Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2015, 2

Крим-брюле, или Веревочная книга

Публикация, предисловие и комментарии Г. Никифоровича

Григорий НИКИФОРОВИЧ

 

 

Григорий НИКИФОРОВИЧ

ПОСЛЕДНИЙ РОМАН ФРИДРИХА ГОРЕНШТЕЙНА

 

Представление читателю еще не опубликованного романа Ф. Горенштейна «Веревочная книга».

Ключевые слова: Ф. Горенштейн, русская литература XX века, роман-пародия.

 

 

Я все пишу, пишу, пишу - и конца нет. Роман. Перевалил за 700 страниц. Наверно, будет 800. Или более. Но, надеюсь, не более. Ибо устал. Хоть вещь веселая и не гениальная. Вы когда-то обнаружили у меня одну гениальную книгу - «Псалом». Если это и так - то случайно. Я не пишу гениальных книг. Мне это неинтересно. Да и куда их девать?

Ф. Горенштейн. Письмо Ларисе Щиголь от 26 июня 2001 года

Роман «Веревочная книга» был начат в 1999 году. Горенштейн писал тогда Л. Лазареву: «Я начал новый роман о коммунистической и посткоммунистической России. С корнями в недалекое, далекое и очень далекое прошлое. Без корней ничего не вырастает». И заключал со свойственной ему самоиронией: «Год-полтора придется трудиться. В моем возрасте пишут уже только графоманы. Нормальные пишут мемуары»[1]. Судя по другим его письмам, к середине 2001 года черновик романа уже сложился: на его последней странице Горенштейн проставил дату завершения - 29.7.2001, воскресенье. Но внезапно нагрянувшая скоротечная болезнь помешала дальнейшей работе, и до своей кончины в марте 2002 года писатель успел надиктовать на магнитофон лишь около 150 страниц из более чем тысячестраничной рукописи. В этом ему помогала Мина Полянская - писательница и литературный редактор берлинского журнала «Зеркало загадок», немало сделавшая для Горенштейна в последние годы его жизни. Она и сообщила в печати о существовании романа: сначала в некрологе, а потом и в книге «Я - писатель незаконный» (Нью-Йорк: Слово-Word, 2003).

Сегодня, однако, роман находится в положении неопределенном: он и существует, и не существует одновременно. Есть рукопись всего романа - несколько папок, хранящихся в Восточно-европейском архиве Бременского университета, - и есть аудиозапись, которая охватывает вступительные фрагменты к книге и три первые главы «романа-бабочки» (к нему и относится заглавие «Веревочная книга»), отделившегося от первоначального замысла «романа-гусеницы» - так называл эти две части книги сам Горенштейн. Полностью рукопись еще далеко не расшифрована - почерк писателя настолько неразборчив, что иначе как с расшифровкой процесс ее чтения не сравнить. Тем не менее уже тот текст, который удалось восстановить, дает представление и о содержании, и о стиле книги.

«Веревочная книга» не похожа ни на что, написанное Горенштейном ранее. Впрочем, писатель и прежде не повторял самого себя. В интервью Маргарите Хемлин он говорил: «Ну, нельзя работать на одном и том же... Я никогда так не делаю. Это тяжело - менять прием. Я каждый раз придумываю что-то новое»[2]. В этот раз с самого начала была задумана книга для широкого читателя, потенциальный бестселлер - может быть, еще и для того, чтобы сломать издательский стереотип, о котором Горенштейн горько шутил: «Я - хороший писатель, в котором нет потребности»[3]. И, судя по уже прочитанному, замысел удался - роман действительно получился «веселым и не гениальным».

 

Одна из сюжетных линий «романа-бабочки» - предположение о том, что случилось (или могло случиться) с деньгами партии большевиков, добытыми вооруженным ограблением транспорта Тифлисского казначейства, удачно проведенным под руководством будущего вождя мирового пролетариата товарища Сталина в 1907 году. Действие романа происходит в разные времена и в разных точках земного шара - Аргентина, Женева, Крым, Симбирск, - а в судьбах персонажей, как реально существовавших (Ленин, Крупская, Сталин), так и вымышленных (потомок молокан Спиридон Уклеин, мальчик-сирота Мигель Гутьерес, его дядя Хосе), историческая правда и вымысел перемешаны до полной неразличимости, что неожиданно придает изложению особую убедительность.

Скажем, двоюродный дедушка Ленина, профессор-ихтиолог Веретенников, целиком - за исключением фамилии - выдуман писателем. Однако областью его исследований - скрещиванием карпа и карася - до сих пор занимаются серьезные рыбоводы; издательство Павленкова, якобы напечатавшее книжку профессора о пушкинской Золотой Рыбке, было хорошо известно в России; и даже некто товарищ Бергавинов, участник XV съезда ВКП(б), мельком упомянутый в связи с «методом профессора Веретенникова», действительно в те годы был секретарем Архангельского губкома. И вот уже читатель легко принимает за чистую монету трагическую гибель дедушки-ихтиолога, съеденного бенгальским тигром в экспедиции на берегах Ганга «со всеми карманными часами и кошельком, где лежало 200 рублей серебром и 300 фунтов стерлингов», что конечно же - даже сомневаться не приходится - оставило глубокий след в психике его двоюродного внука.

Ирония на грани издевки (сейчас сказали бы - «стеб»), насмешка, сатира, пародия - вот главные художественные средства писателя в «Веревочной книге». Но, в самом деле, «как писать о России без сатиры?» - спрашивает Горенштейн в публикуемом ниже вступлении к книге. Ведь даже роман «Евгений Онегин», не говоря уже о поэме «Мертвые души», - произведение сатирическое. Да, история России трагична, однако и «по-настоящему смешной анекдот в основе своей всегда трагичен и умен. Пародия же на исторический мемуарный роман, чем является эта книга, уж особенно трагична». Чтобы взяться за такую книгу, нужна отвага реформатора Мартина Лютера - богоборца, по мнению писателя, - или пожарного, бесстрашно «разгребающего головешки, пышущие жаром истории». Или Горенштейна - мастера, знающего, что даже легкая «бабочка», выпорхнувшая из-под его пера, не окажется легковесной.

Сюжет другой части книги - «романа-гусеницы», который писатель озаглавил «Крим-брюле», - остается пока неизвестным. В бременском архиве хранится машинописная копия неопубликованной повести Горенштейна «Астрахань - черная икра» (1983); по некоторым сведениям (книга Мины Полянской), этот материал мог быть использован при написании «гусеницы». Можно полагать также, что значительная часть «Крим-брюле» посвящена «времени переломному и смутному» - истории России после краха коммунизма. При оценке столь недавних событий автор неизбежно есть «лицо слишком предвзятое и заинтересованное» - и Горенштейн, якобы для полной объективности, поручает введение к «Крим-брюле» наблюдателю, отделенному от происходящего расстоянием в полтора века. Правда, подвох обнаруживается очень быстро: компиляция цитат из книг и статей А. И. Герцена, написанных в такой же переломный исторический момент - сразу после потрясших Европу революций 1848 года, - оборачивается беспощадной сатирической картиной современности.

О полном содержании последней книги Фридриха Горенштейна читатели и исследователи узнают, когда (и если) удастся завершить расшифровку рукописи. Литературное общество имени Фридриха Горенштейна (Берлин), ставящее своей целью популяризацию творчества писателя, планирует по инициативе председателя общества Юрия Векслера создание международного проекта по расшифровке рукописи романа и подготовке ее комментированного издания. Однако даже в самом лучшем случае было бы слишком смело ожидать появления текста всей рукописи в печати в ближайшее время. Но тем более важно уже сейчас обозначить присутствие романа в русской литературе, и без того обедненной когда-то непубликацией произведений Горенштейна: один только роман «Место» (1976), будь он каким-то чудом издан сразу после написания, мог бы изменить весь тон, а возможно, и уровень тогдашней прозы. В этой связи предлагаемый вниманию читателей журнальный вариант вступления к роману («Avis au lectеur») - по существу, законченного литературно-исторического эссе - позволит, будем надеяться, не только заявить о романе, но и оценить новый, необычный стиль автора.

В заключение следует сделать несколько необходимых замечаний о подготовке материала к печати. Обычно Горенштейн диктовал свои произведения либо на магнитофон, либо сразу машинистке - это была как бы первая авторская редакция - и правил затем получившуюся машинопись. Но начало «Веревочной книги» писатель диктовал уже будучи смертельно больным, и аудиозапись содержит многочисленные пропуски, добавки, оговорки, нечеткое произношение и чисто технические помехи. Поэтому основным методом восстановления текста стало объединение рукописи и аудиозаписи. Явные пропуски в аудиозаписи восполнялись по рукописи, однако ни одного не принадлежащего автору слова вставлено не было (исправлялась только несогласованность падежей и пунктуация). При наличии разночтений в этих двух источниках предпочтение отдавалось словам, более соответствующим ритмике текста (именно ритм Горенштейн считал главной характеристикой прозы). Самые крупные изменения состояли в разбивке на абзацы и подглавки - в рукописи эта разбивка отсутствует - и некоторой их перекомпоновке. Кроме того, из нескольких эпиграфов, предшествующих рукописи в целом, были выбраны только три, наиболее характерные для публикуемого фрагмента романа. Разумеется, в будущем «академическом» издании «Веревочной книги» тот же текст (и примечания к нему) может быть представлен в несколько отличающемся виде.

И наконец, хотелось бы выразить благодарность сыну и наследнику писателя Дану Горенштейну (Берлин) за его согласие на эту публикацию, а также Ларисе Щиголь (Мюнхен) и Ольге Юргенс (Ганновер), поделившимся письмами Фридриха Горенштейна и воспоминаниями о нем.

г. Сент-Луис, США

 

 

 

Фридрих ГОРЕНШТЕЙН

КРИМ-БРЮЛЕ, ИЛИ ВЕРЕВОЧНАЯ КНИГА

(Libro de cuerda)

Уголовно-антропологический мефистофельский роман-комикс с мемуарными этюдами

Verba volant, scripta manent - слова улетают, то, что написано, остается.

Латинская пословица

Что написано пером, не вырубишь топором.

Русская пословица

Русская история до Петра I - сплошная панихида, а после Петра I - сплошное уголовное дело.

Федор Тютчев

Avis au lectеur

1

Avis au lectеur - «к сведению читателя» - употребляется, когда хотят подчеркнуть что-нибудь в тексте. Впрочем, этот термин французской словесности ныне почти не употребляется, в отличие, например, от латинского post scriptum, p.s. - после написания, но более в эпистолярном жанре. В романах же заменен греческим «эпилог» - «после слов». Меж тем всякий текст, частного ли письма, многотомного ли романа, нуждается в определенных устоявшихся условностях между пишущим и адресатом или адресатами, условностях, облегчающих и организующих взаимопонимание, которое, как известно, нелегко, а случается, и невозможно. О невозможных случаях говорить не буду, но и возможные случаи требуют постоянного душевного напряжения со стороны пишущего, ибо не всегда пишущий находится во взаимопонимании даже с самим собою. Случается, что, убеждая в чем-либо других, он тем убеждает и себя, ибо писатель есть первый свой читатель. Иногда приходится прибегать для подобных целей к предисловию, когда разъяснение и убеждение особенно необходимы. Но это - в крайнем случае.

Достоевский, этот большой мастер внушений, разъяснений и литературных скандалов с оппонентами-читателями и с самим собой, прибегает к предисловию только три раза. В «Дневнике писателя» за 1876 год он даже признается: «Я не мастер писать предисловия <...> предисловия мне писать так же трудно, как и письма» 1. Только три раза пишет он предисловия: в «Братьях Карамазовых», в «Бесах» и «Записках из Мертвого дома». Впрочем, «Предисловие» - от автора, короткое и сбивчивое, напоминающее последнее слово подсудимого, но произнесенное не в конце, а в начале процесса, - только в «Братьях Карамазовых»; в «Бесах» и «Записках из Мертвого дома» не «Предисловие», а «Введение». Это не одно и то же - введение менее личностно. И эти два введения различны, употребляются автором с разными целями.

В «Бесах», собственно, не «Введение», а «Вместо введения: несколько подробностей из биографии многочтимого Степана Трофимовича Верховенского». То есть и тени нет того смутного беспокойства и волнения, которое чувствуется в коротком «от автора» предисловии к «Братьям Карамазовым», а наоборот - любимая Достоевским сернокислотная насмешка-ирония над персонами и событиями. В «Бесах» автор не подсудимый, а соглядатай и свидетель обвинения, готовый ради своих целей прибегнуть к ложным показаниям, к литературным провокациям - наподобие Азефа, который насмехался над преданными им персонами и одновременно их жалел. Другое дело «Записки из Мертвого дома» - введение без изысков и насмешек, и озаглавлено просто «Введение». Некая перекличка с пушкинскими «Повестями Белкина» - автор-издатель хочет занять положение объективного судьи или хотя бы присяжного заседателя-собеседника, прибегая к достаточно прозрачной мистификации и перекладывая авторскую ответственность на персону-псевдоним Александра Петровича Горянчикова[2], как Пушкин на Ивана Петровича Белкина.

 

Продолжение читайте в бумажной версии или на сайте журнала «Вопросы литературы»:

http://voplit.ru/archive/main.php?y=2015&n=2&p=i

 

 

Версия для печати