Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2016, 6

«Неизвестный Мандельштам» Иосифа Бродского

25 лет Лондонской конференции к столетию Осипа Мандельштама

Век минувший

 

Аннотация. В статье рассматривается фрагмент стенограммы выступления И. Бродского на конференции к столетию О. Мандельштама в Лондоне в 1991 году. Анализируется позиция Бродского, противостоящая устоявшемуся мнению, что «Ода» Мандельштама Сталину была «болезнью». Анализируются и комментируются устные пассажи Бродского на эту тему, высказанные поэтом во время оппонирования на конференции, специально посвященной этому произведению.

Ключевые слова: О. Мандельштам, И. Бродский, М. Гаспаров, А. Кушнер, столетие Мандельштама, Лондонская конференция, «Ода» Сталину.

 

Леонид Фридович КАЦИС, доктор филологических наук, профессор Учебно-научного центра библеистики и иудаики и заведующий учебно-научной лабораторией РГГУ. Сфера научных интересов - история и культура XX века. Автор книг: «Русская эсхатология и русская литература» (2000), «Владимир Маяковский. Поэт в интеллектуальном контексте эпохи» (2000, 2004), «Осип Мандельштам: мускус иудейства» (2002), «Смена парадигм и смена Парадигмы. Очерки истории русской литературы, искусства и науки ХХ века» (2012) и др.

 

 

1

Юбилей Осипа Мандельштама в 2016 году является во многом итоговым и едва ли не последним из тех, что сохраняют отголоски впечатлений о еще живом Мандельштаме, занесенные в XXI век уже теми, кто знал не столько самого поэта, сколько Н. Мандельштам, Э. Герштейн, Л. Чуковскую, Н. Штемпель и других представителей мандельштамовской среды, доживших по крайней мере до конца 1950-х, а то и 1980-х годов. Но с первой даты прошло уже 65 лет, да и со второй - 35. Срок достаточный для историзации любой эпохи.

Разумеется, это связано с тем, что не только сам поэт, но и его вдова, пережившая мужа на десятилетия, стали знаковыми фигурами русской культуры ХХ века. Но прошедшие со дня кончины Н. Мандельштам указанные 35 лет - период, за который пришли в жизнь и новые поколения ее читателей, и те исследователи, кто уже ни при каких условиях знать и видеть ее не мог.

Это же касается и недавнего 75-летнего юбилея Иосифа Бродского, когда в спорах о его стихах про отделение Украины вступили в противостояние поэту и двое «ахматовских сирот», и постперестроечное поколение российских журналистов. Для последних Бродский - история. Ведь со дня его ухода тоже прошло 20 лет. Как и со дня ухода из жизни М. Гаспарова, В. Топорова и С. Аверинцева минуло уже чуть более 10 лет.

Но четверть века тому назад все было совсем по-другому.

Разумеется, каждая из этих дат и личность, с нею связанная, заслуживают отдельной статьи, если не книги. Однако в анналах истории сохранился поразительный документ - стенограмма выступлений и реплик Иосифа Бродского, произнесенных на конференции к столетию Осипа Мандельштама в Лондоне в самом начале июля 1991 года. Со дня публикации этого удивительно содержательного, хотя и очень трудно читаемого сегодня документа тоже прошло чуть более 15 лет, но он так и не заслужил даже профессионального комментария, не говоря уже о целостном анализе.

Некоторое количество достаточно личных и даже пристрастных комментариев содержится, правда, уже в примечаниях к самой публикации и в двух статьях, ее сопровождающих. И поскольку они принадлежат таким же, как и я, участникам конференции - П. Нерлеру [Нерлер] и М. Павлову [Павлов], но выполнены на 15 лет раньше нашей попытки осмыслить явление «Бродский в Лондоне», их учет представляется полезным и необходимым.

Текст стенограммы был опубликован в сборнике «Сохрани мою речь...» (вып. 3/2) [Стенограмма...][1] и снабжен предисловием П. Нерлера, к сожалению далеко не всегда верным. Сама стенограмма была насколько возможно аккуратно подготовлена М. Павловым. Были там и примечания, на которых нам придется остановиться, так как в ряде случаев они либо примитивизируют, либо просто искажают текст, и без того крайне трудный для понимания.

 

2

Вначале - исторический фон.

Событие, о котором мы говорим, имело место в переломный момент российской истории, буквально за несколько недель до начала августовского путча 1991 года. Это было 1-5 июля.

В Лондоне состоялась не просто большая, но, как теперь уже ясно, историческая и переломная конференция, посвященная столетию Осипа Мандельштама. Такой она стала из-за того, что по каким-то причинам сорвалась юбилейная конференция в Америке, и ее участники собрались в Лондоне вместе с теми, кто должен был приехать в Лондон по другому поводу. Здесь за пару лет до интересующего нас грандиозного Мандельштамовского конгресса был запланирован небольшой семинар, о котором я узнал от Ю. Левина году в 1989-1990.

Левин ранее других почувствовал окончание чисто диссидентско-структуралистского этапа развития мандельштамоведения и подготовил к началу конференции текст о том, почему он не будет делать доклада о Мандельштаме [Левин].

Патронами большой конференции выступили Исайя Берлин, который, к сожалению, участия в ней не принял, и Иосиф Бродский, к этому времени написавший по крайней мере две статьи на интересующую нас тему: о Мандельштаме - «Сын цивилизации» (1977) - и о Н. Мандельштам, которой он в 1981 году посвятил некролог. Собственно говоря, это и был «известный Мандельштам» свежеиспеченного тогда нобелевского лауреата.

Так по воле случая в столице Англии собрался очень необычный состав участников всемирного и тогда, к счастью, еще неформального Мандельштамовского сообщества.

В Лондоне встретились, как было сказано по другому поводу, две России, или - в нашем случае - два мандельштамоведения: еще «советское», сколь бы диссидентским ни был состав его участников (очень не любивших это закавыченное нами слово), и эмигрантское.

Да, тут были совсем еще свежие представители второго типа, например Р. Тименчик, который только что стал профессором Еврейского университета в Иерусалиме, за год до Лондона. Теперь и он уже профессор-эмеритус.

Многие старшие участники не виделись друг с другом по много лет. Особый тон всей конференции, естественно, придало участие Иосифа Бродского.

Заседания конференции продвигались от «раннего» Мандельштама к «позднему». К их последовательному описанию мы обратимся в полном варианте этой работы, а сейчас - лишь один, но важный эпизод, который наиболее четко обозначил конец плодотворного существования одного типа мандельштамоведения, полностью основанного на непререкаемости авторитета Н. Мандельштам как в вопросах биографии, так и поэтики Мандельштама вкупе с историей акмеизма, к которой она не имела отношения.

Итак, 4 июля 1991 года «после обеда» настает день заседания, специально посвященного «Оде» («Когда б я уголь взял для высшей похвалы...»).

Таким образом, момент «смены парадигмы» мы можем определить с точностью до часа.

Именно на этом заседании, где были представлены доклады М. Лотмана «Земная ось у Мандельштама», М. Гаспарова «Метрический контекст сталинской оды Мандельштама» [Гаспаров 1994] и несколько отклоняющийся от этой темы интересный и очень живой доклад И. Сермана [Cерман] (в последнем случае мы слышали голос реального читателя русской поэзии 1920-х годов из уст когда-то ленинградского, а теперь уже давно иерусалимского профессора), Бродский произнес первый из двух пространных спичей.

Внешней причиной этого был тот незамысловатый факт, что он оказался дискутантом именно на заседании по «Оде». Второй спич, о «Стихах о неизвестном солдате», был прямым продолжением импульса разбираемого заседания, но сейчас мы на нем не останавливаемся.

Здесь надо коснуться самих докладов, которые вошли в редкий сборник по материалам конференции, теперь, к счастью, доступный в Интернете [Столетие...].

Статья Гаспарова «Метрическое соседство “Оды”» столько раз издавалась и настолько известна, что мы ее пересказывать не будем. Статьи М. Лотмана в сборнике нет. Поэтому просто дадим слово Бродскому:

 

Я хочу вернуться к «Оде» - и в том смысле, в котором о ней говорил Михаил Лотман, и в том, в котором говорил московский Гаспаров.

По-моему, то, что сказал Лотман, по крайней мере, одна из посылок его доклада чрезвычайно существенна для понимания очень многого и, в частности, этой «Оды». А именно: о существовавшем в русском поэтическом сознании определенном вакууме, который Сталин заполнил своим появлением. Этот вакуум еще более увеличился в обществе, которое объявило себя атеистическим обществом, не правда ли? Некоторые заполняли его в позитивном ключе, некоторые в отрицательном ключе, и так далее, и так далее - но вакуум действительно существовал. И в этом смысле чрезвычайно интересно... То есть, я думаю, мотивы... то есть не мотивы, а то как эта «Ода» написана [Стенограмма... 37-38].

 

Похоже, здесь можно говорить о том, что Бродский констатирует факт отсутствия в советском пантеоне или Олимпе фигуры до Сталина, которая, в полном соответствии с теорией Бродского о том, что важно не столько само произведение, сколько «величие замысла», позволяет реализовать (в положительном ли, отрицательном ли виде) это самое величие, ради чего, собственно, и существуют настоящие оды.

Начиная с этого момента я вынужден несколько сменить традиционную в таких случаях отстраненную и остраненную тональность анализа выступлений Бродского в Лондоне, так как они касаются напрямую моих работ, а в стенограмме появляются мои реплики и ответы Бродского на вопросы. Поэтому не стоит удивляться периодическому переходу с «мы» на «я».

Здесь хочется вспомнить термин из социологии - «включенное наблюдение», предполагающее личное участие опрашивающего в том процессе развертывания самого события, который он впоследствии исследует как ученый.

В этом трудность нашей задачи, но в этом и ее особый интерес. Ведь наличие расшифрованной стенограммы позволяет нам свести к минимум-миниморум собственно мемуарный момент и не стать «таким умным, как моя жена потом».

Скажем сразу: позиция Бродского и сегодня выглядит вызывающе, не говоря уже о позднеперестроечном или откровенно диссидентском идеологическом контексте, связанном с Н. Мандельштам и ее книгами, в котором работали все участники российского происхождения и многие западные участники, имевшие прямое отношение к публикации этих книг. Выглядит она вызывающе и на фоне изданного в конце 2015 года агиографического тома [ «Посмотрим, кто кого...»].

Напомним, что сама Н. Мандельштам печатать «Оду» не стремилась, считая ее «болезнью».

«Третий» Иосиф так явно не думал. Итак, Бродский продолжает:

 

Это, действительно, я совершенно согласен с Александром Семеновичем Кушнером>, произведение грандиозное. Это грандиозное произведение, это произведение в некотором роде, технически говоря, то есть с той точки зрения, чем стала русская поэзия в последующие, скажем, полвека и так далее, и так далее, то есть говоря о том состоянии, в котором она находится, - это произведение еще чисто технически пророческое. Это произведение абсолютно дискурсивное, произведение с определенной целью, с определенными задачами и систематическим решением этих задач. Кушнер абсолютно прав, не следует смешивать это [Стенограмма... 38].

 

К этому месту в публикации дается на мой взгляд ненужное (в отличие от необходимой реплики Кушнера) «учительное» примечание: «То есть постановку задач и их конкретное решение» [Стенограмма... 38, прим. 61]. Это просто ошибка комментатора. И говорить мы об этом будем еще не раз, касаясь «конвоя» стенограммы, так как подобные ошибочные, неточные и примитивизирующие Бродского комментарии и примечания оказываются встроены в тело важнейшего и очень нетривиального документа. Не можем не отметить, что даже сам выбор тех реплик, которые в стенограмме даны или отсутствуют, несмотря на обсуждение их Бродским, говорит и о степени понимания публикаторами текстов обоих поэтов - и Бродского, и Мандельштама.

Нет сомнения, что будь этот материал опубликован как комментированная стенограмма под именем Бродского, «неизвестный Мандельштам» свежего тогда нобелиата давно бы вошел и в анналы бродсковедения, и в работы о Мандельштаме. Поэтому критика статей и комментария, сопровождающего этот крайне, как мы покажем, нетривиальный текст, абсолютно необходима, равно как и его перепечатка без всяких сомнительных комментариев. Несомненно, когда-то потребуется квалифицированное издание этого документа. Возможно, что и наша работа будет способствовать этому.

Вернемся к дискуссии комментаторов с выступающим: у Бродского речь идет совсем о другом. Нам это видится так: если создано технически новаторское произведение, пусть и о Сталине, то оно самой своей техникой, «величием замысла», новизной приемов и т. д. раздвигает границы возможного для русской поэзии вообще, независимо от отношения к тому, ради кого или под давлением каких обстоятельств это сочинено.

Жаль, что здесь публикаторы не дали хотя бы сокращенно реплику Кушнера, на которую отвечал Бродский. Эти слова Бродского, произнесенные вслух в аудитории, я услышал в первый день конференции в совершенно другой ситуации, когда обратился к Бродскому с конкретным личным вопросом.

Дело в том, что участники конференции получили от «советских» еще участников два подарка: сборник «Слово и судьба: Осип Мандельштам», вышедший в ленинградской «Науке» перед самой конференцией, и первый номер «Литературного обозрения» за 1991 год, посвященный Мандельштаму.

Там была напечатана моя статья «Поэт и палач. Опыт прочтения сталинских стихов» [Кацис 1991]. О ней, единственной из напечатанных в двух новых сборниках 1991 года, подаренных участникам конференции, будет там же - на конференции - напрямую говорить Бродский.

Но пока я только задал ему вопрос: почему в беседах об Анне Ахматовой он назвал «Оду», быть может, самым потрясающим стихотворением Мандельштама [Интервью...]? Бродский удивился: зачем мне это? Я ответил, что у составителей номера вызывало сомнение мое желание опубликовать разбор «Оды» всерьез. До меня это сочинение старались не относить к «творческому» наследию Мандельштама. Да и вне СССР оно было опубликовано полностью лишь в 1982 году в 4-м, дополнительном, томе Собрания сочинений Мандельштама, после смерти Н. Мандельштам, которая не решилась его уничтожить, и то лишь потому, что были сведения о существовании неподконтрольных вдове поэта экземпляров рукописей, посланных в редакции советских журналов или руководству Союза писателей.

Поэтому в «официальный» мандельштамоведческий канон «Ода» Сталину толком к 1991 году и не вошла. А редактор мандельштамовского номера «Литературного обозрения» А. Немзер предлагал мне напечатать что угодно, кроме статьи об «Оде». Слишком уж не юбилейно все это выглядело тогда, когда праздновалось столетие автора «Мы живем, под собою не чуя страны...».

Так вот, ответил я Бродскому, как только попалось мне это ваше высказывание, все проблемы решились, статья вышла. Но ваши слова приведены там в самом конце, в последнем перед благодарностями примечании [Кацис 1991]. Иначе я бы поместил их в другом месте. И вот в ответ на это последовали те самые высказывания о «поэтических ходах» «Оды», которые прозвучали сейчас в зале Лондонского университета.

У меня хватило духу сказать Бродскому, что я не поэт, и попросить пояснить все это «русским языком». Он обещал, сказав, что посмотрит статью. И обещание, как мы увидим ниже, выполнил.

Но это будет чуть позже, а пока Бродский обращается к М. Гаспарову (который, кстати, упоминая мою работу, почему-то решил и повторял это не раз, что я написал наиболее утонченную статью о втором, тайном, слое «Оды», который выражал ненависть к Сталину, и связал мои работы со сдержанными комментариями П. Нерлера в двухтомнике 1990 года и с радикальнейшей как раз в этом смысле И. Месс-Бейер [Месс-Бейер], к которым это относится в полной мере) [Гаспаров 1994: 108].

Бродский говорит:

 

Я думаю, что Михаил Леонович <...> прочел нам этот доклад... То есть его сообщение, оно - как бы сказать? - основано на идее Надежды Яковлевны о стихотворениях, которые играли роль в циклах, как сказать - «пчеломатки», да? Ну, с «пчеломатками» надо быть все-таки чрезвычайно осторожными, потому что непонятно вообще... То есть улей зависит... То есть я не знаю, мне не хочется развивать эту метафору, потому что можно уйти далеко в сторону, и так далее, и так далее. Оставим эту метафору [Стенограмма... 38].

Это очень важное, по крайней мере для меня, место. Здесь Бродский откровенно сомневается в том, что идея Н. Мандельштам о так называемых «матках циклов» вообще продуктивна. Но ведь именно эта терминология и лежит в основе деления стихов на «Воронежские тетради», где «Первая тетрадь» с московскими стихами называется «цикл без матки», а вторая и третья имеют, соответственно, матки - «Оду» и «Солдата», то есть стихи внешне как бы «сталинские» и «антисталинские».

Таким образом, предложив свой анализ, Гаспаров решил метрически доказать правоту Н. Мандельштам стиховедческими методами, разделив стихи двух «больших» тематических блоков по двум типам размеров.

Именно это и отметил Бродский, усомнившись в продуктивности следования подобным путем. Сам Гаспаров пришел к этому же выводу уже только после работы в Принстоне с подлинными бумагами Мандельштама. Но это будет в 1995-1996 годах [Ваш М. Г.: 109-272] и реализуется не только в серии докладов в РГГУ и Литературном музее, но и в томе «красной» «Библиотеки поэта» [О. Мандельштам], который упорно не учитывается современными издателями мандельштамовского наследия[2]. А издатель новейшего трехтомника Мандельштама А. Мец на полном серьезе в очень грубой полемике с нами называет это издание «ненаучным» [Мец: 12].

Пока же, к 1991 году, вся текстология Мандельштама основывалась лишь на экземплярах фотокопий, оставленных Н. Мандельштам в СССР после отправки архива в Принстон. Сегодня довольно скандальные обстоятельства изготовления этих копий стали предметом историзацииПосмотрим...»... 484-501].

 

Но об этом чуть ниже. Пока же проследим за тем, как Бродский отнесся к стиховедческой гипотезе Гаспарова:

 

Во-первых, Михаил Леонович, у меня есть одно соображение. Вы сказали, что этот самый наш любимый пятистопник, как бы сказать - синонимичен - то есть в известной степени это все правда - синонимичен гражданской поэзии, и вы начали этот самый «развод» с двух стихотворений: «Еще...» - как это?.. - «еще... еще... еще?»

(Голос. «Еще не умер...»

Гаспаров. «Еще не умер ты...»)

«Еще не умер я...», да, - это стихотворение восходит, как и вообще вся мандельштамовская, если понадобится, интонация «еще...»

 (Негромкий - «уже понявший» - возглас: «Естественно!»)

...«Еще далеко мне до патриарха...», - она, конечно же, восходит к Баратынскому: «Еще, как патриарх, не древен я; моей / Главы не умастил таинственный елей...» и т. д. Но это размер чрезвычайно емкий, и буквально его ассоциировать... то есть буквальная ассоциация с гражданской поэзией чрезвычайно... - то есть не то, что чрезвычайно, но в данном контексте, в контексте разбора «Оды», может быть, несколько опасна - в том смысле, что это исключает память о том, что этот же размер также чрезвычайно приспособлен для разнообразного, как бы лирического описания, просто описания природы, если хотите, да? Вот. - И в «Оде» идет описание природы! [Стенограмма... 38-39]

 

Это замечание Бродского очень небезобидно! В теории Гаспарова нет прямой, и тем более прямолинейной, приуроченности «метра и смысла». У Гаспарова каждый размер имеет массу так называемых «семантических окрасок», что позволяет избежать прямолинейности. Но в случае «Оды» Бродский «ловит» своего собеседника: так о природе или о Сталине идет речь в «Оде»? А если языком природы о Сталине? Вот тут и происходит расхождение между формальными, стремящимися к чаемой статистической выверенности и достоверности результатами стиховеда и живыми ощущениями поэта, обладающего приличной филологической подготовкой. В свою очередь, может быть чуть авангардно, Гаспаров делил все стихи на «о природе и культуре» и «о поэте и поэзии» (см., например: [Гаспаров 2015]).

Учитывая, что с нами говорит выдающийся поэт, стоит помнить, что филологическая оснастка Бродского была далека от тривиальности.

И эту разницу в подходах филологически оснащенного поэта и анализирующего поэзию филолога Бродский жестко артикулирует:

 

Я хочу... И более того, - сейчас, я думаю, я скажу нечто, в общем, неприятное. Дело в том, что нельзя, на мой взгляд, даже вот в таком сообщении отговариваться тем, что «мы имеем дело с литературной наукой, мы не высказываем мнений, а ограничиваемся только одним, или двумя, или тремя наблюдениями».

Дело в том, что, говоря о литературной науке, и так далее, и так далее, - следует помнить, что объективность вовсе не значит безразличие. Объективность также не значит противоположность субъективности, объективность есть сумма субъективностей, и с этого надо начинать. Я думаю, что... вообще... что вообще довольно так тяжел всякий разговор об этой «Оде» именно потому, что мы - как бы сказать? - не собрали этих субъективностей вместе, да? Ну так вот... Ну я говорю, что... Я не хочу занимать время, потому что я могу сейчас включиться в эти вот... и начнется окончательное... (Пауза). [Стенограмма... 39]

 

Судя по всему, Бродский, в том числе реагируя на высказывания, которых нет в опубликованном варианте стенограммы (как мы увидим в реплике М. Лотмана, на которую поэт ответит), явно говорит о том, что у него самого нет полного «субъективного» отношения к «Оде», как нет его и у других участников конференции. А раз это так, то не устраивает поэта квантитативный метрико-семантический вывод позитивиста Гаспарова.

Позволим себе заметить, что через несколько лет, после выхода в 1994 году тома материалов конференции, но до поездки Гаспарова в Принстон, я в его присутствии на Воронежской мандельштамовской конференции сделал доклад о стихотворении «Не мучнистой бабочкою белой...», где показал, что там две темы: гибель летчиков (ведущая к «Солдату») в поэме Адалис о Багрицком, отрецензированной Мандельштамом, и, условно говоря, «сталинская» в отголосках поэмы той же Адалис «Кирову»[3] (см.: [Кацис 1995], [Кацис 2012]).

А еще позже стало ясно, что и полемика с Мандельштамом его воронежских зоилов велась на основе последнего текста[4] [Кацис 2012]. Однако пусть тем в стихотворении и две, а метр - один. То есть повторился случай с метрикой «Оды» в примере, указанном Бродским: один метр, а тем две  - «сталинская» и «природная». Сразу после этого Бродский предполагает, что образ «воздушно-океанской подковы» в «Оде» отсылает к виду карты СССР.

Поэту оппонирует М. Лотман, утверждающий, что он принципиально отказывается, анализируя стихотворение, говорить о том, хорошее оно или плохое, и выдавать свою субъективность за объективность. Это реакция на слова Кушнера, который, говоря, что надо исключить оценки, закончил следующим: «Друзья мои, - стихи сомнительные!»

Бродский такую объективность сравнивает с работой патологоанатома над мертвым телом, с чем М. Лотман и соглашается.

Затем Д. Сегал - похоже, не без иронии в отношении то ли Кушнера, то ли и его, и Бродского - просит Бродского и «одоведов» объяснить:

 

Бирнамский лес, который, как оказалось, движется в «Оде»... Кто Сталин - Макбет или Банко? Я как-то не очень... Идея была такая здесь, что вот - гигантские стихи, гениальные стихи, - но как-то вот предлагалось понять их, что они.... Я не понимаю, куда здесь Бирнамский лес идет?.. [Стенограмма... 42-43]

 

В тексте Гаспарова этого сопоставления нет, доклад М. Лотмана нам недоступен, а реплику из зала, на которую отвечает Сегал, а уже ему Бродский, нам публикаторы не предоставили. Тем не менее Бродский по просьбе зала берется порассуждать об «Оде», но предварительно спорит с Гаспаровым о проблемах случайных и сознательных ритмических перебоев у Мандельштама, о фольклорности его стиха и т. д. А вот Банко или Макбета он уже не касается:

 

Хорошо. Теперь об этом самом стихотворении. Это всего два или три, или пять, а может быть, десять построчных наблюдений.

Прежде всего, я считаю, что вообще было бы справедливо эту оду назвать «Угольной одой». И то, что сказал о наброске, по-моему, Лотман, я не помню, кто это сказал, - нет, Михаил Леонович, о том, что карандашные эти наброски Ленина и так далее, и так далее... Обратите внимание хотя бы на первую строфу:

 

Когда б я уголь взял для высшей похвалы...

 

То есть моментальная поляризация в строке возникает: уголь, низкий материал - «высшая похвала», - то есть, не совпадающий с высшей похвалой, вот это. Тут сразу же возникает двойственность, и Мандельштам в этой «Оде» от начала и до конца минимум двойственен [Стенограмма... 43-44].

 

И вновь Бродский возвращается к разговору о поэтической технике, в которой написана «Ода», и о том, куда это ведет:

То есть речь идет не о двойственности его чувств, это было бы слишком банально, а о двойственности техник, которыми он здесь пользуется. Почему я сказал раньше, что стихотворение, технически говоря, пророческое? Прежде всего потому, что, на мой взгляд, э... э... на мой взгляд, это стихотворение отмечено сверхприсутствием сознания. То есть это стихотворение написано не «с голоса», то есть, как он говорил: «Я один работаю с голоса, а вокруг вся остальная нечисть пишет», да? Вот. Это стихотворение действительно сознательно написано, составлено во многих отношениях. Отношение его к Сталину... То есть Мандельштам всегда почти, за что бы он ни брался, - результат оказывался не тем, чем, он предполагал, будет с самого начала. Это вообще правда обо всей поэзии, если угодно. То есть это то, что ее и движет, в известной степени. Если бы мы знали то, чем это кончится, мы бы в большинстве случаев за перо бы и не брались, да?  [Стенограмма... 44]

 

К этому месту дается более чем странное примечание публикаторов № 25: «Процесс создания произведения». Однако здесь имеет место не школьная поэтика-риторика, а откровенная, уместная и очень красивая цитата из Пастернака, соучастника диалога о Мандельштаме со Сталиным, использованная в подтексте устного выступления Бродского.

Это отличный пример того, насколько сложна и неоднозначна устная речь Бродского, которую по аналогии с «прозой поэта» хочется назвать «речью поэта»!

Вот эти строки Пастернака: «Когда б я знал, что так бывает, / Когда решался на дебют, / Что строчки с кровью убивают <...> От шуток с этой подоплекой / я б отказался наотрез» - с переходом к острому «первому интересу» из того же стихотворения.

К этому месту рассуждений Бродского надо давать не суховато-учительные примечания, как в «Сохрани мою речь...», а комментарии, похожие на те, что делаются сегодня к поэтическим и прозаическим сочинениям всех трех поэтов: и Мандельштама, и Пастернака, и Бродского.

Следует сказать - и это относится к целому ряду мест выступлений Бродского, - что в них рассыпаны «прозы поэта» «пристальной крупицы». И этот подтекст свидетельствует о том, что для Бродского отношение Мандельштама к Сталину - это воистину «интерес» Мандельштама-поэта, а не просто человека и гражданина.

Вспомним, что и Пастернак в письме к Сталину после самоубийства Аллилуевой написал, что «видел все въяве» и «впервые думал» о Сталине именно «как поэт» [Флейшман: 125-128]. Нам представляется, что традиционное сочувствие в таких случаях связано именно с общечеловеческими чувствами, а не с поэтическими образами.

А слово «движение» («это то, что ее и движет»), позволим себе рискованное предположение, в развернутом виде отсылает уже к «простим угрюмство, разве это сокрытый двигатель его» Блока из стихов о том, как «жили поэты» и как их видел обыватель из своей «обывательской лужи».

Собственно говоря, здесь Бродский не только говорит о том, что не стоит смотреть на «Оду» из «обывательской лужи» (раз о Сталине, то точно «болезнь» в лучшем случае, или просто «плохо»), но и учитывает последние слова блоковского стихотворения:

 

Когда под забором в крапиве

Несчастные кости сгниют,

Какой-нибудь поздний историк

Напишет внушительный труд...

 

Вот только замучит, проклятый,

Ни в чем не повинных ребят

Годами рожденья и смерти

И ворохом скверных цитат.

 

Печальная доля - так сложно,

Так трудно и празднично жить,

И стать достояньем доцента,

И критиков новых плодить...

 

Уверенности неопровержимого установления блоковской цитаты мешает лишь статус разбираемого нами текста - устная реплика Бродского, не отлитая в чекан письменной фразы. Однако будь такие слова написаны в серьезно отработанной статье - сомнений бы в источниках у нас бы не было, а звучали бы они как «медь торжественной латыни».

Если же вспомнить названного выше Пастернака и его «Четыре отрывка о Блоке...» («Не знал бы никто, может статься, / В почете ли Пушкин или нет, / Без докторских их диссертаций, / На все проливающих свет...»), то раздражение поэта Бродского даже знаменитыми филологами, которое он попытался выразить максимально корректно, станет очевидным.

Однако и Пастернак, и Мандельштам, да и их собрат Бродский ни от чего не отказались, оставшись поэтами и в лучших своих «сталинских» стихах, а Бродский - в стихах на смерть маршала Жукова.

Поэтому дискутант продолжает:

 

Но то, чем это кончается, то, чем эта «Ода» оборачивается, - результат в высшей степени пугающий. Это действительно постклассическое стихотворение. То есть оно пользуется всей техникой классицизма, которой требует жанр, которой требует предмет, да? - но ставит все в этом самом классицизме в некотором роде с ног на голову [Стенограмма... 44].

 

Вновь обращаем внимание на рассуждение Бродского о жанровой природе «Оды» («Когда б я уголь взял для высшей похвалы...»), которая требует в связи с предметом (то есть изображением правителя) каких-то для Бродского ясных технических средств.

Однако все рассуждение пока очень закрыто. Надо еще понять не только то, что имеет в виду Бродский под «жанром» (при прямолинейном подходе тут более или менее все ясно - подносная ода), но и под «предметом» «Оды» в целом. Ведь все сказанное до этого свидетельствует о том, что и конкретная история (то есть конкретный Вождь и его деяния, приведшие к необходимости для Мандельштама писать «Оду»), и конкретные протагонисты мандельштамовских стихотворений в других случаях советских и не советских стихов Бродского в его лондонских репликах не занимают.

Отсюда и столь непростое объяснение «отношения» поэта к «Сталину» у другого поэта - Мандельштама, поэтому-то столь непрямолинеен Бродский («мало в нем было линейного, нрава он был», как и Мандельштам, «нелилейного») в своих высказываниях, которыми мы сейчас заняты.

 

3

Следовательно, речь Бродский ведет о поэзии, о произведении искусства определенного рода, вида и жанра, а не о Сталине как таковом.

Высоко оценив мысль Гаспарова о том, что «уходить» людские головы могут «вдаль», к морю, Бродский тем не менее пошел резко в другую сторону: «Но я чувствую и совершенно другую эстетику, родченковскую: сплошные ракурсы все время идут, да?» [Стенограмма... 44]

К этому месту дается забавная и зрительно непредставимая ремарка, которая радикально искажает публикуемый текст, будучи включенной в него курсивом: («К кому-то, изобразившему эти “ракурсы”»). В ответ на что же Бродский говорит: «Совершенно верно»?

Страшно сказать, мне известно, о ком и о чем идет речь, но я не изображал эти «ракурсы», а тихо, почти про себя (теперь можно было бы сказать - в пандан «Угольной»-сталинской и «Грифельной» одам, упомянутым Бродским) процитировал: «...здесь пишет сдвиг...» - из второй. А ведь «сдвиг», как известно, - термин кубистической живописи. Именно на это и последовала реплика Бродского.

И, наконец, как-то трудно поверить, что на магнитофонной пленке публикатор мог «увидеть» чей-то жест, изображающий «ракурсы», да и сам Бродский один такой ракурс продемонстрировал словами, назвав конкретного художника-авангардиста и перейдя к конкретному описанию ракурсов конкретного портрета. При его подходе рисование словами «по клеточкам» исключено.

Мы слышим, а не видим это именно так. «Если кто-то ощущает» это иначе - «рад...», говоря словами Гаспарова [Стенограмма... 43].

В этот момент Бродский, начав описывать кубистические ракурсы, постепенно переходит к пониманию не столько смысла «Оды», сколько возможной реакции адресата. И это соответствует традиции восприятия авангардного искусства зрителями и персонажами-традиционалистами.

Бродский говорит:

 

 «Он свесился в людских голов бугры...» - это в полпрофиля, это нос виден, да? - и так далее, и так далее, и так далее, да?

 

Когда б я уголь взял для высшей похвалы,

Для радости рисунка непреложной...

 

Вы посмотрите эту строчку: «Для радости рисунка непреложной...» Какие здесь чувства... какие здесь чувства обуревают автора разнообразные! «Для радости рисунка!..» Зачем квалифицировать радость как «непреложную», да? Понятно, что мы что-то делаем сознательно, - мы, видимо, льстим, да? Мы, видимо, льстим и пытаемся добиться какого-то определенного эффекта, но, пытаясь добиться этого позитивного эффекта, мы не очень уверены в том, что мы его добьемся, да? Дальше.

 

Я б воздух расчертил на хитрые углы

И осторожно, и тревожно...

 

Что ни говори о технике рисования, но когда мы говорим о «хитрых углах»... То есть, мы, конечно, можем иметь в виду геометрию углов, и так далее, и так далее, и так далее, но «хитрые» - это «хитрые» все равно - и слово несколько предосудительное в этом контексте [Стенограмма... 44].

 

Похоже, что Бродский пытается, уже при помощи «ракурсов», уйти от примитивного образа художника-ремесленника, едва рисующего по клеточкам портрет Вождя, и перейти к образу художника-творца нового и авангардного изображения (отсюда Родченко), который, как и Малевич с Маяковским, не раз обращался к образу предшественника героя нашей «Оды».

В конкретном случае хронологически наиболее близким примером будет книга И. Сталина «О Ленине» (худ. А. Родченко. М.: Партиздат, 1934) или родченковские же фотографии Беломорканала. Напомним, что и у Мандельштама были уничтоженные «канальские» стихи. Впрочем, хитринка в глазах Ленина легко видна в графическом портрете работы Альтмана, а «углы» - во всех анненковских портретах. Но в любом случае глубоко авангардный, кубистический характер мандельштамовского портрета Сталина уловлен Бродским предельно точно.

Однако такой, слишком конкретно-личностный, подход всегда не устраивает дискутанта на заседании по «Оде». Но внимание к слову - «радость рисунка непреложная» - говорит, вослед Бродскому, конечно, о том, что имеет место некое самовозбуждение художника, которому ни при каких условиях нельзя показать эту искусственность творческого акта своему вельможному персонажу.

И тут Бродский переходит как бы за грань «Оды»:

 

Вообще, забегая вперед, я бы хотел сказать, что, если бы я был Иосифом Виссарионовичем, я бы за эти стихи Мандельштама сожрал лично. (Смех.) Потому что это куда страшнее, это стихи куда более страшные, нежели, скажем, эпиграмма. Потому что, в конце концов, - хотя, конечно, эпиграмма - это эпиграмма, и так далее, и так далее - она, я бы даже заметил, не очень удачная, потому что не очень-то даже и запоминается. Мы это запомнили, потому что мы этим более-менее занимались, а так ее запомнить с ходу как эпиграмму, эту самую «остроглазую, - я не знаю, - летунью»[5] и так далее, и так далее, в общем, не так уж просто [Стенограмма... 45].

 

Нельзя не заметить, что высказывание Бродского прямо противоречит сведениям Н. Мандельштам, обсуждавшей варианты эпиграммы в связи с рассказом о поведении Мандельштама на следствии:

 

Среди людей, слышавших стихи, многие могли запомнить с голоса даже при однократном чтении все эти шестнадцать строчек. Особенно легко запоминают люди, которые сами пишут, но при этом почти неизбежны мелкие искажения: замены слов, пропуски... Если бы О. М. обнаружил такие искажения, он мог бы, наверное, сказать, что доставил стихи в органы человек, слышавший, а не записавший их, и таким образом обелить того единственного человека, которому он разрешил их записать еще в первом варианте...[6] [Н. Мандельштам: 163]

 

В 1991 году подход Бродского к «Мы живем, под собою не чуя страны...» на фоне высказываний Н. Мандельштам выглядел и сам по себе достаточно авангардно. Впрочем, и заявление М. Гаспарова о том, что «Ода» является не случайным, а закономерным этапом развития поэзии и поэтики Мандельштама, тоже не ослабляло напряжения в зале. Перверсия «самоубийственная, но неудачная эпиграмма» vs «блестящая, грандиозная, но подносная “Ода”, со всеми ее двойственностями» и означала момент наступления новой эпохи в мандельштамоведении. Этому до сих пор сопротивляются те, кто не столько заняты Мандельштамом как таковым, сколько пытаются сохранить свое сорокалетней давности впечатление от взгляда на поэзию и жизнь Мандельштама его вдовы, сформировавшую мировоззрение целых поколений интеллигентов.

Но тогда, в Лондоне, это было именно только начало смены мандельштамоведческой парадигмы[7]. Дальнейшие реплики, доклады, обсуждения делали разлом между двумя эпохами все глубже и глубже, постепенно, с годами, приводя порой и к неизбежному полному разрыву личных отношений. Это то, что Гаспаров в одном из писем уже близкого 1995 года назвал «концом мандельштамоведческой общности». А нас вынудили демонстративно покинуть так называемое Мандельштамовское общество.

Но движемся дальше. Бродский продолжает: «Теперь я еще забегу вперед. Дело в том, что в этом стихотворении и сама методика - убийственная для предмета».

Обратим внимание, что Бродский не говорит «для Сталина», «для Вождя», даже для «героя» «Оды» и т. д. Он называет ее протагониста неодушевленным, по-видимому, «предметом». То есть для результата - художественного произведения, пусть и связанного с «предметом Сталиным», - важнее пророческая техника, которой написана «Ода», важнее самоощущение поэта, а не спасительное «качество» описания и восхваления конкретного «предмета», который надо ублажить и удовлетворить, получив очень конкретную индульгенцию, - «да, видно, нельзя никак».

 «Предмет» он и есть «предмет» - неважно, Петр I, Екатерина II или Иосиф, а вот то, как «Ода» сконструирована, - это действительно предмет для размышлений[8]:

 

То есть постоянно, постоянно... Мандельштам все время бьет в одну цель, и в этом смысле он, оказывается, как бы для предмета, для объекта стихотворения палачом до известной степени. То есть, здесь происходит как бы некоторый «расстрел в упор», да? Тут еще надо помнить о тождестве имен, ну, это самая простая мысль. И когда он говорит «близнеца, / Какого, не скажу», это... [Стенограмма... 45]

 

Забавно, что все это о двух Иосифах говорил их тезка. Быть может, отсюда и такая не просто общепоэтическая, связанная с собратом-поэтом нота, а просто личное высказывание младшего Иосифа о двух старших.

Не забудем, что библейский Иосиф и сам сидел в тюрьме, и толковал там два сна двух сосидельцев: один - приведший к казни вопрошающего, а другой - сон фараонова виночерпия - к возвращению из тюрьмы на свое прежнее место. Но именно он и спас в итоге библейского Иосифа. Нам представляется, что этот сюжет тоже не стоит сбрасывать со счетов.

Мысль Бродского продолжается:

 

И когда он говорит «близнеца, / Какого, не скажу», это... Я еще от себя добавлю, что эта фраза, этот оборот: «какого не скажу» - эта фраза была в обороте тогда, предполагаю, у ахматовского или мандельштамовского круга: «Он ей назначил five o’clock не скажу где, не скажу когда, не скажу с кем», - вот еще эти дела, да? То есть это все идет из личного, из этого, филологического, если угодно, то есть лично-интимного набора, да? [Стенограмма... 45]

 

Трудно воздержаться от приведения комментариев первопубликаторов № 28: «Обратите внимание на бессознательную (! - Л. К.) обработку Бродским этих двух синонимов (Sic!!!): как слово “оборот”, меняя значение, все же используется в речевом потоке». И после этой странной банальности, подразумевающей, видимо, незнание Бродским даже омонимической (а не «синонимической»!) смысловой рифмы, следует указание, которому мы и последовали: «Может быть, об этом моменте следует подумать исследователям языка Бродского» [Стенограмма... прим. 61]. Sapienti sat...

И еще одна деталь. М. Гаспаров в печатном варианте своей статьи принял это очень мягко выраженное наблюдение Бродского за данность: «И. А. Бродский указал нам, что слова “какого, не скажу” восходят к разговорному обороту, обычному в речи А. Ахматовой и ее круга» [Гаспаров 1994: 109]. Не исключено, что в личном разговоре Бродский был более категоричен, чем в публичном выступлении, а к моменту публикации сборника конференции пленки еще не были расшифрованы. Но так или иначе слова Бродского следует принять во внимание.

И тут Бродский неожиданно пытается прочесть стихи Мандельштама «глазами Сталина». Возможно, поводом к этому явился образ «глазами Сталина раздвинута гора...». К нему мы еще обратимся специально, но прочесть эту строчку можно и так: гора раздвигается во взгляде Сталина, и так: гора смотрит на нас «глазами Сталина», которые появляются из нее, раз уж «внутри горы бездействует кумир...», а здесь он явно начинает действовать[9].

Быть может, это одно из наиболее «поэтических», «лично-интимных», а не «филологических» высказываний Бродского на конференции:

 

Представьте себе происходящее. Я вчера вот говорил мельком Вячеславу Всеволодовичу Иванову, что когда человек читает стихотворение, он в этот момент становится этим стихотворением, он становится в этот момент его автором - вот почему нам, в конечном счете, автор и интересен, не правда ли? - почему мы начинаем его вычислять. Я думаю, что адресат прочел это стихотворение. Представьте себе, что адресат читает это стихотворение, и на минуту Иосиф Виссарионович Сталин становится Осипом Эмильевичем Мандельштамом, и он думает: «Как...» - и это должно его тотчас взбесить, потому что тогда он себя этими глазами видит! [Стенограмма... 46]

 

Рассуждение Бродского не так просто, как может показаться на первый взгляд. Достаточно вспомнить указание Ронена на то, что строка «Художник, береги и охраняй бойца...», восходящая к Багрицкому, - уже инверсия традиционного положения автора и «предмета» такого рода сочинений!

Дальнейшие рассуждения Бродского во многом объединяют эту его поэтическую интуицию и «родченковские ракурсы»: «Я не предполагаю за Сталиным высокого художественного чутья, но когда вам стихотворение адресовано, вы его воспринимаете куда более внимательно, нежели, скажем, если бы это было просто стихотворение о ваших посадках леса, да? (Смех.)» [Стенограмма... 46].

Здесь стоит сказать, что «Ода» читается Сталиным, если читается, точно на фоне «Мы живем, под собою не чуя страны...». Ведь Сталин, оставивший Мандельштама в списке Правления ССП в 1932 году, получивший письмо Бухарина с сообщением о волнениях Пастернака за Мандельштама, прочитавший (и это уже абсолютно точно) «известинские стихи» Пастернака и т. д., читал (если читал) «Оду» и на этом фоне, и на фоне своей резолюции на письме Бухарина «Кто им дал право арестовать поэта Мандельштама. Безобразие» [Максименков: 222, 250].

Если же счесть, что, по мнению Герштейн, «Эпиграмма» ему понравилась [Герштейн: 337], точнее «ласкала слух»[10], а, по мнению Бродского, «Ода» понравиться ему не могла и в действительности Мандельштама не спасла, то монолог Бродского имеет под собой существенные (при всех допущениях) основания.

Похоже, что сегодня, в 2016 году, необходим и комментарий к смеху в зале после упоминания «стихотворений о ваших посадках леса». В 1991 году подавляющему большинству участников конференции ничего не надо было объяснять, а сегодня надо сказать о сталинском плане борьбы с суховеями при помощи посадки лесополос. Этому выдающемуся лесотехническому и аграрному мероприятию была посвящена грандиозная «Песня о лесах» Е. Долматовского и Д. Шостаковича. Если о поэте здесь можно забыть, то имя композитора вполне соотносимо по важности с именем Мандельштама. И писал он эти «Песни» и «Марши советской милиции», имея в голове сверхсатирический «Анти-формалистический раек», который мы услышали совсем недавно.

Более того, на XVII съезде ВКП(б) в докладе Кагановича и в выступлении Максима Горького обсуждалась крамольная брошюра А. Лосева с дополнениями к «Диалектике мифа». На нее Горький отвечал цитатами из «Врага с Востока» В. Соловьева [Кацис 1999]. Но этот враг и есть те самые суховеи, с которыми боролись в 1930-1950-е! Поэтому сталинский контекст высказываний Бродского вполне плотный и четкий. Но именно он все дальше уходит от наших современников и «не считывается».

К тому же только в 2006 году стал известен наиболее близкий претекст «Когда б я уголь взял для высшей похвалы...» - «Ода» Сталину И. Сельвинского (с образом-предшественником «голов бугры» и т. д.). Бывший на свободе Сельвинский писал письма наверх, переделывал свое сочинение, а Мехлис, Молотов и Каганович переписывались о том, почему именно такого рода «Оды» для Вождя неприемлемы.

Если наше предположение об «Оде» Сельвинского как главном претексте «Оды» Мандельштама верно[11] [Кацис 2012: 145-185], то ощущение Бродским «сконструированности» «Оды» Мандельштамом из, как мы теперь понимаем, «Оды» поэта-конструктивиста Сельвинского становится, как и в ряде других случаев, точной поэтической и даже отчасти пророческой интуицией последующих историко-литературных открытий - точно так же, как в «Оде» Мандельштама сам Бродский видел пророчество будущей поэтической техники.

Продолжим следить за рассуждениями Бродского:

 

...поэтому я думаю, что отношение Сталина к этому стихотворению не могло не быть личным, то есть не могло не быть личной реакции. И если личная реакция - то каким же я себя вижу, да? Когда «он свесился в людских голов бугры» - то, с одной стороны, это замечательный кинематографический, фотографический - то есть какой угодно, зрительный, - прием; а с другой стороны - мы видим себя сбоку, да? И если мы - Сталин, да? - то мы сами себе не очень нравимся, потому что мы знаем, как мы выглядим сбоку, в профиль - это не как на фотографии, да? а как мы себя видим в зеркале, или я уже не знаю, когда бреемся. Хотя, когда есть усы, и мы не совсем убре... Ну это не важно, да? [Стенограмма... 46]

 

Раз уж и комментаторы говорят: «Смысл не очень ясен» [Стенограмма... прим. 61], дадим свое понимание этого места по аналогии с анализом «эпиграммы-летуньи».

Похоже, что здесь Бродский пытался выйти из пересечения двух мыслей, наплывавших одна на другую в процессе говорения и одновременного размышления. Об этой особенности анализируемых высказываний Бродского мы говорили, а здесь видим ее в очередной раз. Одна мысль, по-видимому, о строчке «Власть отвратительна, как руки брадобрея» (тогда-то и можно стать в положении Вождя противным самому себе), а другая - это как раз парадный портрет Сталина в «Средь народного шума и спеха...» с его «Вижу, века могучая веха и бровей подымается взмах...». Что и отразилось в наплыве «убре...», то есть «брадобрей» и «у бровей».

Именно потому, остановившись и не став разбираться в своих ассоциациях, Бродский прочел:

 

Я б воздух расчертил на хитрые углы

И осторожно, и тревожно, -

 

и тут же перешел к обсуждению нашей статьи в «Литературном обозрении» [Кацис 1991], к разбору явно «угловых» образов «бровей»-«орлов» и т. д. Разумеется, ссылки на статью в примечаниях нет.

Началось это так:

 

В статье Кациса есть совершенно замечательное наблюдение, когда он возводит всю эту вещь, то есть все эти самые брови, глаза вот к этим стихотворениям, то есть к различным авторам, где брови становятся орлом, как бы сказать - сами по себе, где они раздвигают пейзаж и так далее, и так далее [Стенограмма... 46].

 

На этом месте мы остановимся, так как именно с него начался наш разговор с Бродским в самом начале конференции, когда я спросил его о том, почему он считает «Оду» Сталину самым потрясающим стихотворением Мандельштама. Первый, спонтанный, его ответ на мой вопрос мы уже отмечали в паре предыдущих реплик. То есть тогда, когда и мне, и, боюсь, большинству слушателей не было до конца понятно, что имеет в виду Бродский.

Однако после того как он прочел статью «Поэт и палач», он сам подошел ко мне назавтра и объяснил, что он имеет в виду под техникой, приемами, ходами и т. д. этой «Оды».

 

4

Разумеется, здесь может возникнуть сомнение в аутентичности нашего рассказа, ведь разговоры в кулуарах на пленку не попадали. Однако то, что я услышал от Бродского, было настолько вне и моих ощущений, и направления моих тогдашних - да и теперешних - разысканий, что уже это одно дает мне право привести здесь состоявшийся разговор. К тому же за прошедшие годы я не раз пересказывал эти соображения коллегам. А содержание ответа Бродского как раз будет прямой реакцией на все недоговорки его приведенных ранее высказываний на эту тему. Вплоть, разумеется, до совсем непонятных рассуждений о постклассицизме «Оды» и провиденциальности ее техники и приемов на полвека вперед.

 «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает».

Итак, в моей статье, в числе прочего, анализировались строки:

 

Глазами Сталина раздвинута гора,

И вдаль уставилась равнина...

Как в завтра из вчера

До неба борозды от плуга исполина...

 

Идея о том, «как глазами» кого угодно раздвинуть гору, была подсказана нам двумя текстами: «Волнами» Б. Пастернака, где «Ледники поднимали лицо...», и стихами В. Хлебникова «На родине красивой смерти Машуке...», где «Орел напишет над утесом / Большие медленные брови», а «Горец скажет: то Лермонтова глаза...».

В этом случае, писал я тогда, можно представить себе двух орлов, летящих на фоне ледяной шапки горы, и когда один из них перелетает на новое место и оказывается на фоне соседней шапки, то «орлами-глазами», в данном случае нашего «предмета», «раздвигается гора». А между горами, естественно, находятся распаханные обычным плугом долины - и тогда пространство между двух ледяных вершин оказывается «бороздой от плуга-исполина» ([Кацис 1991]; теперь см.: [Кацис 2012: 34-53]).

В сущности, это Бродский и произнес в своей реплике. Однако наш разговор продолжился. И вот это самое продолжение необходимо тоже пояснить.

Итак, черные глаза-орлы «предмета» раздвинули «гору».

Однако кроме этого я и в лондонским докладе, и в позднейшей статье предположил, что у данного образа имеется как бы оборотная сторона. И это - грандиозный образ из не всем памятного «Рая» (а не общеизвестного «Ада») Данта.

Там есть сверкающий ревущий орел, составленный из душ праведников, а бровь орла сама является душой такого вот праведника, кажется поддержавшего какую-то вдову или что-то подобное[12].

Об этом Бродский и сказал главное, на мой взгляд, в его рассуждениях об «Оде» в ответ на мой вопрос. Он сказал: замечательно здесь наличие этого дантовского орла, ведь в настоящей оде должно быть не примитивное восхваление, пусть и самым высоким штилем; ода должна содержать в себе образ-антиномию. Эта техника давным-давно утрачена. Не помню, кажется, он сказал - со времен Вяземского, но это не важно. А теперь она у Мандельштама возникла вновь. Рискнем привести и последнее его высказывание на эту тему: «Я как поэт даже завидую вам, я должен был это увидеть сразу».

Если теперь суммировать все высказывания Бродского на тему техники и «ходов» «Оды» Сталину, то станет ясно, почему не артикулированные, но явственно ощущаемые поэтом второй половины ХХ века, откровенно связанного с метафизикой и культурой классицизма в их очень непростом, но неизбежном сочетании с авангардом, невероятная глубина и объемность «Когда б я уголь взял для высшей похвалы...» открылась ему, несмотря на тему, жанр и особенно ее «предмет». Теперь становится ясно, что это именно «пост-классицистическая» ода, сочетающая в себе и восстановленную классицистическую антиномию («Пастернак-Хлебников» vs «Рай» Данта в ее ядре), и, одновременно, «родченковские» ракурсы, и движущиеся кадры синема как нового искусства, раздвигающие «глазами горы».... В конце концов, обнаружение и понимание всех этих уровней и породило высочайшую оценку провиденциальной поэтической техники, которой написана «угольная» «Ода» Мандельштама.

Возвращаемся к рассуждениям Бродского о том, что адресату понравиться результат этой работы заведомо не мог:

 

Но я абсолютно не уверен в том, что это раздвижение пейзажа и - как сказать? - такое реяние над пейзажем горного орла, да? - так уж самому бы горному орлу и понравилось, да? Потому что это скорее пугающий образ, чем льстящий, начать с этого, да? «Я б воздух расчертил на хитрые углы / И осторожно, и тревожно». Во-первых, «хитрые», что неприятно, а во-вторых, «и осторожно, и тревожно». Так не льстят! Начать с этого, да? Дальше.

Чтоб настоящее в чертах отозвалось,

В искусстве с дерзостью гранича,

Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,

Ста сорока народов чтя обычай.

 

Для Мандельштама «сдвинул мира ось» могло бы быть похвалой, но я не думаю, что для всякого нормального человека - это лесть. (Смех.) «Сдвинул мира ось» - я уже не очень уверен, что это так уж и хорошо, да? Дальше.

 

...Ста сорока народов чтя обычай.

Я б поднял брови малый уголок

И поднял вновь, и разрешил иначе:

Знать, Прометей раздул свой уголек,

Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!

 

Давайте посмотрим на эту последнюю строфу, и больше, может быть, не надо ничего делать. Почему мы должны на нее взглянуть? Да потому, что мы все время имеем дело с приблизительностью хода[13], с приблизительностью движения, это что называется по-английски «given’take», или, как говорил Владимир Ильич, «шаг вперед, два назад». (Смех.)

 

Я б поднял брови малый уголок...

 

Вы знаете - он начинает писать... рисовать портрет великого человека, и так далее, и так далее - но что происходит здесь? «Я б поднял брови малый уголок...» - и в этом, в буквальности этой строки... То есть получается, что «брови малый уголок» - «малый» работает («работает» - это жуткий англицизм, который вкрапливается, вторгается в нашу речь, и так далее).

И поднял вновь, и разрешил иначе, ну тут понятно, что речь идет о рисовании, да? Но «поднял вновь и разрешил иначе» - то есть понятно, что нет окончательного решения у него, - это то, о чем Мандельштам говорит. Но если вы читатель, если вам это адресовано (сквозь смех) - вам это приятно или нет, что кто-то возится с вашими чертами лица, да? И еще об этом пишет?! (Смех.) [Стенограмма... 48]

 

Здесь, на наш взгляд, необходимо помнить, что все это рассуждение следует за прерванной мыслью о «бритье», да и о «власти», которая, как известно от Мандельштама же, «отвратительна, как руки брадобрея».

Вопрос только в том, у кого власть сейчас - при написании Мандельштамом и - будем считать - чтением Сталиным этого стихотворения. Ведь там, где «власть отвратительна», - эта власть гнетет поэта, а здесь - в инверсии Бродского - Вождю не должна быть приятна власть самого поэта над его лицом.

Даже если мы не можем с абсолютной уверенностью ручаться за правоту наших реконструкций мыслей великих поэтов, сама параллель между «Власть отвратительна, как руки брадобрея», полупрофилем того, кто «свесился с трибуны, как с горы», и анфасом - «века могучая веха и бровей подымается взмах» - с обратной (по Бродскому) ситуацией, когда поэт «разрешил иначе хитрым углом» и своею властью художника лицо тирана, то последний результат художнического усилия, естественно, не мог удовлетворить «заказчика».

Стоит заметить, что и «брадобрей» видит своего клиента в зеркале анфас. А так - в профиль или даже сзади. Это, разумеется, наше предположение о том, почему у Бродского мелькнул обломок указанного слова.

Такова, похоже, логика рассуждений Бродского на подходе к обсуждению нашего анализа из цитированной Бродским статьи. Этот эпизод предшествует тому, который разбирался в связи с «орлом», «горой», «плугом» и «глазами».

Ведь то, о чем сейчас скажет Бродский, находится в самом начале «Оды», сразу после «рисунка».

Так как Бродский просто упоминает в устном выступлении фрагмент нашей статьи, мы кратко приведем его после слов поэта:

 

...Но дело даже не в этом. Я не буду комментировать насчет Прометея и насчет Эсхила, то есть не буду говорить об источниках, о sources, что называется, да? Об этом замечательно написал Кацис, я думаю, что это до известной степени исчерпывающе. Но смотрите, что делает Мандельштам:

 

Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу! [Стенограмма... 48]

 

Здесь публикаторы воздержались даже от кратчайшего пояснения того, о чем идет речь. Между тем «sources» в данном случае полностью подтверждают позицию Бродского, хотя наша статья сдавалась в печать задолго до самой идеи обсуждать это с Бродским, хоть и давшим, как уже говорилось, превосходную оценку «Оде».

Источник, указанный нами, с одной стороны, предельно прост и напрашивается сам собой, а с другой стороны, - все мандельштамоведы включая Гаспарова исходили из внутримандельштамовского контекста: из «Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба». Однако сравнение с «парными» Софоклом-Эсхилом уводит далеко в сторону просто от «одинокого» Эсхила и его «Прометея прикованного», где «Власть» обращается к Гефесту, приковывающему Прометея, со словами:

 

Рыдаешь ты о Зевсовых врагах,

Гляди, чтоб о себе ты не заплакал...

 

Здесь состояние художника (Гефеста), вынужденного приковывать Прометея, с предельной откровенностью являет описываемую Бродским двойственность и художника, и рисунка. Отметим, что образы, окружающие и продолжающие эти строки в «Оде», довольно явственно восходят к «Фамире-кифареду» И. Анненского, сохраняя основное свойство двойственности художественной задачи хвалебного описания «предмета» «Оды» и позиции ее автора. Все это есть в статье «Поэт и палач. Опыт чтения сталинских стихов».

Следуем за Бродским:

 

Посмотрите на этот бесхитростный, опять-таки детский - (глагол, как будет следовать из дальнейшего, но это все-таки деепричастие. - Л. К.) «рисуя»! - у Мандельштама они всегда, эти лапидарные детские глаголы, выскакивают где надо и где не надо, то есть: рисуя, убежал, и так далее, и так далее - то есть вот, непосредственность хода [Стенограмма... 48].

 

Вот где опять возникло слово «ход» в смысле «поэтического хода». На необычность именно «ходов» в «Оде» Бродский не раз ссылался в нашей с ним беседе в первый день конференции в своей исключительно суггестивной реакции на мой вопрос.

Вернемся к стенограмме:

 

И посмотрите, что происходит, когда «рисуя...» в этой строчке: «Гляди, Эсхил!..» «Эсхил» - это все-таки большие дела, древняя Греция, и так далее, и так далее, но «Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!» И «рисуя» сказано опять с этой ребяческой интонацией; то есть опять, если вы читатель, если вам это адресовано, вы понимаете, что этот господин к вам не относится всерьез, да? Что-то вроде этого - то есть у вас реакция скорей негативная. (Со смехом, с явным удовольствием от того, что получилось14.) Я могу, и я с удовольствием пройду по этому всему художественному произведению вот таким образом, да? - но, я думаю, у нас со временем лажа.

 

После этой реплики Бродского закономерно возникает еще одна реплика Кушнера, на сей раз - о докладе Гаспарова и, соответственно, уже ответная реплика Бродского.

Вот этот обмен мнениями:

 

Кушнер. Я два слова... Я хочу сказать, что... Михаил Леонович уже сказал отчасти об этом - то есть в тексте, когда он говорит о том, что портретист (Бродский. Да.) вносит свои черты в портретируемого, в изображение (Бродский. Да.), они сливаются...

Бродский (перебивая). Это все прекрасно; это... Сашенька, это все прекрасно, но вся история заключается в том, что он пишет об этом рисовании, да? Он пишет о том, «что я с тобою делаю», да? [Стенограмма... 48]

Кушнер (соглашаясь). Нет, я абсолютно... Да, да, да - это все правильно. И у меня есть еще одно соображение - я буквально уложусь в два слова... В три... Мне кажется, что мы могли бы все-таки еще и вспомнить опять Пушкина с его рядом стихотворений: «Во глубине сибирских руд...», «Анчар», «Друзьям», «Стансы», «Арион» - они все написаны в одном размере. Это четырехстопный ямб. Он не мог от этого оторваться - никак. Это поразительное дело! Но мы же не скажем, что это «николаевский цикл»!» [Стенограмма... 48-49]

 

Публикаторы, зачем-то опережая Бродского, пишут: «Полемика с М. Л. Гаспаровым, привязывающим к сталинской оде (абсолютно обоснованно) ряд одновременных с ней стихотворений (см. опубликованный текст доклада)».

Речь у Бродского идет вообще о другом, не о «привязывании» каких-то подтекстов (кстати, они приводились им и находятся в приложении к статье докладчика. Это стихи С. Нельдихена и С. Шервинского), а о семантическом ореоле метра и убедительности его нахождения.

 

Бродский. Нет, мы не скажем, но это все правда насчет шестистопного ямба, потому что «На Красной площади всего круглей земля...» - это все возвышенный тон, и так далее, и так далее [Стенограмма... 49].

 

Однако в отличие от «Николаевского» и любого другого (Каменноостровского, например) цикла у Пушкина, его вдова не формировала «Михайловские» или «Болдинские» «тетради», как это сделала в случае с Мандельштамом его вдова. Здесь достаточно привести мнение Гаспарова 1995 года после работы с архивом Мандельштама: «У русских поэтов есть жеманный обычай называть свои стихи “тетрадями”. Первым это сделал, кажется, Анненский, написав “Трилистник из второй тетради” и назвав соответственную свою книгу “Кипарисовый ларец” будто бы потому, что в таком ларце у него лежали тетради; тетради были, сам видел в архиве, в клеенчатых переплетах, но заглавие всего скорее от Шарля Кро или кого-то другого из его кумиров, кто написал “Сандаловый ларец”, не помню, как по-французски. А за ним пошли и у Ахматовой “Из восточной тетради”, “Из сожженной тетради”, и у несчетных советских поэтов “Из лирической тетради”, “Из сталинградской тетради” и пр. <...> А с этого поветрия и Н. Я. Мандельштам разделила стихи О. М. на “Первую воронежскую тетрадь” и т. д. и приписала это деление ему с подробностями прямо хлестаковскими» [Ваш М. Г.: 207-208].

Дискуссия об этом еще возникнет за пределами настоящей работы на последующем заседании конференции, посвященном «Неизвестному солдату» (ср.: [Кацис 1994: 131-132]), а пока напомним предостережение Бродского - как раз Гаспарову, еще не видевшему принстонского архива Мандельштама, - быть поосторожнее с подобной циклизацией. Однако сам по себе факт, что так называемые «циклы» в реальности не существовали, не мешает Бродскому указать на возможность некоей метрической инерции шестистопного ямба, связанного с возвышенно-политической тематикой. В этом нет ничего страшного, ведь «сталинские» и «не сталинские» стихи писались одновременно и параллельно. Они и сохраняли свои инерции вне всяких «тетрадей».

Другое дело, что «Ода» видится Бродскому сложно звучащим произведением, не предусматривающим однозначной интерпретации какого-то из технических приемов, то есть таким, где природа и политика могут слиться воедино.

Но русская поэзия оставила нам и чисто «природную» «Горийскую симфонию» еще одного поэта-сидельца - Н. Заболоцкого. Тому даже не понадобился «предмет», родившийся в Гори, хватило горийской природы!

После этой дискуссии мне пришлось поговорить о том, что можно было бы назвать «типологией» разных видов «Од» Сталину. Эту часть публикаторы сократили, изложив очень приблизительно смысл реплики.

Я привел тогда два примера «Од».

Один - шуточный лимерик из какого-то «восточного» мультфильма:

 

Наш любимый падишах

С детства нам внушает страх,

И поэтому без страха

Мы на службе падишаха.

 

Второй пример был куда серьезнее. И тогда, и сейчас я помню его очень приблизительно. Это вступление к одной из 15 «Од» Сталину, в неопубликованной книге Георгия Шенгели:

 

Я в этом знаю толк. Поэт, я изучал

Стиль Цицероновых финалов и начал,

Архитектонику главы, абзаца, фразы,

Я Хризостомом был как ветром опоен... -

 

и т. д. вплоть до «гоголевских сказов», которые «Поэт <...> изучал...» и был готов сравнить в сумме с «кристаллами ЕГО стенограмм».

Интересно, что одновременно Шенгели писал и антисталинскую поэму «Повар Василевса», отзывавшуюся на прозвище Сталина «повар, который готовит острые блюда».

Поэтому эти два примера и позволили мне принципиально разделить два типа «Од» Сталину: «восточная» и «серьезная».

«Восточная» - самая примитивная и однозначная - легко принималась реципиентом и его пропагандой, а вот «серьезные» и «размышлятельные» - никогда. Даже, например, в описанном выше случае Сельвинского, у которого двойственностей Мандельштама нет, но претензия на право оценить Вождя, пусть и гарантированно положительно, есть. Однако и такая метапозиция не допускалась властью.

Кстати, Пастернак в «Известинских» сталинских стихах воспользовался еще более хитрым приемом, написав «восточное» стихотворение «Я понял все живо...» и одновременно «полу-оду» «Все наклоненья и залоги...» со строками:

 

А в эти дни на расстояньи

За древней каменной стеной

Живет не человек, деянье,

Поступок ростом в шар земной.

Века здесь так к нему привыкли,

Как к бою башни вечевой...

Пастернак сделал это, вновь не упоминая «предмета», но назвав его в соседнем стихотворении.

Похоже, что место «Оды» у Пастернака занял перевод «Сталина» Мицишвили.

В любом случае, смысл наших реплик был именно в этом.

Бродский ответил и неожиданно, и глубоко, однако, как и в случае с классицистической техникой, «в сторону» от наших рассуждений:

 

А еще замечательное обстоятельство знаете в чем, насчет восточных дел, да? Что на самом деле - это уже нелепые прыжки судьбы, эти страшные, да? - что в конце концов вот эта ода с хвалением ставится не в начале карьеры, да? - а в конце; то есть вот это еще, да?

 

Это изумительно точное замечание. Традиционно «Оды» подносились правителям официальными поэтами, говоря по-английски, поэтами-лауреатами. Эти тексты читались на коронациях, именинах, триумфах. Они входили в официально утвержденный ритуал. А тут оду сверхвысокого стиля разновидности «шаг вперед - два назад», да еще и о том, как он нарисует (пока не решил!) и «разрешит иначе» образ вождя, посылает ссыльный автор «эпиграммы-летуньи» «Мы живем, под собою не чуя страны...» - посылает уже тогда, когда инспиратор пастернаковских стихов в благодарность Сталину за решение участи Мандельштама - Бухарин - просто расстрелян.

Но Бродский развивает свою мысль дальше:

 

Не говоря о том, что всегда ода, она, по существу, - это, по-моему, ваша идея, Илья Захарович Серман>? - что ода - это всегда утопия в стихе. То есть мир так ужасен и так далее, и так далее, что поэт - Державин, Ломоносов, кто угодно - он кидается туда, вперед, и описывает то, что произойдет, как уже происшедшее. Это замечательная мысль [Стенограмма... 49].

 

Нам кажется, что здесь у Бродского в речи (мы выделили это место курсивом) мельком отозвались строки Мандельштама «Мир развивался страшен и велик...». В статье, где восстанавливается точность понимания, лучше избежать далеких догадок с неизбежной рифмой «большевик».

 

Мир начинался страшен и велик:

Зеленой ночью папоротник черный,

Пластами боли поднят большевик -

Единый, продолжающий, бесспорный,

 

Упорствующий, дышащий в стене.

Привет тебе, скрепитель добровольный

Трудящихся, твой каменноугольный

Могучий мозг, гори, гори стране!

Апрель - май 1935

 

И стихи эти имеют прямое отношение к теме «Оды». А так называемое «будущее» - это «ленинский октябрь до выполненья клятвы» уже в «Оде».

И далее у Бродского:

 

Здесь этого начисто нет - это личные отношения, да? - то есть ни о каком будущем замечательном... Единственное, что он говорит о будущем, - это совершенно бессмысленную фразу: «воскресну я сказать, что солнце светит». Она и бессмысленная, и в высшей степени осмысленная. Это фраза, которая произносится уже в полном несемантическом отчаянии, да? - «в играх детворы / Воскресну я сказать, что солнце светит».

Это тот позитивизм, который не имеет смысла, да? Та позитивность, которая лишена практического приложения, ну и так далее, и так далее [Стенограмма... 49].

 

Нам не представляется, что фраза эта совсем уж бессмысленная. Она, как кажется, отвечает своим «детским» («играх детворы») отношением к эпохе - на пастернаковское:

 

Из фортки крикну детворе:

Какое, милые у нас тысячелетье на дворе?

 

Вот именно этим «детям» поэт и скажет, «воксреснув», что «солнце светит».

Поэтому, если и нет в «Оде» Мандельштама утопического счастья, то (и здесь Бродский прав) именно для автора «Оды» хорошего впереди очень мало.

 

5

На этом самая большая часть стенограммы выступлений Бродского в Лондоне закончилась. Удивляться ее размеру не нужно - единственный раз Бродский был официальным дискутантом как раз на обсуждении, посвященном «Когда б я уголь взял для высшей похвалы...».

Если же говорить о «конце прекрасной эпохи» в мандельштамоведении, то она в своем расцвете столь подробного изучения «Оды» Сталину принципиально не предусматривала.

Дискуссия вокруг «Оды» очень разогрела аудиторию. А ведь заключительное заседание 4 июля 1991 года было посвящено «Стихам о неизвестном солдате». Но сегодня мы остановимся только на «Оде».

Теперь несколько слов о главном докладчике - Гаспарове.

Через пять лет, когда обнаружилось, что автографы Мандельштама в Принстоне показывают именно такое строение текстов Мандельштама, то есть что нет никаких «Воронежских тетрадей», что «Стихи о неизвестном солдате» вырастают из «Оды», а точнее - из «Обороняет сон мою донскую сонь...» с явной параллелью пастернаковскому «За древней каменной стеной / Живет не человек - деянье. / Поступок ростом в шар земной...», что за строками: «Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными. / Необоримые кремлевские слова - / В них оборона обороны...» подразумеваются слова, которыми уже Сталин обороняет «художника», который, в свою очередь, «бережет и охраняет бойца»...

 

Обороняет сон мою донскую сонь,

И разворачиваются черепах маневры -

Их быстроходная, взволнованная бронь

И любопытные ковры людского говора...

И в бой меня ведут понятные слова -

За оборону жизни, оборону

Страны-земли, где смерть уснет, как днем сова...

Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными.

 

Необоримые кремлевские слова -

В них оборона обороны,

И брони боевой - и бровь, и голова

Вместе с глазами полюбовно собраны.

 

И слушает земля - другие страны - бой,

Из хорового падающий короба:

- Рабу не быть рабом, рабе не быть рабой, -

И хор поет с часами рука об руку.

‹18 января› - 11 февраля 1937

 

Так вот, когда все это обнаружилось, Гаспаров в письме И. Подгаецкой усомнился: «Не слишком ли это кацисовские натяжки?» - и поехал проверять это свое впечатление в Энн-Арбор к Омри Ронену, который далеко не был нашим почитателем, говоря самым мягким образом, и который, к сожалению, отсутствовал в Лондоне.

Так через пять лет после лондонского выступления Бродского закончилась та давняя дискуссия. А через десять лет после Лондона и через пять после Принстона, в 2001 году, Гаспаров выпустил своего «красного», упоминавшегося здесь Мандельштама, основанного на рукописях принстонского мандельштамовского архива, где никаких «пчеломаток» циклов, как называл их Иосиф Бродский, уже не было.

Казалось бы, круг замкнулся. Однако тот же самый сборник к юбилею В. А. Мильчиной, где печатались недоумения Г. Левинтона по поводу качества стенограммы выступлений Бродского в Лондоне, принес нам еще одну серьезную неожиданность. Оказывается, дискуссия о том, хорошие или плохие стихи «Когда б я уголь взял для высшей похвалы...», началась задолго до Лондона в ленинградском самиздате.

Рассказывая о публикациях замечательного ленинградского самиздатского журнала «Северная почта» самого конца 1970-х годов, его редактор Сергей Дедюлин коснулся и интересующего нас вопроса.

Имя Дедюлина необходимо упомянуть именно в связи с лондонской конференцией, так как он подготовил к ней специальное мандельштамовское литературное приложение к «Русской мысли», давшее участникам тогда очень важную вполне материальную, а не только моральную, поддержку, да присутствовал он тогда на всех описанных здесь событиях.

Так вот, Дедюлин, упомянув публикацию в «Северной почте», названной по знаменитому стихотворению Бродского, классики ахматовской гражданской поэзии 1920-1950-х, рассказывает, что еще они напечатали «два больших “непопулярных стихотворения” уже совсем другого плана: “Горийскую симфонию” Николая Заболоцкого во славу Сталина, которая полностью не перепечатывалась на родине после 1930-1940-х гг., и мало кому доступную еще в конце 1970-го сталинскую “оду” Осипа Мандельштама 1937 года (кстати, Ефим Эткинд, вовсе запутавшись, дошел до того, что печатно утверждал, будто это плохие стихи; а ведь на самом деле это одно из гениальнейших стихотворений Мандельштама, о чем я был рад в дальнейшем прочитать и совпавшее с нашим, тогда неведомое мне, мнение Бродского)» [Дедюлин: 227].

Речь идет о том самом интервью Бродского С. Волкову, которое помогло напечатать и нашу статью в «Литературном обозрении», где мы привели еще четыре аналога мнению Е. Эткинда, например С. Рассадина или Б. Сарнова.

Важно, однако, что, на наш взгляд, выступление Бродского еще при жизни всех высказывавшихся об «Оде» в печати (мнение Н. Мандельштам, что это была «болезнь», мы вообще оставим в стороне), четко разграничило тех, кто в стихах читает стихи, и тех, для кого тема или «предмет» оказывается важнее поэзии.

И ради этого стоит вспомнить те переломные события, которые кому-то очень не хотелось вспоминать и комментировать на протяжении двадцати пяти лет, прошедших с «прекрасного начала» Лондонских дней столетия Мандельштама до сегодняшних невообразимых тогда «мандельштамовских митингов» к его же 125-летию.

 

 

Литература

Ваш М. Г. Из писем Михаила Леоновича Гаспарова. М.: Новое издательство, 2008.

Гаспаров М. Метрическое соседство «Оды» Сталину // Столетие Мандельштама. Материалы симпозиума. Mandelstam Centenary Conference. Tenefly: Hermitage Publishers, 1994. С. 99-111.

Гаспаров М. Ясные стихи и «темные» стихи. Анализ и интерпретация. М.: Фортуна Эл, 2015.

Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998.

Дедюлин С. «Тебя здесь нет...»: о «Северной почте» из дали дней // Русско-французский разговорник, или / ou Les Causeries du 7 Septembre: Сборник статей в честь В. А. Мильчиной. М.: НЛО, 2015. С. 217-229.

Интервью Иосифа Бродского // Континент (Париж). 1987. № 53. С. 372-373.

Кацис Л. Поэт и палач. Опыт прочтения «сталинских» стихов // Литературное обозрение. (Спецномер к 100-летию О. Мандельштама.) 1991. № 1. С. 46-54.

Кацис Л. «Может быть, это точка безумия...» Об одной воронежской рецензии О. Мандельштама и об одном стихотворении // «Отдай меня, Воронеж...» Третьи международные Мандельштамовские чтения. Воронеж: ВГУ, 1995. С. 133-149.

Кацис Л. Максим Горький, Владимир Соловьев, Алексей Лосев (Взгляд из 1999 года) // Логос. Москва. 1999. № 10. С. 68-95.

Кацис Л. Смена парадигм и смена Парадигмы. Очерки русской литературы, искусства и науки ХХ века. М.: РГГУ, 2012.

Кацис Л. О двух версиях разговора Б. Пастернака с И. Сталиным об О. Мандельштаме. Kesarevo Kesarju // Scritty in onore di Cesare G. De Michelis. Firenze U. P., 2014. С. 181-187.

Левин Ю. «Почему я не буду делать доклад о Мандельштаме // Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 153-155.

Левинтон Г. К пустой земле невольно припадая: Postscriptum к статье Н. Н. Мазур // Русско-французский разговорник, или/ou les causeries du 7 septembre... С. 444-451.

Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932- 1936). Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие // Вопросы литературы. 2003. № 4. С. 212-258.

Мандельштам Осип. Стихотворения. Проза / Сост., вступит. ст. и коммент. М. Л. Гаспарова. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2001.

Мандельштам Н. Воспоминания // Мандельштам Н. Собр. соч. в 2-х тт. Т. 1. «Воспоминания» и другие произведения (1958-1967). Екатеринбург: ГОНЗО; при участии Мандельштамовского общества, 2014.

Месс-Бейер И. Мандельштам и сталинская эпоха: эзопов язык в поэзии Мандельштама 1930-х гг. Дис. <...> докт. философии. Helsinki: Univ. of Helsinki, 1997.

Мец А. О «книговедческих записках» Леонида Кациса // Книжное обозрение. 2012. № 1. С. 12.

Нерлер П. Мандельштамовская конференция в Лондоне // Сохрани мою речь. Вып. 3/2. Воспоминания. Материалы к биографии. Современники. М.: РГГУ, 2000. С. 7-11.

Павлов М. Бродский в Лондоне, июль 1991 // Сохрани мою речь... С. 12-17, прим. 58-62.

«Посмотрим, кто кого переупрямит...» Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост. П. М. Нерлер. М.: АСТ, 2015.

Серман И. Осип Мандельштам в начале 1930-х годов (Биология и поэзия) // Столетие Мандельштама. Материалы симпозиума. Mandelstam Centenary Conference. P. 268-279.

Сошкин Е. Гипограмматика: Книга о Мандельштаме. М.: НЛО, 2015.

Стенограмма выступлений Бродского // Сохрани мою речь... С. 17-58.

Столетие Мандельштама. Материалы симпозиума. Mandelstam Centenary Conference. Tenefly: Hermitage Publishers, 1994. URL: http://www.twirpx.com/file/1418620/

Флейшман Л. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. СПб.: Академический проект, 2005.

 

Bibliography

Dedyulin S.Tebya zdes’ net...’: o Severnoy pochte iz dali dney [‘You are not Here...’: On The Northern Post from Long Ago] // Russko-frantsuzskiy razgovornik, ili [Russian-French Phrase Book, or] / ou Les Causeries du 7 Septembre. Collected Articles in Tribute to V. A. Milchina. Moscow: NLO, 2015. P. 217-229.

Fleishman L. Boris Pasternak i literaturnoe dvizhenie 1930-kh godov [Boris Pasternak and the Literary Scene of the 1930s]. St. Petersburg: Akademicheskiy proekt, 2005.

Gasparov M. Metricheskoe sosedstvo Ody Stalinu [Metric Surroundings of Ode to Stalin] // Stoletie Mandelshtama. Materialy simpoziuma [Mandelstam Centenary. Symposium Materials]. Mandelstam Centenary Conference. Tenefly: Hermitage Publishers, 1994. P. 99-111.

Gasparov M. Yasnie stikhi i temnie stikhi. Analiz i interpretatsiya [Clear Poems and Dark Poems. Analysis and Interpretation]. Moscow: Izdatelstvo Fortuna El, 2015.

Gerstein E. G. Vospominaniya [Memoirs]. St. Petersburg: INAPRESS, 1998.

Joseph Brodsky’s interview // Kontinent (Paris). 1987. Issue 53. P. 372-373.

Katsis L. Poet i palach. Opyt prochteniya stalinskikh stikhov [The Poet and the Executioner. Reading the Stalin Poems] // Liteturnoe obozrenie (Special Issue for the O. Mandelstam Centenary). 1991. No. 1. P. 46-54.

Katsis L. Mozhet byt’, eto tochka bezumiya... Ob odnoy voronezhskoy retsenzii O. Mandelshtama i ob odnom stikhotvorenii [Maybe This Is the Beginning of Madness... About one Voronezh Review by O. Mandelstam and about one Poem] // Otday menya, Voronezh... Tretii mezhdunarodnie mandelshtamovskie chteniya [Let me Go, Give me up, Voronezh... The Third International Mandelstam Readings]. Voronezh: VGU, 1995. P. 133-149.

Katsis L. Maksim Gorky, Vladimir Soloviev, Aleksey Losev (Vzglyad iz 1999 goda) [Maksim Gorky, Vladimir Soloviev, Aleksey Losev (Looking back from 1999)] // Logos. Moscow. 1999. Issue 10. P. 68-95.

Katsis L. Smena paradigm i smena Paradigmy. Ocherki russkoy literatury, iskusstva i nauki ХХ veka [The Paradigm Change and the Change of the Paradigm. Sketches of Russian Literature, Art and Science in the 20th Century]. Moscow: RGGU, 2012. P. 106-118.

Katsis L. O dvukh versiyakh razgovora B. Pasternaka s I. Stalinym ob O. Mandelshtame [On Two Versions of the Talk about O. Mandelstam between B. Pasternak and I. Stalin] // Kesarevo Kesarju. Scritty in onore di Cesare G. De Michelis. Firenze U. P., 2014. P. 181-187.

Levin Y. Pochemu ya ne budu delatdoklad o Mandelshtame [Why I Will Not Make a Report on Mandelstam] // Levin Y. I. Izbrannie trudy. Poetika. Semiotika [Selected Works. Poetics. Semiotics]. Moscow: Yazyki russkoy kultury, 1998. P. 153-155.

Levinton G. K pustoy zemle nevolno pripadaya: Postscriptum k statie N. N. Mazur [Unto the Empty Earth Ever Sinking: Postscriptum to N. N. Mazur’s Artcile] // Russko-frantsuzskiy razgovornik, ili [Russian-French Phrase Book, or] / ou Les Causeries du 7 Septembre... P. 444-451.

Maksimenkov L. Ocherki nomenklaturnoy istorii sovetskoy literatury [Sketches of the Nomenclative History of the Soviet Literature] (1932-1936). Stalin, Bukharin, Zhdanov, Shcherbakov and others // Voprosy literatury. 2003. Issue 4. P. 212-258.

Mandelstam Centenary. Symposium Materials. Mandelstam Centenary Conference. Tenefly: Hermitage Publishers, 1994. URL: http://www.twirpx.com/file/1418620/

Mandelstam Osip. Stikhotvoreniya. Proza [Poems. Prose] / Ed., foreword and comments by M. L. Gasparov. Moscow: AST; Kharkov: Folio, 2001.

Mandelstam N. Vospominaniya [Memoirs] // Mandelstam N. Collected works in 2 vols. Vol. 1. Vospominaniya i drugie proizvedeniya [Memoirs and Other Works] (1958-1967). Ekaterinburg: GONZO; with participation of the Mandelstam Society, 2014.

Mess-Beier I. Mandelshtam i stalinskaya epokha: ezopov yazyk v poezii Mandelshtama 1930-kh gg. [Mandelstam and the Stalin Era: Aesopian Language in Mandelstam’s Poems of the 1930s] // Slavica Helsingensia. 1997. Vol. 17.

Mets A. O knigovedcheskikh zapiskakh Leonida Katsisa [On Leonid Katsis’s Bibliological Notes] // Knizhnoe obozrenie. 2012. Issue 1. P. 12.

Nerler P. Mandelshtamovskaya konferentsiya v Londone [Mandelstam Conference in London] // Sokhrani moyu rech [Keep my Words Forever]. Issue 3/2. Memoirs. Materials to Biography. Contemporaries. Moscow: RGGU, 2000. P. 7-11.

Pavlov M. Brodsky v Londone, iyul 1991 [Brodsky in London, July 1991] // Sokhrani moyu rech [Keep my Words Forever]. Issue 3/2. Memoirs. Biography Materials. Contemporaries. Moscow: RGGU, 2000. P. 12-17, 58-59.

Posmotrim, kto kogo pereupryamit... Nadezhda Yakovlevna Mandelshtam v pis’makh, vospominaniyakh, svidetelstvakh [Let’s See Who Turns out to be the Most Stubborn... Nadezhda Yakovlevna Mandelstam in letters, reminiscences and evidences] / Ed. P. M. Nerler. Moscow: AST, 2015.

Serman I. Osip Mandelshtam v nachale 1930-kh godov (Biologiya i poeziya) [Osip Mandelstam in the early 1930s (Biology and Poetry)] // Mandelstam Centenary. Symposium Materials. Mandelstam Centenary Conference. Tenefly: Hermitage Publishers, 1994. P. 268-279.

Soshkin E. Gipogrammatika: Kniga o Mandelshtame [Hypogrammatics: a Book on Mandelstam]. Moscow: NLO, 2015.

Stenogramma vystupleniy Brodskogo [Verbatim Report of Brodsky’s Speech] // Sokhrani moyu rech [Keep my Words Forever]. Issue 3/2. Memoirs. Biography Materials. Contemporaries. Moscow: RGGU, 2000. P. 17-58.

Vash M. G. Iz pisem Mikhaila Leonovicha Gasparova [Your M. G. From Mikhail Leonovich Gasparov’s Letters]. Moscow: Novoe izdatelstvo, 2008.

 

 

С Н О С К И

[1] Мы даем такую обобщенную сноску на разбираемый текст, так как в нем задействованы многочисленные участники лондонской дискуссии, которых мы называем по ходу цитирования документа, но коллективный текст не принадлежит ни П. Нерлеру, ни М. Павлову, не упомянутым в стенограмме.

[2] Когда наша работа уже готовилась к публикации, вышел в свет № 139 «Нового литературного обозрения», где в совершенно антигаспаровской статье с панибратским названием «Михаил Гаспаров и “Мандельштамовская энциклопедия”» П. Нерлер мельком помянул это издание, не описав его сути, а затем внутри статьи опубликовал несколько объемных статей Гаспарова для МЭ. Теперь все исследователи, кому понадобятся эти тексты, будут вынуждены ссылаться на автора основной статьи. Это происходит уже не первый раз. Специалистам известны посмертные публикации Гаспаров - Нерлер, которые вызвали соответствующую реакцию. Теперь перед нами новая разновидность этой хронической апроприации.

[3] Недавно об этой двойственности и о не указанной Мандельштамом, в отличие от поэмы «Власть», поэме «Кирову» безо всяких мотивировок заговорил и молодой исследователь, иерусалимский докторант Р. Тименчика Е. Сошкин [Сошкин], забыв в 2015 году, по-видимому, о нашей статье 1995 года и книге 2012-го.

[4] Здесь не стоит отвлекаться на подробное рассмотрение этого сюжета, но стоит напомнить о стихотворении Г. Рыжманова «Лицом к лицу», опубликованном сразу после отъезда Мандельштама из Воронежа в связи с окончанием ссылки и выглядевшем как плевок в спину Мандельштаму независимо от того, когда конкретно это стихотворение было написано.

[5] Это место не до конца ясно. С одной стороны, «летунья»-эпиграмма отсылает к «Эпиграмме» Баратынского:

Окогченная летунья,

Эпиграмма хохотунья,

Эпиграмма егоза,

Трется, вьется средь народа

И завидит лишь урода,

Разом вцепится в глаза.

А с другой - Бродский придумывает слово «остроглазая», которое «суммирует» две последние строки и первую («Острый коготь» и «вцепится в глаза»). Но это, похоже, ведет и к «жидконогой козявочке-букашечке» (Чуковский) с легендарным приурочением «Тараканища» к Сталину - и вполне коррелирует с «тонкошеими вождями» и «полулюдьми».

Это тем более вероятно, что в «эпиграмме» Мандельштама, как известно, «тараканьи смеются усища» (или, как в энкавэдэшном варианте и у Герштейн, - «глазища»). Мы привели этот пример, как и предыдущий с подтекстными Блоком и Пастернаком, для демонстрации того текучего и как бы не устоявшегося устного типа текста, с которым мы работаем, в отличие от известных всем записанных мыслей Бродского. Не исключено, что такая сравнительная работа с «речью» и «прозой поэта» может оказаться очень небесполезной даже в общетеоретическом плане.

[6] Не можем не выразить крайнего изумления тем, что в этом издании глава, посвященная разговору Пастернака со Сталиным об О. Мандельштаме, вообще не комментируется. А все, что связано с историей «Мы живем, под собою не чуя страны...» и «Одой», прокомментировано так, чтобы массовому читателю и в голову не пришли даже тени мыслей о том, что он читает очень проблемный текст... Ведь все больше и больше становится ясно, что версия событий у вдовы поэта очень далека от реальности [Кацис 2014].

[7] Мы выразили это в специальном тексте уже в наши дни, где, кстати, назвали и избегаемый в официозном мандельштамоведении текст лондонских реплик Бродского [Кацис 2012: 27-32]. Сразу после этого некоторые участники лондонской встречи начали довольно систематически выражать недовольство стенограммой, сообщать о каких-то непроверяемых разговорах с Бродским в кулуарах и на пати и т. д. Приведем наиболее яркий пример этого рода: [Левинтон: 449-451], где мемуарист счел тон Бродского по отношению к нему таким, «каким говорят с идиотами». Левинтон считает, что М. Павлов сознательно опустил этот эпизод в печатной стенограмме из-за того, что выступление Левинтона содержало критику самого расшифровщика стенограммы. Но чего в опубликованном тексте нет, того - нет!

[8] Отметим вполне авангардные приемы высказываний Бродского. Ведь употребленное им слово уже встречалось в русской поэзии применительно к конкретному человеку, в данном случае - Маяковскому - в «Кругом возможно бог» А. Введенского: «Все живут предметы лишь короткий век / Лишь весну да лето / Вторник да четверг». В данном случае речь шла о мертвом Маяковском, лежащем на «красных свинцовых досках» после самоубийства в Страстной понедельник. Тело было выставлено для прощания со вторника по четверг и кремировано. Поэтому если речь в «Оде» Мандельштама идет не о Сталине, а о его портрете, то есть о заведомо вторичном изображении в поэтическом тексте, то «портрет Сталина», нарисованный хоть по клеточкам, хоть кистью мастера, - воистину предмет! Или - просто произведение искусства.

[9] Ср. у Н. Мандельштам, чьи слова могли вызвать именно такую реакцию: «Человек, которому написана “Ода”, так занимал наше воображение, что замаскированные высказывания о нем можно обнаружить в самых неожиданных местах. Ассоциативные ходы всегда выдают О. М. - у него прочные и постоянные ассоциации. Откуда, например, взялся “кумир”, живущий “внутри горы”, - здесь может быть внешнее сходство: Кремль-кремень-камень... Кумир этот был когда-то человеком - приезжавшая с Яхонтовым жена Лиля, сталинистка умильного типа, рассказывала О. М., каким дивным юношей - революционером, смельчаком, живчиком - был Сталин...» [Н. Мандельштам: 288] Если разговор жены Яхонтова мы восстановить и проверить не можем, то именно такой образ юного Сталина создан Сельвинским в IV неопубликованной главе его «Челюскинианы» «Сталин», прочитанной на Минском пленуме 1936 года, к которому обращался и Мандельштам. Именно этот образ Вождя и был запрещен тогда к распространению, но поэму Сельвинского слышали и Пастернак, и воронежские писатели. См. подробно: [Кацис 2012: 145-185].

[10] П. Нерлер во многих своих работах сообщает, разумеется, без ссылки на неприемлемую для него Э. Герштейн, что «эпиграмма» Сталину понравилась, не особенно мотивируя это. Герштейн же считает, что эти строки вождь повторял про себя в темных кремлевских коридорах еще до той поры, когда после убийства Кирова он стал уже просто вурдалаком. Эти слова как бы предсказывали возможность дальнейших убийств соратников.

[11] Сегодня с нами негласно «согласились» и О. Лекманов, и И. Венявкин. Последний просто аккуратно переписал нашу давнюю - 2008 года - работу в 2014-м в известной серии «Stanford Slavic Studies». Ср. нашу публикацию на эту грустную тему в журнале «Лехаим» (2015, № 7) в блоке о Сельвинском.

[12] Этот грандиозный образ-символ, развиваясь, занимает терцины с 23-й по 100-ю, поэтому мы его здесь не приводим.

[13] Вот где в первый, но не в последний раз мелькнуло слово «ход», которое озадачило меня в кулуарном разговоре.

[14] Это, естественно, примечание публикаторов. - Л. К.

 

Версия для печати