улюлюканьем на фолиантах предшественников. При этом постмодернистская эстетика используется: это свободное обращение к банку мировой литературы, ее приемам, мотивам и образам (недаром при разговоре о прозе Снегирева постоянно хочется проводить аналогии с классиками, да он и сам не стесняется: «Лучшего зрелища, чем пара ножек, на свете нет»); это свободное отношение к сюжету; это умелое оперирование разными стилями и уровнями языка. Если реализм XIX века по когтю восстанавливал льва, то сегодняшние авторы выбирают ту часть скелета, которая кажется им наиболее привлекательной.

Снегирев - виртуоз синтаксических конструкций. Самым простым из них он может придать музыкальное звучание: «Папа арбуз не ест, а моет коврики в машине. На нем джинсовые шорты, подвязанные веревочкой. Пуся тоже арбуз не ест, а выпрашивает курицу у соседей». Детски простой язык, разделенный ритмически повторяющейся фразой «арбуз не ест», звучит прозрачно и чисто. Так же мастерски он оперирует сложными интонационными построениями, меняя настроение и ритм: «Мне не придется ни принимать ее ласк, ни отвергать...», «Оля уселась на песок, стала смотреть на линию горизонта, и небывалое спокойствие охватило ее»; «...возраст нашей подопечной - девяносто семь, и имя - Наталья Ростова».

Снегирев играет на разнице стилистических потенциалов, достигая особого эффекта при столкновении противоположно заряженных пассажей. Например, в рассказе «В Баку» мы погружаемся в возвышенно-приподнятое созерцание старого города, выполненное в неторопливой ритмике прозы XIX века: «Были еще храм огнепоклонников с черными дырками потухших “вечных огней”, и темные приморские вечера с катанием на простеньких каруселях, и чайхана со стаканчиками, формой повторяющими узкие талии и широкие бедра танцовщиц, и базар...» Абзац, реализующий прустовскую формулу бесконечного говорения, заканчивается чудеснейшим клише из староанглийской литературы: «Однако мой рассказ не об этом». И следующий абзац начинается литературно: «Во время очередной прогулки по городу я захотел писать». Писáть конечно, чего еще можно захотеть после такой литературной квинтэссенции? А вот и нет, оказывается, малолетний герой захотел писать, и его отвели в общественный туалет, где «плесень и нечистоты делали помещение весьма живописным».

Ирония и парадокс пронизывают все уровни художественной структуры. Образы Снегирева созданы на стыке конкретного и абстрактного, высокого и низкого, построены на парадоксе или на опущении необходимых слов или понятий: «Пригладила свои натурально вьющиеся и навсегда пошла...» (конкретный эпитет вьющиеся, соединенный с абстрактным словом навсегда при опущении определяемого слова волосы); «Справа Пуся, чмокающая губами» - кто эта Пуся, да еще «чмокающая губами»? - в конце становится ясно, что собака. Читательское восприятие периодически проваливается в подсознание, потому что если сознание не получает четкой информации, оно заполняет лакуны чувственным опытом самого реципиента. Потому проза Снегирева и наделена зарядом чувственной энергии, эротически-волевым началом, которое особенно импонирует женщинам. Женщинам привычно существовать и решать проблемы на эмоционально-чувственном уровне, переживание для них (нас) зачастую важнее осмысления. Молодая русская литература основной упор делает не на линейно развертываемую мысль, а на телесное ощущение. Это не модернистский поиск иной реальности, а живой, наполненный образ, который становится мерой подлинности литературного произведения. Экзистенциальный реализм.

Кроме повторяющихся мотивов в прозе Снегирева есть и повторяющиеся топосы: улицы и переулки Москвы - одинаково серые, смазавшиеся в алкогольном обезличенном восприятии; тоскливая убогость автобуса, шикарный зал ресторана, условный берег моря или океана с пальмами...

Стандартный набор 1990-х.

Мы подошли сейчас к закрытой тайной дверце, о которую некогда Буратино (или медведь, или другой какой зверь - еще один сквозной мотив прозы Снегирева) сломал нос. А находятся за этой дверцей «девяностые годы минувшего века, которые теперь одни вспоминают с восторгом, другие осыпают проклятиями» («Иди в ничью комнату»). К сожалению, эта дихотомия в отношении 1990-х до сих пор подогревает треножник писателя. И на алтаре еще дымится подростковый сэлинджеровский вызов.

Пират, бесстрашно покоряющий просторы литературы, раскрывающий навстречу ветрам свое сердце, на самом деле не авантюрист и не романтик. И страну обетованную ищет не потому, что мечта позвала вдаль, а потому, что некуда возвращаться. Снегирев принадлежит тому поколению, которое при первом выходе в открытый социум было смыто тяжелой волной 1990-х. Старшеклассники и студенты, чье мировоззрение формировалось в этот период, оглядываясь вокруг, не видели никаких ориентиров: ни оставшихся от отцов, ни от дедов, ни от прадедов. Не было фундамента, на котором можно было бы выстроить стены; даже разрушать по-базаровски уже было нечего. Экзистенциалисты поневоле, многие отправились в лишенное ориентиров небытие буквально: наркомания, бандитские разборки, мотогонки, алкоголизм. Из моего класса в возрасте от 20 до 30 лет погибло более десяти мальчишек. А девочки почему-то уходят сейчас. Молодые, сделавшие карьеру, успешные - в 35-36 умирают от сердечного приступа. Я не нагнетаю - констатирую.

 «Во все века подлинный мужчина, молодой и благородный, берет на свои плечи ответственность за судьбы мира, за решение самых сложных задач, идет ради них на жертвы и страдания, чувствует в себе призвание умножать добро», - считал Т. Манн. А если в юном возрасте у мужчины нет ориентиров, нет общезначимых истин, нет единых для всего народа нравственных принципов? Куда ему идти? Женщины предназначены любить, это чувство вневременное, его пробуждение можно развить в себе самостоятельно, вся мировая литература говорит о любви. Но предназначение мужчины - творить, а как строить и что строить, если при тебе рушатся идеалы отцов, которые, в свою очередь, ранее искоренили идеалы дедов? Как самостоятельно, без опоры на предков, отыскать жизненные принципы?

Е. Водолазкину в 1990-е было около тридцати лет, он был человеком со сформированной нравственной позицией. Хаос наступившего безвременья вытолкнул его мысль за пределы конкретного исторического отрезка, и мы получили вдохновенно играющего со временем «Лавра», объединившего эпохи «Авиатора». З. Прилепину в 1990-е было около двадцати, он всего на пять лет старше А. Снегирева, но если эти пять лет пришлись на формирование мировоззренческой позиции, то молодой Прилепин вполне резонно был озлоблен на тех, кто разрушил прежнее равновесие, поменял местами небо и землю, мир заменил войной. А Снегирев не застал порядка. Его только успели принять в пионеры. И формирование нравственной и мировоззренческой позиции происходило в те годы, когда вечером на улицу выходить было нельзя, когда стояние в очереди за двумя пачками макарон могло продолжаться более суток, когда никто не знал, что будет завтра и как относиться к тому, что было вчера.

Чтобы утвердиться в ускользающей реальности, надо было ее подчинить, сделать своей. Слабаки и трусы в пираты не идут. И Снегирев отправился завоевывать мир силой своего таланта, ума и обаяния. Отсюда и эпатажное поведение (свой медийный образ Снегирев выстраивает не менее тщательно, чем тексты), и «пиратский кодекс» его героев: вызывающе-нахальное пренебрежение общепринятыми нормами (прах бабушки, рассыпанный на резиновом коврике машины; измерение длины полового органа); мародерское отношение к женщинам, ехидное - к идеалам («Авиэль», «Новый иконостас»).

А что бывает, когда Гэтсби оказывается на той стороне залива, куда звал зеленый огонек, когда писатель получает желанный и заслуженный почет, славу и деньги?

Об этом можно узнать из последних рассказов Снегирева, метатемой которых является Успех: успех у женщин, самых гламурных («Королева Шантеклера»), успех у публики («Вопросы телезрителей»), даже банально материальный успех («Иди в ничью комнату», «И вообще все» - под названием «Ипотека» публиковался в журнале «Сноб»).

Как и роман «Вера», последние рассказы Снегирева обладают социальной направленностью. Интонации автора становятся увереннее, речь резче, обобщения смелее, оценки жестче. Мопассановский импрессионизм и чеховская лиричность сменяются сатирическим гротеском Салтыкова-Щедрина. Это уже не одинокий пират, а капитан флибустьеров, обозревающий команду, которая плывет с ним на корабле современности.

Рассказы, густо замешенные на суперактуальных тенденциях и трендах современной действительности: красные подошвы лабутенов, модные тусовки, нашумевшие экспозиции и кровати с балдахинами, - кричат о поглощающей все пустоте. Все идолы умерли, все идеи обесценились. Герой держится молодцом, он намерен «хорошо провести этот вечер», но что делать с целой жизнью?

Произведения Снегирева обладают даром заряжать читателя чувствами, желаниями и энергией для их достижения. И мне хочется пожелать писателю ошеломительного личного счастья, к которому через его тексты сможем прикоснуться и мы.

 

 

Литература

«Книги должны продаваться как еда»: интервью А. Снегирева Р. Богословскому // Коммерсант. 2016. 21 мая. URL: http://www. 2do2go.ru/msk/city/v-fokuse/6046/pisatel-aleksandr-snegirev-knigi-dolzhny-prodavatsya-kak-eda.

Козакевич А. «Как же ее звали?..» / Рецензии большого жюри премии «Национальный бестселлер» - 2016 // URL: http://www. natsbest.ru/Kozakevich16_Snegirev.html.

Козлова А. Александр Снегирев. «Вера» / Рецензии большого жюри премии «Национальный бестселлер» - 2015 // URL: http:// www. natsbest.ru/kozlova15_snegirev.html.

Крусанов П. А. Снегирев. «Как же ее звали?..» / Рецензии большого жюри премии «Национальный бестселлер» - 2016 // URL: http://www.natsbest.ru/Krusanov16_Snegirev.html.

Пустовая В. Матрица бунта // Пустовая В. Толстая критика. Российская проза в актуальных обобщениях. М.: РГГУ, 2012. С. 329-364.

Топорова А. А. Снегирев. «Как же ее звали?..» / Рецензии большого жюри премии «Национальный бестселлер» - 2016 // URL: http://www.natsbest.ru/Toporova16_Snegirev.html.

«Хочу научиться говорить на языке любви, страданий и счастья»: интервью А. Снегирева П. Смоляку // Шум. 2011. 2 марта. URL: http://shuum.ru/interview/20.

 

Bibliography

Knigi dolzhny prodavat’sya kak eda: intervyu A. Snegireva R. Bogoslovskomu [Books Should Be on Sale Like Food: A. Snegirev’s Interview to R. Bogoslovsky // Kommersant. 21 May, 2016. URL: http:// www.2do2go.ru/msk/city/v-fokuse/6046/pisatel-aleksandr-snegirev-knigi-dolzhny-prodavatsya-kak-eda.

Khochu nauchit’sya govoritna yazyke lyubvi, stradaniy i schast’ya: intervyu A. Snegireva P. Smolyaku [I Want to Learn the Language of Love, Suffering and Happiness: A. Snegirev’s Interview to P. Smolyak] // Shum. 2 March, 2011. URL: http://shuum.ru/interview/20.

Kozakevich A. Kak zhe ee zvali? [What Was Her Name?] / Retsenzii bolshogo zhyuri premiiNatsionalniy bestseller’ - 2016 [The Organizing Committee Reviews for the 2016 National Bestseller’  Award] // URL: http://www.natsbest.ru/Kozakevich16_Snegirev.html.

Kozlova A. Aleksandr Snegirev. Vera [Aleksandr Snegirev’s Vera] / Retsenzii bolshogo zhyuri premiiNatsionalniy bestseller’ -  2015 [The Organizing Committee Reviews for the 2015 National Bestseller Award] // URL: http://www.natsbest.ru/kozlova15_snegirev.html.

Krusanov P. A. Snegirev. Kak zhe ee zvali? [A. Snegirev’s What Was Her Name?] / Retsenzii bolshogo zhyuri premiiNatsionalniy bestseller’ - 2016 [The Organizing Committee Reviews for the 2016 National Bestseller Award] // URL: http://www.natsbest.ru/ Krusanov16_Snegirev.html.

Pustovaya V. Matritsa bunta [Matrix of the Revolt] // Pustovaya V. Tolstaya kritika: rossiyskaya proza v aktualnykh obobshcheniyakh [Literary Criticism in Thick Journals. Generalizations on Modern Russian Prose]. Moscow: RGGU, 2012. P. 329-364.

Toporova A. A. Snegirev. Kak zhe ee zvali? [A. Snegirev’s What Was Her Name?] / Retsenzii bolshogo zhyuri premiiNatsionalniy bestseller’ -  2016 [The Organizing Committee Reviews for the 2016 National Bestseller Award] // URL: http://www.natsbest.ru/Toporova16_Snegirev.html.

 

 

Версия для печати