Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2015, 2

Незаинтересованность собой

Александр Чудаков

Филология в лицах

 

 

 

...Ты не утонешь в этих грудах,
Просеешь с тщанием тома,
Отыщешь блестки в серых рудах,
Все нити сердца и ума.


Ты океан бурлящей мысли
В
систему твердую сведешь
И жизнь отдашь - но все расчислишь
И пункты твердые найдешь.

А. Чудаков. Комментатор

Сборник памяти Александра Павловича Чудакова - одна из тех книг, которые обязательно должны быть изданы. Чаще всего заведомо некоммерческие, они тем не менее заполняют пустоту, вакуум, образующийся после ухода из жизни людей, которые сумели выйти за профессиональные рамки, и олицетворяют время, даже оставаясь неизвестными широкому читателю. Состав этих изданий, как правило, вполне понятен и традиционен: дневниковая, мемуарная или автобиографическая проза героя в них соседствует с воспоминаниями о нем друзей, коллег, учеников. Подобных книг никогда не бывает много (просто потому, что и фигур таких единицы), и поэтому они, даже будучи изданными весьма скромными тиражами в условиях крайне перенасыщенного рынка, неизменно попадают в фокус внимания профессионального и читательского сообществ. Среди изданных за последние годы вспоминаются «Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007)» (2010), сборник дневников, художественных произведений, документов и материалов следственного дела Ольги Берггольц «Ольга. Запретный дневник» (2010), чуть раньше - «Неизвестный В. Я. Пропп. Древо жизни. Дневник старости. Переписка» (2003).

В книгах этих, как следует уже из фразы in memoriam, ключевым является понятие памяти. Философ и социолог Морис Хальбвакс, ставя это понятие в центр интересов исследователя, писал о том, что память всегда является реконструкцией, она подвержена изменениям и трансформациям, которые все более прогрессируют со временем: «...наше сознание словно не может обращать внимание на прошлое, не деформируя его; поднимаясь на поверхность, наше воспоминание словно преобразуется, меняет облик, портится под действием интеллектуального света»[1]. Несколько позднее об этом же говорил Ян Ассман: «Память занимается воссозданием. Прошлое не может сохраняться в ней как таковое. Оно постоянно реорганизуется сменяющимися контекстными рамками движущегося вперед настоящего»[2]. Поэтому столь важны эти книги, издаваемые, как правило, сразу после ухода их героев из жизни (а если и спустя годы, то составляют их именно такие материалы), ибо они участвуют в формировании той самой «коллективной памяти» буквально по горячим следам, не давая возможности представленным в сборниках индивидуальным воспоминаниям ощутимо деформироваться, произвести - вольную или невольную - подмену понятий и фактов[3].

Сборник памяти Александра Павловича Чудакова, составленный его современниками и соратниками Сергеем Бочаровым и Ириной Сурат при участии Мариэтты Чудаковой, со своей задачей более чем справляется: прямая речь героя и воспоминания, написанные сразу же после его ухода, рисуют целостный и живой образ, но притом уже отрефлектированный.

Чудаков в полной мере воплотил представление о человеке одновременно и Ренессанса, и Просвещения. Неутолимая страсть к познанию, аналитической работе, желание «дойти до самой сути» («ведь человек есть его ум» - Николай Кузанский) органично[4] сочетались в нем с мощной деревенской традицией, вниманием и интересом к быту, жизненному устройству и обустройству («Назад, к природе!» - Жан-Жак Руссо). Ирина Сурат пишет об этом:

 

...он ставит лишайник и слово на одну шкалу познания - таково было его ценностное и целостное отношение к миру, подлинно гуманистическое отношение (курсив мой. - Т. С.), не в сегодняшнем ограниченном смысле, а в том смысле, в каком говорят о гуманистах Возрождения, например. И гуманитарной науке он, как мне кажется, возвращал ее гуманистический пафос, возвращал ее в жизнь, от которой она искусственно уводится усилиями целых филологических школ[5].

 

В Чудакове удивительным образом сошлись самые разные стороны, качества, интересы. Работа над знаменитыми чеховскими и прочими научными трудами велась параллельно с собственноручным осушением болот и строительством забора на даче. Только подобный интерес к жизни вообще, к самым разным ее сферам и проявлениям, не ограниченный узкой специальной областью, мог породить замысел тотального комментария к «энциклопедии русской жизни» - «Евгению Онегину». Увы, планам этим не суждено было осуществиться, и коллеги А. Чудакова прекрасно осознают фатальность этого обстоятельства: едва ли кому другому сегодня по плечу подобная - поистине энциклопедическая - работа. Чудакову же присущ был подлинный и серьезный интерес к слову, языку. К «Евгению Онегину» необходим полный комментарий. Случайных слов в романе нет: важно все - фасоны одежды, технические особенности экипажей и саней, мельчайшие природные и погодные характеристики. Исследователь учил студентов такому медленному, вдумчивому чтению-толкованию, разбирая с ними за семестр порой лишь небольшой фрагмент текста, подробно останавливаясь не на каждой строке даже, но на каждом слове. Тем самым на лекциях достигался мало с чем сравнимый эффект присутствия, абсолютной включенности каждого в мир романа - не понимания даже, а непосредственного «видения своими глазами».

Всесторонняя эрудиция Чудакова наиболее полно проявилась в единственном его художественном произведении - романе «Ложится мгла на старые ступени»; научные же труды раскрывали лишь одну из ипостасей автора - исследовательскую, филологическую[6]. Между тем сам он в дневнике говорит: «...об этом надо писать прозу». О чем? О «случайностности»[7], предметности, «экологии, современном человеке и вещеустройстве мира»[8]. Напомним, о том, как бытие, осмысливаясь, находит выражение в языке, писал в «Письме о гуманизме» Мартин Хайдеггер:

 

Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек. Мыслители и поэты - хранители этого жилища <...> Мысль действует, поскольку мыслит. Эта деятельность, пожалуй, - самое простое и вместе высшее, потому что она касается отношения бытия к человеку (курсив мой. - Т. С.) <...> Чтобы человек мог, однако, снова оказаться вблизи бытия, он должен сперва научиться существовать на безымянном просторе. Он должен одинаковым образом увидеть и соблазн публичности, и немощь приватности. Человек должен, прежде чем говорить, снова открыться для требований бытия с риском того, что ему мало или редко что удастся сказать в ответ на это требование. Только так слову будет подарена драгоценность его существа, а человеку - кров для обитания в истине бытия[9].

 

Бытие и субъект, мир и человек, таким образом, оказываются взаимозависимыми и взаимообусловленными, замкнутыми друг на друге.

Никакая исследовательская и - шире - мыслительная работа не способна существовать в отрыве от окружающей действительности - эту идею неоднократно высказывали выдающиеся мыслители и писатели. И тут, прежде всего, нельзя не вспомнить Андрея Платонова и Эрнста Юнгера. Способность в любой (даже, казалось бы, самой к тому не располагающей) ситуации заметить и успеть осмыслить что-то помимо очевидного, сразу бросающегося в глаза - явление все более редкое в разогнавшемся до головокружительных и противоестественных скоростей мире.

 

ФРИДРИХСТАЛЬ, 14 мая 1940 года. Приказ выступать сегодня вечером, цель похода неизвестна <...> Прощальная прогулка по Хардтской долине, под крики дятлов и кукушек и под аккомпанемент баденского соловья, изысканного и голосистого, как Йенни Линд. Глубокий, мшистый ельник между Хиршграбеном и Ликкенхаймом. Нежное, сухое похрустывание сосновых шишек, из которых солнечный блеск брызгает семенами. Затем спрятанная в подлеске пасека, служащая для оплодотворения маток[10].

 

Или:

 

То место, из которого был ранен боец, я приказал хорошенько обстрелять и покинул укрепление после того, как увидел, что расчет расторопно занял свои места у орудий. Предварительно сделав доклады, я часа в четыре снова вернулся в хижину. В ночь на 23 февраля мы отошли с позиции и переночевали в Раштатте, одном из центров Верхнерейнского фронта. Следующей ночью мы маршевым порядком продвинулись дальше, до Карлсруэ - оба раза в ясное полнолуние, при свете которого вдали мерцали закругленные вершины Шварцвальда. Замечательные краски в подобные ночи - лунные краски, запечатлевшиеся на всем, словно предчувствия красок[11].

 

Это лишь пара из множества подобных фрагментов военного (!) дневника Э. Юнгера, наполненного, кроме понятных описаний солдатских и офицерских будней, разнообразными наблюдениями за природой, размышлениями об искусстве, литературе, языке. Так и глава «Заметки дилетанта», не вошедшая в основной текст романа Чудакова (в настоящем сборнике дана отдельным фрагментом, озаглавленным «Из “Заметок дилетанта”»), представляет собой записки-коротки, в которых рядом оказываются рассуждения о медицине, диалогической речи у Бахтина, разделении властей, Сталине, свободе... А вот - для сравнения - фрагмент записной книжки Андрея Платонова за 1921 год - с соседствующими записями, относящимися к совершенно разным областям человеческого знания:

 

Об интеллекте.

I) Возможно ли, и есть ли в науке теории или гипотезы [или нрзб. > о господстве] о применимости дарвинизма [и в] к прогрессу физиологических процессов в организме животных, особенно человека.

II) Объясните и опишите мне в коротких словах [спинной и головной] спинной и головной мозг (функции их), особенно место их соединения под затылком [и подробно]овершенно подробно - ту часть мозга, где спинной мозг переходит в головной, особенность этого перехода/ного мозга сравнительно с головным и спинным и т. д.

 

Электричество - там, где есть два вида материи с разной химической структурой - между ними пробегает ток, как стремление смешаться, уравняться в третьем общем виде.

 

Искусство заключается в том, чтобы посредством наипростейшего выразить наисложнейшее. Оно - высшая форма экономии[12].

 

А. Чудаков писал о собственной способности видеть и понимать жизнь во всем ее многообразии также и в дневнике (еще до четко оформившегося решения писать прозу):

 

Вообще, мне кажется, я бы мог написать что-нибудь. Ведь должна найти применение моя способность изучать самые разнообразные и, казалось бы, никакого отношения к филологии не имеющие предметы. Я иногда сам удивляюсь - черт знает какой ерунды я только не знаю![13]

 

Вся эта «ерунда» впоследствии станет фактурой романа и наполнит его жизнью: «...это будет последний роман-идиллия - ностальгия по доиндустриальной эпохе, но не патриархальной, как у Ф. Искандера, а русско-интеллигентски-патриархальной, осколок дворянского XIX века»[14].

Случайностность - авторский неологизм Чудакова, введенный им в обиход в связи с Чеховым («собственно случайное, имеющее самостоятельную бытийную ценность»[15]). И случайностность эта, случаи и исключения, возводимые в некую систему, становятся столь же характерны и для жизненного пути самого ученого. В детстве он случайно запоминает какие-то рассуждения деда, еще не понимая их значения, а после они оказывают сильнейшее влияние на его мировоззрение; шестнадцатилетним его в виде исключения принимают в МГУ (хотя вообще берут с 17-ти); развившаяся в студенческие годы язва приводит к решению активно заниматься плаванием, в том числе зимним, которое будет поддерживать в Александре Павловиче то богатырское здоровье, о котором говорят все его близкие. Наконец, столь же случайной и совершенно неожиданной окажется его гибель.

Сам ученый отмечал роль подобных исключений не только применительно к Чехову, но и к мироустройству и миропониманию вообще: «В психической разноте отклонений от того отношения к вещам, что современность считает нормой (иногда очень значительном), - залог многих великих побед человеческого разума»[16]. Спустя чуть более чем четверть века ту же мысль выскажет американский экономист ливанского происхождения НассимНиколасТалеб в книге «Черный лебедь»[17], и книга мгновенно сделается мировым бестселлером. Под «черным лебедем» автор понимает событие, обладающее большой силой воздействия, но не вписывающееся в логику того, что ему предшествует. «Логика Черного лебедя делает то, чего вы не знаете, гораздо более важным, чем то, что вы знаете»[18].

В этом умении предвосхитить, отметить, выделить главное - весь Александр Чудаков. Недаром сам он пишет в дневнике и в мемуарных статьях о том, как каким-то шестым чувством выбирал себе учителей в МГУ: В. Виноградова, С. Бонди, С. Ожегова, В. Асмуса, А. Реформатского и других. Не пропуская занятий, студент, судя по записям, ловил буквально каждое их слово, рано поняв, что «филологическое предание», то есть сказанное учеными не о предмете непосредственно, не по теме лекции, порой имеет даже большее значение. Отмечает в своих воспоминаниях Чудаков и то, что популярностью у большинства студентов пользовались, как правило, совсем другие курсы лекций и другие преподаватели: «Вспоминая наших учителей, боюсь, что я сильно разойдусь во мнении с большинством участников двух вышедших книг о выпускниках филологического факультета 1950-55 и 1953-1958 годов, упоминавших совсем другие имена»[19]. Бонди, по словам Александра Павловича, воспитывал у студентов поэтический вкус и расширял их кругозор, свободно оперируя самыми разнообразными (в том числе запрещенными в то время) именами поэтов, писателей, ученых, чтобы дать слушателям максимально чистое, объективное представление о предмете. Виноградов поражал ученика эрудицией - читал не только художественную и научную литературу, но и прикладные издания, военные уставы, сонники и сборники судебных речей: «Похоже, что он действительно знал все русские книги по крайней мере с середины XVIII века до 60-70-х годов XIX-го»[20]. Тем удивительней, что при этом у него не было традиционной для ученого библиографической картотеки - Виноградов все помнил наизусть.

Записывая подробные беседы с Бахтиным, Виноградовым, Шкловским, Чудаков акцентирует внимание на теме необходимого в науке перфекционизма. Занимаясь филологией, нужно ставить перед собой задачу сделать максимум, не соглашаясь на компромиссы. Бахтин, в частности, говорит о необходимости введения нового кода для описания литературы, «но этот код должен быть богаче, чем первый! Иначе нечего и браться»[21].

Дневник Александра Чудакова позволяет проследить эволюцию не творческих и исследовательских его методов даже, а творческой и исследовательской смелости. От «добросовестной робости» он постепенно приходит к осознанию собственных возможностей, хотя и тогда - на более поздних этапах - у него сохраняется та «незаинтересованность собой», которую точно подметила Мариэтта Омаровна Чудакова. Александр Павлович пишет о принципиальной невозможности управлять главными, системообразующими мыслями - «мысль рождается только мучительно», сетует на отсутствие в себе наглости при работе над прозой, что является признаком позднего писательского дебюта[22]. Дневник позволяет увидеть, как авторские переживания по поводу того, что главы выходят короткими, больше похожими на развернутые планы самих себя, постепенно сменяются удивлением, что впереди еще около семи глав, а уже готовы триста страниц текста. Все это - подробные записи собственных сомнений и метаний, эмоции от оценок романа, услышанных от друзей и коллег, размышления на научные и общественно-политические темы - рисует образ человека цельного, честного и бескомпромиссного. Человека, находящегося в особых связях с окружающим миром и способного «менять жизненное пространство вокруг себя»[23], создавая - по аналогии с исследуемым им миром Чехова - неповторимый «мир Чудакова» 24. В воспоминаниях друзей и коллег, вошедших в сборник, звучат очень верные мысли, но, пожалуй, лучше всего Александра Чудакова характеризуют его собственные слова: «Я могу перепечатать сейчас - и когда угодно потом - каждую свою строку, и мне не стыдно ни за одну!»[25]

 

 

 

 

С Н О С К И

[1] Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / Перевод с франц. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. М.: Новое издательство, 2007. С. 56.

[2] Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Перевод с нем. М. М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 43.

[3] Тема памяти, запоминания, свидетельства исторических фактов занимала и самого А. Чудакова. В своем дневнике он пишет про работу над романом «Ложится мгла на старые ступени»: «Мне интересен в герое не ребенок, а тот, кто запомнил взрослую жизнь 50 лет назад, т. е. запомнил уже - историю» (Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти / Сост. С. Г. Бочаров, И. З. Сурат, при участии М. О. Чудаковой. М.: Знак, 2013. С. 75).

[4] И именно это наиболее ценно и поразительно: не искусственные попытки привить одно к другому, но естественное состояние.

[5] Сурат И. Слово и мир Александра Чудакова // Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти. С. 320.

[6] Меж тем роман А. Чудакова иллюстрирует отношение автора к прошлому, уходящему, но еще хранимому в человеческой памяти, едва ли не лучше, чем его теоретические, исследовательские работы. Он наглядно демонстрирует сказанное Ассманом в уже цитированной здесь книге: «Прошлое же, в этом и состоит наш тезис, вообще возникает лишь в силу того, что к нему обращаются <...> Для того чтобы к прошлому можно было обращаться, оно должно осознаваться как прошлое. Для этого необходимы два условия: 1) нельзя, чтобы оно исчезло полностью, должны иметься свидетельства; 2) эти свидетельства должны обладать характерным отличием от “сегодня”» (Ассман Я. Указ соч. С. 31-32). Оба эти условия в романе «Ложится мгла на старые ступени» соблюдены: перед нами основанный на личных воспоминаниях текст, наполненный навсегда исчезающими реалиями, попытка ухватить их и спасти тем самым от небытия.

[7] Термин, введенный А. Чудаковым применительно к художественному миру Чехова.

[8] Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти. С. 45.

[9] Хайдеггер М. Письмо о гуманизме / Перевод снем. В. Бибихина // Проблема человека в западной философии: Переводы / Сост. и послесл. П. С. Гуревича; общед. Ю. Н. Попова. М.: Прогресс, 1988. С. 314, 319.

[10] Юнгер Э. Сады и дороги: дневник. М.: Ад Маргинем Пресс, 2008. С. 210-212.

[11] Там же. С. 176-177.

[12] Платонов А. Записные книжки. Материалы к биографии / Сост. Н. В. Корниенко, публ. М. А. Платоновой. М.: Наследие, 2000. С. 22.

[13] Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти. С. 29.

[14] Там же. С. 71.

[15] Чудаков А. Поэтика Чехова. М.: Наука, 1971. С. 282.

[16] Чудаков А. 1978-1979. Из записных книжек // Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти. С. 37.

[17] Ср.: «...Я имею в виду <...> почти всех представителей общественных наук, которые вот уже больше столетия тешат себя ложной надеждой на то, что их методами можно измерить неопределенность <...> Главное, о чем говорится в этой книге, - это наша слепота по отношению к случайности, особенно крупномасштабной» (Талеб Н. Н. Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости. М.: КоЛибри; Азбука-Аттикус, 2011. С. 11).

[18] Там же. С. 12.

[19] Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти. С. 192.

[20] Там же. С. 206.

[21] Там же. С. 174.

[22] «Перепечатываю на компьютере “Гибель Титаника”. Готовя к перепечатке первые пять глав, перечел их. Есть некоторая робость. Сколько материала оставлено за бортом - из опасения, что будет неинтересно, скучно, длинно. Вот недостаток позднего дебюта: нет молодой наглости, сознания того, что раз мне интересно, то будет интересно всем! Набоков не боялся целые страницы заполнять перипетиями ловли и консервации бабочек - сведениями достаточно специальными» (Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти. С. 80).

[23]Сурат И. Указоч. С. 317.

[24] Определение Андрея Немзера.

[25] Александр Павлович Чудаков: Сб. памяти. С. 62.

Версия для печати