Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2015, 2

Застольные беседы

Памяти Артура Толстякова

Петр ДРУЖИНИН

 

 

 

28 марта 2014 года не стало Артура Павловича Толстякова. Умер человек, который был «титульным листом» библиографии и науки о книге последней трети ХХ века. Последние годы он отошел от научной и издательской деятельности, и лишь страх сглазить не позволял коллегам разразиться панегириком его жизненному подвигу - незаметному труду редактора и составителя. Так было начертано судьбой, что Артур Павлович долгие годы был сердцем сборника «Книга: исследования и материалы», и именно ему выпал труд быть составителем 51 (пятидесяти одного!) тома этого сборника - долгие годы единственного регулярного научного издания по вопросам библиографии и истории книги в СССР.

Безусловно, его памяти будут посвящены не только статьи, но и целые сборники; однако нам искренне бы хотелось, чтобы наряду с похвалами читатели смогли увидеть и личность Артура Павловича, его «внутреннего человека» - неординарного, трудолюбивого, искренне доброжелательного, часто непредсказуемого и необъяснимого... И нам хочется заранее заполнить эту лакуну, поделившись воспоминаниями о человеке, с которым без малого четверть века нас связывали искренние и доверительные отношения.

Артура Павловича я знал с 1990 года; нас познакомил мой учитель - московский букинист Карл Карлович Драффен (1936-1999). Они были друзьями и почти ровесниками, с завидной частотой виделись в антикварном магазине у Никитских ворот, где я работал у Карла Карловича в начале 1990-х годов; так познакомились и мы.

Добродушие и юмор А. П. как-то всегда располагали, хотя и были, вероятно, защитным свойством его достаточно тонкого и переменчивого нрава. Но были и другие, глубинные, свойства его натуры, главное из которых я бы определил как любовь к книжной культуре. То есть не только к книге или истории книги, но вообще к тому пространству, которое заполоняет собою книга как событие в человеческой жизни. Он в общем-то и сам был событием книжным, неотрывным от книжной культуры второй половины XX века. Ни в коем случае не библиофильства, которое в современном понимании есть синоним стяжательства, но книжной культуры.

Отсюда и его бескорыстие, когда он передал в только что открытый Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме все книги из библиотеки Анны Андреевны, доставшиеся ему от Ардовых; или когда он мне, тогда 17-летнему, принес однажды в подарок объемный портфель с двумя сотнями изданий Русского общества друзей книги - с надеждой, как он выразился, что я смогу «оценить выдающееся значение РОДК и понять, что такое настоящая любовь к книге»[1].

При этом нужно признать, что судьба была не слишком милостива к А. П. Это можно сказать как о личной его жизни (овдовев, он был настолько потрясен горем, что до самой кончины не смог оправиться от утраты), так и о профессиональной деятельности, которая обернулась, как он считал до конца своих дней, подлинным фиаско.

Но время само определило его почетное место в зале славы отечественной библиографии. Это прежде всего 51 том сборника «Книга: исследования и материалы», альманахи «Библиофил» и «Библиофилы России», собственные научно-биографические работы по истории издательского дела в России XIX века. Таков итог долгой, интересной и сложной жизни.

Да, он был прежде всего умелым составителем. Его учитель на факультете журналистики ЛГУ - профессор А. Западов, ученик погибшего в застенке Г. Гуковского, - сумел привить А. П. любовь к литературе, любовь к библиографии, вкус к научной работе - но и вкус к беллетризации, к «просвещенческому» подходу к истории русской литературы и книжности (недаром его специальность по университетскому диплому - «литературный работник газеты»). В своих профессиональных интересах и стремлениях А. П. не был кабинетным ученым - он избрал совсем другую стезю.

А. П. продолжал линию учеников Г. Гуковского - именно учеников Григория Александровича, а не его самого. Об этом сейчас не место говорить подробно, но ученики Гуковского - и прежде всего знаменитые профессора Г. Макогоненко и А. Западов - не были в строгом смысле слова учеными-филологами. Они были университетскими лекторами, причем даровитыми, и, возможно, как раз поэтому умелыми популяризаторами. Оба занимались Н. Новиковым и переняли у него дух Просвещения, который, как им казалось, не требует надрыва в подготовке научного труда - свои знания они смогли красиво и доступно донести до значительно более широкой аудитории, нежели университетская. К тому же оба они имели (или же развили в ту печальную эпоху в ущерб сухой науке) литературный дар: Макогоненко на досуге писал пьесы, Западов - стихи и эссе.

Наследником этой «просвещенческой» линии я вижу А. П., который был удивительным рассказчиком, умелым популяризатором, трудолюбивым редактором. И архивная наука в действительности так и не смогла окончательно его поработить. Я считаю огромной потерей, что А. П., несмотря на совместительство на кафедре истории книги Полиграфического института в 1983-1988 годах, так и не состоялся именно как педагог - университетская кафедра нашла бы в нем прекрасного профессора. Его главным талантом было прививать людям любовь к истории книги, к книге как событию культуры и литературы.

Другая причина того, что А. П. не смог сделать большой академической карьеры, состоит в том, что библиография у нас не считается наукой. Да, библиография - основа всех наук, но сама она не принимается учеными всерьез. Как много об этом скорбели в ХХ веке наши видные библиографы - и П. Зайончковский, и И. Кауфман, и А. Мезьер, и В. Степанов... Скорбим и мы: никогда никто не сошлется на составителя библиографического справочника; все будут пользоваться такой книгой, но автора упомянут, только чтобы укорить за неверный второй инициал...

Наверное, для некоторых будет сюрпризом, но ученые мужи, не зная, куда же приткнуть библиографию в своей «табели о рангах» - номенклатуре научных специальностей, - причислили библиографию к... педагогическим наукам. Другого места ей не нашлось. Именно поэтому все, кто профессионально занимаются библиографией, оказываются, делая крайне нужное и подчас необходимое для ученого мира дело, на задворках науки, как бы обслуживающим персоналом «настоящих ученых».

А. П., сознавая, что ни библиография, ни талант редактора в современном научном мире не ценятся должным образом, все равно не бросал это важное и в действительности необходимое занятие. В результате он умудрялся в те мрачные годы готовить к печати такие сборники, которые действительно доходили до читателя и просвещали его.

При том что А. П. связал свою жизнь с библиографией, которая не сулила ему ни большой карьеры, ни легкого пути, он не был равнодушен к своей судьбе: не будучи карьеристом, он не был и противником карьеры как таковой. Прекрасно учился и, окончив в 1960 году факультет журналистики МГУ, был благодаря А. Западову принят в отдел пропаганды книги издательства «Советский писатель». Именно тогда он прикоснулся к живой литературе - устраивал встречи с авторами и редакторами, вел творческие вечера. А уже осенью 1962-го сдал экзамены в аспирантуру ИМЛИ по специальности «История русской литературы».

В ИМЛИ он попал в исключительный коллектив сектора русской литературы XIX века эпохи оттепели. По крайней мере три имени - Н. Гусева, К. Пигарева и Ю. Оксмана - он до самого конца вспоминал с благодарностью и даже благоговением. Диссертация на тему «Сатира А. П. Чехова» постепенно шла к завершению; А. П. слегла затянул, но защита должна была состояться вскоре после окончания трех лет аспирантуры. И тут ему - молодому и заметному - нужно было подписать гневное письмо сотрудников ИМЛИ против «перевертыша и изменника» А. Синявского, сотрудника отдела советской литературы, и А. П. не стал подписывать письмо против товарища, с которым успел сблизиться. Сказались и молодость, и эпоха, и окружение, и человеческая симпатия к обвиняемому.

И если кому-то и могли такое простить, то аспиранту - нет; в результате диссертация не была рекомендована к защите, а А. П. отчислен «как окончивший срок аспирантской подготовки». И только в 1973 году он наконец-то получит степень кандидата филологических наук, но уже в своей alma mater, за книговедческую работу - «Издательская деятельность К. Т. Солдатенкова».

Удар 1966 года был так силен, что А. П. не сумел забыть суровый урок. Он стал осмотрительнее, и его добрая дипломатичность оказывалась порой излишне гибкой. В Книжной палате, куда он был зачислен еще в 1965 году, поглощенный составительской работой, а значит, и необходимостью проводить все сборники через советскую цензуру, он порой был чересчур осторожным и, если говорить начистоту, усвоил нравы советского чиновничества «эпохи распада». Но это имело свою цену - он делал единственный книговедческий сборник в СССР и чем дальше, тем больше воспринимал сборник «Книга: исследования и материалы» как свою жертву на алтарь науки. Было действительно трудно противостоять официальным требованиям и потоку казенных материалов, одновременно наполняя сборник интересными историко-библиографическими работами. Престиж публиковаться в сборнике был не бог весть какой, но А. П., пользуясь псевдонимами, принялся оживлять его страницы своими статьями - и сборник начали читать даже люди, далекие от ББК.

Но вот прошли годы, и после 25 лет службы в Книжной палате, дойдя до должности заведующего отделом истории книги, А. П. получил второй шанс. Собственно, ему, беспартийному, выпал счастливый билет: в ноябре 1990 года А. П. был официально назначен на должность заведующего отделом библиотек Министерства культуры СССР. Я помню А. П. в то время - он был «на коне», и в смысле карьеры, и душевно. Было очевидно, что он воспринимал это как награду за долгие годы работы в сборнике «Книга: исследования и материалы» - годы постоянного неблагодарного труда. Мы с Карлом Карловичем тогда много обсуждали эту синекуру - ведь должность была номенклатурно даже выше, чем пост директора Библиотеки имени Ленина. Более того, А. П. мог стать в начале 1990-х директором РГБ, ему официально предлагался этот пост, но он тогда - в эпоху всеобщего безденежья - не рискнул принять на себя такую ответственность.

Редактируя сборник «Книга: исследования и материалы», А. П. практически отказался от собственной научной работы; его глубокая увлеченность А. Смирдиным, которая должна была вырасти в докторскую диссертацию, не получила воплощения. А. П. тяготился тем, что, отдав много лет сборнику «Книга: исследования и материалы», он сам так и не смог написать ни одной по-настоящему серьезной научной книги, хотя и издал в научно-популярном виде материалы своей кандидатской. Пойманный в силки министерских планов и редакционных обязательств, А. П. со временем все больше тяготился служебными обязанностями и завидовал свободе научного творчества, от которой он в свое время отказался или был оттеснен объемом нагрузки. Отсюда и его нежелание в последние годы жизни заниматься редакторской работой: он был изможден этим неблагодарным трудом и, когда отпала необходимость им заниматься, сбросил оковы.

В любом случае в начале 1990-х нам казалось, что если кому и повезло в этой жизни, так это А. П., который мог и писать, и заниматься собирательством, и наслаждаться семейной жизнью, и хвалиться прекрасным сыном, и ходить на службу в министерство, где его обожали сотрудницы (ему вообще везло с женщинами, начиная с жены и тещи). Кроме того, в 1990 году А. П. навсегда расстался с Книжной палатой и по конкурсу вошел в штат ИМЛИ в должности ведущего научного сотрудника; когда же он начал работу в Министерстве культуры, то остался на полставки в ИМЛИ, где ощущал себя не только чиновником, но и ученым.

Но счастье оказалось быстротечным: 14 ноября 1991 года объявляется постановление Госсовета СССР «Об упразднении министерств и других центральных органов государственного управления СССР»; министр культуры СССР уходит в отставку; союзное министерство сразу не ликвидируется, но доживает до весны 1992 года, передав все функции по бывшим учреждениям союзного подчинения в республиканское ведомство. В феврале 1992-го назначается министр культуры РСФСР (с марта - уже России), который не видит А. П. в своем министерстве. И вот карьерный взлет оборачивается катастрофой - немолодой кандидат наук, бывший чиновник... продолжает работу в сборнике «Книга...», уже набившем ему оскомину, но и тут совершает практически невероятное в той исторической ситуации - чудом договаривается с издательством «Терра» о финансировании и спасает сборник от гибели. В 1993 году, тоже чудом, он зачислен на полную ставку в ИМЛИ на должность заведующего сектором источниковедения и библиографии, где проработает до 2006 года.

Конечно, даже по сравнению с союзным министерством коллектив ИМЛИ для А. П. казался и чужим, и чуждым, что и закончилось печально: в конце концов он был уволен по сокращению штатов. Тем не менее работа в ИМЛИ мобилизовала способности А. П. - он с энтузиазмом занимался дополнением Словаря псевдонимов И. Масанова, изредка оппонировал на защитах, ощущал свое место в науке о литературе...

Но именно в 1990-е годы А. П. понял, что та работа, на которую он потратил лучшие годы, - я говорю о составлении сборника «Книга: исследования и материалы» - нужна не только ему; более того, он осознал, что наступившая эпоха делает его труд по составлению книговедческих и историко-литературных альманахов крайне востребованным. Замечу, именно стараниями А. П. в 74-м сборнике «Книга...» была напечатана моя большая работа о геральдических владельческих знаках на книжных переплетах; и хотя сборник не мог выйти в свет почти два года, эта публикация принесла ему не меньше удовлетворения, чем мне. Я сам видел, что положение издателя было ему душевно очень близко, он получал истинное наслаждение, делая добро многим, порой неизвестным ему людям. При этом он никогда не страдал чванством - к нему было легко подойти, и он всегда первым демонстрировал свое доброе отношение; это отношение открыло многим путь не только на страницы сборника, но и затем в науку.

Важно отметить, что и в научной работе А. П. более всего привлекал не образ писателя, а именно образ издателя. И если в пору написания диссертации о Солдатенкове это еще не было настолько очевидно, то, изучая много лет биографию А. Смирдина, он совершенно явно понимал и примерял к себе миссию издателя - неблагодарную, но исторически необходимую.

 

Наконец, позволю себе тезисно изложить несколько вопросов, которые мы с А. П. обсуждали в контексте как сборника «Книга: исследования и материалы», так и семи томов сборников «Библиофил», а также ныне продолжающихся «Библиофилов России»; я остановлюсь лишь на трех темах, которые особенно запомнились. И заранее скажу - все наши споры носили исключительно дружеский характер и сопровождались распитием какого-либо из напитков, что всегда были в запасе у Карла Карловича.

Во-первых, о «библиофильском движении».

Библиофильское организованное движение, как мы были уверены, существовало в СССР только по той причине, что коллекционеры стремились иметь хотя бы зыбкий статус члена секции библиофилов, дабы защитить свои собрания от советской власти. В 1920-е годы главные организации - такие как РОДК, ЛОЭ и ЛОБ - создавались не столько библиофилами, сколько историками книги и историками искусства, в крайнем случае букинистами; но практически все участники этих обществ были книжными собирателями. То есть основание было не любительское, а профессиональное, притом научное. Когда же в 1930-е годы это все было раздавлено сталинской машиной, то научное библиофильство понесло серьезный урон; сохранялись еще секции при домах ученых - уже не столько для изучения книги и даже не для обмена, сколько для социализации и общения. С того времени подавляющая часть крупных коллекционеров избегала библиофильских обществ. А учрежденное в 1974 году Всесоюзное добровольное общество любителей книги (ВОК) доказало, что книголюбом может и должен быть каждый. Такая массовость затем отразилась и на «библиофилах» - в их число ныне тоже может попасть каждый.

В чем же тогда смысл таких «кружков», вопрошали мы А. П., который был деятельным их участником? В том, что в каждом библиофильском сообществе в наличии один или несколько идеологических лидеров, которые упиваются подобострастием остальных членов и всячески укрепляют собственное величие? В ответ он всегда отшучивался - А. П. любил отделаться шуткой, когда не хотел серьезного разговора. Но впечатление недоговоренности оставалось. И на то была причина - А. П., ощущая бесплодность новой генерации библиофильских кружков и их, как говорил Карл Карлович, «фюреров», все же любил эти встречи за то, что там он был всегда на высоте; в этой среде он, в сущности, получал то заслуженное уважение, которого не получил от государства за долгие годы трудов. В конце концов, именно библиофильские организации были заинтересованы в А. П. - он очень украшал их ряды.

Во-вторых, о «теории библиофильства».

Когда в сборник «Книга: исследования и материалы» необходимо включались статьи по теории библиотековедения, «гравитации книги», процентном соотношении текущего репертуара, все это было крайне неприятно, но имело объяснение, потому что орган Книжной палаты был обязан выдавать «актуальное», а также печатать статьи руководителей и сотрудников этого ведомства. К счастью, А. П. умудрялся уравновешивать сборник статьями, которые можно было читать.

Но вот А. П. вдруг стал давать место в своих изданиях такой дисциплине, как «теория библиофильства», причем это были не заметки, а прямо-таки схоластические штудии. На наш с Карлом Карловичем взгляд, это была самая что ни на есть образцовая лженаука; и здесь наши дружеские брани были особенно горячи. Карл Карлович, будучи действующим букинистом, говорил: «Ну вот, смотри, Артур, вот есть Мосбуккнига или Полиграфический институт; и там есть специалисты по книжной торговле, которые антикварную книгу видели только по телевизору и уж, ясное дело, никогда ею не торговали. Поэтому рекомендации всегда как минимум странные, не имеющие никакого отношения к антикварной торговле, хотя и касаются реального предмета. Но теория библиофильства - это ведь совершенно надуманный предмет». Такая точка зрения оставалась неизменной, хотя порой Карл Карлович не выбирал выражений, чтобы высказать свое неприятие.

И хотя дипломатом Карл Карлович не был, в здравомыслии ему не откажешь. Именно с того времени мы, если замечали какую-то статью очередного ученого-философа про неизведанные глубины «теории библиофильства», издевались над А. П. беззастенчиво. Порой ситуация разряжалась анекдотом А. П. об авторе какого-нибудь опуса, который, например, ранее был преподавателем марксизма-ленинизма, а теперь ему пришлось силою исторических обстоятельств осваивать новую отрасль, и он свое научно-коммунистическое прошлое экстраполирует на несуществующий мир философии библиофильства.

Но что же отвечал нам А. П. по сути? Он, конечно, должен был защитить свой сборник; правда, и отстаивать точку зрения, что «теория библиофильства» есть наука, тоже не решался. Он, как прошедший советскую школу защиты диссертаций, говорил о том, что книговедение как наука у нас в полном упадке. То есть книговедение как область истории книги или подготовки каталогов у нас в образцовом порядке; но как дисциплина, которая может принести еще и ученую степень, - бесплодна. И вот для того, чтобы превратить качественную научную работу в «диссертабельную», необходимо было изувечить ее вливаниями разного рода наукообразного балласта в виде методов и теорий, в том числе «теории библиофильства». Объясняя нам такое положение дел, А. П. был всегда печален. «Вот Ласунский - сделавший столько для науки о книге, и тот по этой причине даже в Воронеже не защитит докторскую...» - вздыхал А. П. о своем друге, но в этом вздохе было и собственное горе.

В-третьих, о фабуле «библиофильского рассказа».

Когда А. П. переключился на составление библиофильских сборников, то на него как на составителя хлынул поток чувственной библиофильской прозы; качество ее было неравноценно, и многое ему лично или редакторам приходилось практически заново переписывать за авторов; если же автор был совсем высокого мнения о себе - тексты проникали на страницы альманахов «на языке оригинала». Вообще, А. П. из уважения к сединам печатал довольно много опусов такого рода.

Еще в начале 1990-х годов мы с Карлом Карловичем нащупали структуру этих библиофильских новелл. То есть, перефразируя Б. Эйхенбаума, представили однажды А. П. за очередным застольем доклад «Как сделан библиофильский рассказ». Схема была предложена примерно следующая:

«Я, будучи по своему складу натурой возвышенной, тонкой, умной и чуткой, как-то шел по улице своего/чужого города; из дворов тянул острый аммиачный запах (я хорошо разбираюсь в запахах, потому что по основной специальности я химик); я заинтересовался и, войдя в арку, увидел, что в углу двора навалена большая навозная куча. Вообще-то я никогда не копаюсь в мусоре, а уж тем более в навозе - потому что я кандидат наук; но я нутром почувствовал: там что-то есть! И вот, стоя по колено в этом, я наконец нашел жемчужину. Это была завернутая в газету книжка стихов поэта А. Ольхона “Бронепоезд”, 1927 года, притом с автографом автора! Тираж книги мизерный - всего тысяча экземпляров. Когда я пришел домой и открыл справочник, то увидел, что настоящая фамилия автора - Пестюхин и что он, оказывается, известный фольклорист и переводчик с якутского и ненецкого языков. Автограф “Милой сестре от (неразборчивое слово) автора” посвящен сестре писателя, имя которой мне пока установить не удалось. Так моя коллекция стала богаче одним уникальным изданием. Прилагается фото автора с книгой Пестюхина».

А. П. тогда очень смеялся; особенно его, к тому времени работавшего в ИМЛИ над дополнением Словаря псевдонимов Масанова, радовал обыгранный нами реальный псевдоним. Но если говорить о сути, то противопоставить нашей схеме он мало что мог. И даже наиболее верный ответ: «Нет плохих жанров, есть плохие авторы» - вызывал удивление, потому что печатались-то отнюдь не только шедевры. На это А. П. справедливо говорил, что если перестать печатать такие вот рассказы убеленных сединами авторов, то у альманаха будет меньше читателей; к тому же и сами авторы обидятся. Вообще, у А. П. была такая черта - идти навстречу особенно энергичным авторам... Тогда начиналось проталкивание одних текстов и откладывание других, и, стремясь пойти навстречу одним, А. П. мог обидеть тех, чьи статьи как раз стоило бы печатать в первую очередь.

 

Было много и других тем в наших разговорах, но всего не вспомнишь, да и не опишешь. Но и сейчас я вижу перед собой А. П., с его неизменной доброй улыбкой и грустным взглядом, всегда в костюме и всегда с портфелем, всегда готового помочь...

 

 

 

 

 

С Н О С К И

[1] А. П. подарил мне практически все свои книги, многие с теплыми дарительными надписями, как, например, на книге «Люди мысли и добра: Русские издатели К. Т. Солдатенков и Н. П. Поляков» (М., 1984): «Дорогому Пете Дружинину - с почти отцовской симпатией. А. Толстяков. 29 октября 1992».

 

Версия для печати