Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2015, 4

«Отложенное» столетие

О проекте энциклопедии «Западное литературоведение XIX века»

Филология в лицах

 

 

Энциклопедия «Западное литературоведение XIX века», создаваемая отделом литературоведения ИНИОН РАН[1] при участии специалистов из других институтов и университетов[2], оказалась средним звеном своеобразной трилогии, первая часть которой - энциклопедический путеводитель (так авторы обозначили жанр книги) «Европейская поэтика от античности до эпохи Просвещения»[3], а последняя - энциклопедия «Западное литературоведение XX века»[4].

Расположение частей этой трилогии знаменательным, на мой взгляд, образом не совпало с реальным порядком их подготовки: сначала сделали XX век, потом - поэтику от истоков до XVIII века включительно. И лишь затем обратились к XIX веку.

Любопытно, что сходная ситуация сложилась с девятитомной «Кембриджской историей литературной критики», завершенной совсем недавно[5]. Здесь перестановка в порядке работы, откладывающая XIX век «на потом», еще очевиднее: в 2001-2005 годах выпустили восемь томов, из которых пять довели дело от античности до эпохи романтизма включительно, а три - сосредоточились на XX веке. Шестой том, посвященный середине - второй половине XIX века (на момент написания данной статьи он еще не поступил в московские библиотеки), оказался, по дате выхода (2013 год), не только последним в девятитомной серии, но и отделенным от предыдущих томов длительной паузой.

Совпадение едва ли случайно. XIX век для историков поэтики и литературоведения оказался как-то особенно труден - и для нас, и, видимо, для коллег, готовивших шестой том Кембриджской серии.

С одной стороны, он кажется гораздо менее интересным, чем предшествовавшая ему эпоха поэтики, и потому более далеким от нас: XVIII век с его грандиозными учениями о происхождении поэзии у Вико, Гаманна, Гердерa нам ближе, чем «скучный» позитивизм Тэна, Вильгельма Шерера, Брюнетьера, который и принято считать типичной продукцией XIX столетия.

С другой стороны, погружение в материал открывает нам XIX век в неожиданном свете - в его многообразных связях и с предшествовавшей эпохой поэтики, и с последующей эпохой литературоведения. Он предстает некой terra incognita - малоизученной территорией, которая лежит между двумя материками, связывая их и тем самым удерживая собой единство многовековой европейской поэтологии. В нем находит своеобразное продолжение поэтика аристотелевской традиции, но одновременно и вырабатываются новые идеи, ведущие нас в XX век. Эта нуждающаяся в осмыслении двунаправленность, вероятно, и заставила медлить с XIX веком, откладывать его.

Если верно понимание XIX столетия как своего рода шарнира, обеспечивающего «связь времен» в поэтологии, то создание энциклопедии о нем и в самом деле было правильно отсрочить, пропустив вперед другие эпохи. Участники проекта постарались использовать преимущество этого отложенного состояния, которое как раз и позволило соотнести материал XIX века с тем, что уже было представлено в «Европейской поэтике от античности до эпохи Просвещения» и в «Западном литературоведении XX века».

В энциклопедии «Западное литературоведение XIX века» мы стремились показать и то, как XIX век принимает в себя и переосмысляет древнюю поэтологическую традицию, и то, как он готовит проблемную почву для следующего столетия. Создав «историю литературы» как особую новую науку (к решению этой задачи причастны Г. Гервинус, Р. Пруц, Ж.-Ж.-А. Ампер, Ш.-К. Форьель). Cоздав и новую науку о сравнительном изучении литератур (А.-Ф. Вильмен, В.-Э.-Ф. Шаль, Ампер, Х. М. Поснетт и др.). Изобретя, наконец, на самом своем исходе, и термин «литературоведение» («Literaturwissenschaft»[6]), XIX век не расстается и со старым жанром трактата по поэтике: назовем лишь многократно переиздававшиеся «Поэтику» Рудольфа Готшаля (1858), лекции Вильгельма Вакернагеля по поэтике, риторике и стилистике (изданы посмертно в 1873-м) и незавершенную «Поэтику» Вильгельма Шерера (издана посмертно в 1888-м).

Эти поэтики отразили, конечно, новые научные идеи и дух времени (чего стоит лишь применение Шерером к поэзии в ее социальном бытии целого набора экономических понятий - меновая стоимость, обращение, товар, капитал и т. п.). Но в них ясно ощутима и связь столетия со старой поэтологической традицией: тот же позитивист Шерер постоянно диалогизирует с Аристотелем, то соглашаясь с ним, то опровергая его. Однако диалогическую связь XIX века со старой (так называемой нормативной) поэтикой авторы энциклопедии прослеживают не только в собственно «Поэтиках», но и в текстах иных жанров. Так, в бурных литературно-критических дискуссиях о романе воскрешается целый комплекс «аристотелевских» проблем: о соотношении истории (как рассказа о единичном) и поэзии (трактующей нечто общее), сюжета и характера (что из них важнее?), истины и правдоподобия (полемика о романном реализме). Любопытно, что поставленный Аристотелем вопрос о соотношении драмы и эпоса заставляет братьев Шлегелей - Фридриха (в работе «Об изучении греческой поэзии», 1795) и Августа Вильгельма - на время стать «аристотелианцами»: отдать драме предпочтение перед эпосом по аристотелевскому критерию целостности (Август Вильгельм проводит знаменитую интермедиальную аналогию: трагедия, как скульптурная группа, являет «самостоятельное, замкнутое в себе целое», а эпос, как барельеф, «не имеет границ» и может быть продолжен ad infinitum в любую сторону - так «Илиада» «не имеет ясной завершенности»)[7].

Эти и подобные примеры показывают, что многократно провозглашавшаяся и ранее (едва ли не с XVI века![8]) «смерть Аристотеля» и в XIX веке откладывается - в известном, конечно, смысле: проблемы, поставленные старой нормативной поэтикой, продолжают жить и обсуждаться, хотя и в новом контексте, с новой аргументацией.

Для авторов энциклопедии не менее важна и обращенность нашего «двуликого Януса» в будущее - в XX век. Фиксируемые здесь связи имеют порой глобальный, а порой - частный и словно бы случайный характер. Глобален, конечно, поворот XIX века к историзму, противоречиво отрефлексированный XX столетием: этот поворот был и продолжен, и подвергнут отрицанию, и затем отчасти «реабилитирован». Не столь глобальны, но все же весьма значительны отдельные идеи и концепции, давшие начало целым направлениям в науке XX века. Неожиданной находкой стала забытая ныне поздняя книга Георга Гервинуса «Гендель и Шекспир. Параллель» (1868). Она представляет собой оригинальный опыт сравнения музыкальных и литературных драматических форм, учитывающий своеобразие «природ» музыки и словесности: Гервинус открывает здесь путь для столь популярных ныне интермедиальных исследований.

Из музыковедения XVIII века, через XIX столетие, транслируется в XX век понятие мотива. Как категория литературы оно впервые было отрефлексировано в переписке Гете и Шиллера[9], а спустя почти столетие Вильгельм Шерер предпринял так и не завершенный им опыт построения «всеобщего учения о мотивах». Впервые вводя это понятие в систему поэтики, Шерер сходится с Александром Николаевичем Веселовским - но тут же с ним и расходится! Шерер определяет мотив как «элементарную, обладающую собственным единством часть определенного поэтического материала (Stoff[10], - но не как элемент сюжета. В итоге классификации мотивов у Шерера оказываются чисто тематическими (мотивы извлекаются из области человеческого поведения, поэтому «общее учение о мотивах - это этика», а каталог мотивов должен стать «обзором человеческих характеров, чувств, мыслей, поступков»[11]), структурная функция мотива остается не учтенной. Пожалуй, это не единственный сюжет в энциклопедии, который дает повод поразмышлять о путях русского и западного литературоведения в XIX веке, об их встречах и расхождениях.

Стремясь, вслед за другими науками своего времени (прежде всего, вслед за дарвиновской биологией), построить собственную эволюционную концепцию, литературоведение приходит к новому пониманию литературной истории, которое будет воспринято и продолжено в XX веке. Фердинанд Брюнетьер, нередко воспринимаемый как создатель курьезного литературного дарвинизма, на самом деле сформулировал по крайней мере две плодотворные идеи, которые отзовутся в будущем. Во-первых, литературная эволюция была осмыслена им как имманентный внутрилитературный процесс: она состоит в «детерминировании одной формы другой формой»[12], в «связи (filiation) произведений»[13]. Во-вторых, главный фактор эволюции, по Брюнетьеру, - отталкивание, стремление писателя «делать иначе (faire autrement[14], чем его предшественники. Эти две идеи Брюнетьера откликнутся в эволюционном учении русского формализма - соответственно, в идее автономного литературного ряда и в выдвижении «борьбы» как главного принципа эволюции.

Еще одна область, где XIX век сформулировал идеи, оказавшиеся позднее востребованными, - теория поэтического языка. Упомяну концепции двух поэтов - Джералда Мэнли Хопкинса, определившего поэзию как «сплошную структуру», которая организована охватывающим все ее уровни параллелизмом, а также Стефана Малларме, положившего в основу системы поэтического языка категории Преобразования и Структуры. Их концепции, сходные тем, что поэтический текст в них понят как строго организованная конструкция, предвосхищают структуралистский подход (и в самом деле, Р. Якобсон, как известно, увидел в Хопкинсе близкого себе теоретика поэзии).

Внимания заслуживают и совсем частные переклички-предвосхищения на уровне отдельных формул и терминов. Они особенно заметны, пожалуй, в теории романа, которая интенсивно развивается в немецкой критике. Приведу лишь два примера. Виллибальд Алексис, соизмеряя значение для романа героя и события, приходит к мысли о необходимости лишить героя привилегированного положения: он должен служить лишь «нитью повествования (Faden der Erzbhlung), на которую нанизываются отдельные события и явления...»[15]. Так в романной теории (у Алексиса, а затем и у Вольфганга Менцеля) появляется метафора героя - нити для нанизывания событий; почти за сто лет до русских формалистов, с которыми эту метафору обычно ассоциируют. Другой пример предвосхищения на уровне формулы - понятие фамильярной близости (familibre Nbhe) у Германа Марграфа: «Роман сразу же на дружеской ноге с читателем, даже высших и наивысших персон он подает ему в такой фамильярной близости, что читатель свободно может обращаться к ним на “ты”...»[16]. Трудно не вспомнить здесь бахтинское понятие «фамильярного контакта» из работы «Эпос и роман».

Итак, мы стремились уловить переходный характер века, представить его как век-мост между эпохами поэтики и литературоведения. Это стремление отражено и в словнике энциклопедии. Среди терминологических статей немало старых (если не сказать - вечных) понятий поэтики, которые в XIX столетии были поняты заново. Таковы, например, статья о литературных родах (фактически продолжающая аналогичную статью в «Европейской поэтике от античности до эпохи Просвещения»), статья о творческих способностях поэта (воображение и фантазия - тоже старая тема, теперь варьируемая романтиками). Впрочем, больше места занимают статьи о новых понятиях, возникших или впервые теоретически проработанных в литературно-критической рефлексии XIX века: романтизм и сама классико-романтическая оппозиция, введенная А. В. Шлегелем; натурализм, реализм, позитивизм; обширная статья о разных интерпретациях ведущего жанра словесности этой эпохи - романа и т. д.

Однако основной массив статей - все-таки персоналии; причем академических литературоведов среди них меньше, чем критиков, писателей и поэтов, представленных их вкладом в область поэтологических идей. Такая пропорция отражает, на наш взгляд, специфику эпохи. Академическая наука, обращенная в прошлое литературы, порой не замечала многих важных явлений современности. Так, эстетика почти игнорирует жанр романа (и Гегель, и завершитель эпохи «больших эстетик» Фридрих Теодор Фишер уделяют ему в своих системах немного места), однако теория жанра интенсивно разрабатывается совсем не академическими и, как правило, молодыми критиками, многие из которых - сами романисты. Самые, пожалуй, оригинальные идеи о языке поэзии в XIX веке выразили опять-таки не литературоведы, но поэты - упомянутые выше Хопкинс и Малларме. Теории больших измов эпохи - романтизма, реализма, натурализма, символизма - создаются не в академических трудах, но в критических статьях, манифестах (новый жанр литературной критики, которому в энциклопедии посвящена особая статья), а порой и в письмах (Флобер о романе) поэтов и писателей.

Эту ситуацию мы хотели отразить и в структуре нижеследующей подборки. Терминологическая часть представлена статьей Е. Лозинской об исторической школе в итальянском литературоведении. Речь, в сущности, идет о центральном и всем известном направлении литературоведения XIX века - позитивизме, но в новом и неожиданном ракурсе: его итальянская разновидность, охарактеризованная в статье, в России совсем не известна.

Раздел персоналий, который и в энциклопедии значительно превосходит по объему терминологический, представлен четырьмя статьями. Их выбором мы попытались показать, сколь разными были люди, занимавшиеся в эту эпоху словесностью. Два академических филолога (Август Бек и Якоб Гримм в статьях В. Махлина и А. Махова) - и два критика (Виктор-Эфемион-Филарет Шаль и Мэтью Арнольд в статьях Е. Дмитриевой и Т. Красавченко): таким выбором передано, на наш взгляд, типичное для этого века взаимодополнение филологии и критики. Однако и филолог редко был в это время чистым литературоведом, а критик - чисто литературным критиком. Некая пограничность, совмещение неожиданных с нашей точки зрения, социально-творческих ипостасей в той или иной мере были свойственны очень многим: так, в Италии филологические занятия нередко сочетались с политической деятельностью (классический пример - Франческо Де Санктис), в Германии для филолога литературоведение было обычно лишь частью неких более общих занятий.

В этом смысле академические филологи Якоб Гримм и Август Бек сходны - и в то же время несходны. Оба причастны к фундаментальному проекту немецкой филологии - построению «науки о древностях»; только Бек работает на античном материале, а Гримм переносит эту стратегию на немецкое Средневековье. Оба - филологи «вещей» в противовес чистым текстологам вроде Карла Лахмана (которого Гримм в известной речи его памяти себе противопоставляет); но Бек этот филологический интерес к «вещам» разворачивает в целую теоретическую программу, в то время как Гримм остается практиком и эмпириком.

Точно так же и статьи об Арнольде и Шале представляют два типа критиков, каждый со своим «пограничьем». Первый от литературной критики двигался к критике социальной, к анализу английского общества, к выявлению его внутренних конфликтов; второй в гораздо большей мере оставался чистым литературным критиком, но сочетавшим противоположные интересы - к истории французской литературы и в особенности французского романтизма, с одной стороны, и маргинальным, преданным забвению явлениям мировой литературы, - с другой.

Хочется верить, что эта подборка, а затем и сама энциклопедия пробудит интерес и к забытым достижениям литературоведения XIX века, а «отложенное» столетие не только откроется само, но и даст нам возможность сквозь свою призму по-новому увидеть историю поэтики литературоведения во всей ее протяженности.

 

Полный текст читайте в бумажной версии или на сайте журнала «Вопросы литературы»:

http://voplit.ru/main/index.php/main?y=2015&n=4&p=i

 

Версия для печати