Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2014, 4

«Сказка о мертвой царевне...»: эволюция пушкинского пророка

История русской литературы

 

 

Сюжет «Сказки о мертвой царевне...» не оригинален. Хотя В. Пропп пишет, что «источник одной [сказки] (о мертвой царевне) остается неясным»[1], тем не менее «целый ряд ее вариантов приведен в классическом сборнике А. Н. Афанасьева “Народные русские сказки”». Он также отмечает, что «варианты этого сюжета есть и в других сборниках. Так, например, “Великорусские сказки в записях И. А. Худякова” содержат сказку “Падчерица” (№ 45) - вариант “Мертвой царевны”. Там красавица надела рубашку и “упала мертвая”. Разбойники, ее названные братья, хоронят ее в хрустальном гробу, привязанном серебряными цепями к дубу в лесу»[2]. Кроме того, в собрании сочинений Пушкина приводится пушкинская запись русской народной сказки с немного похожим сюжетом[3].

Источники предполагаемых заимствований не ограничиваются русским фольклором. Гриммовская «Белоснежка и семь гномов» стоит на первом месте, так как содержит куда больше перекличек с пушкинским текстом, о чем в свое время писали лингвисты, накликавшие на себя гнев коллег, обвинивших их в космополитизме[4]. Однако для нашего анализа важны не сходные фольклорные элементы, не проблема заимствований, а вопрос отклонения от известных парадигм. Именно различия и дают возможность проследить, куда, по какой нехоженой тропке направляет читателя Пушкин. Ведь не пересказом же существующего сюжета со случайной перетасовкой деталей занимался крупнейший поэт России!

Сказать, что Пушкин всего лишь «перекладывал народные сказки стихами»[5], означает умалить новаторство сделанного поэтом. В. Непомнящий относил сказки Пушкина к «большому стилю» и подчеркивал, что мир Пушкина, особенно зрелого, полон священных смыслов, это, вероятно, самый сакральный из всех созданных светской литературой художественных миров - хотя (или, скорее, в силу того, что) качество это ни у кого не реализуется столь молчаливо и в столь - почти сплошь - светском материале. Священные смыслы у Пушкина - это рисунок, не наносимый на готовую ткань, а ткущийся в процессе создания ткани; они сказываются не столько через отдельные элементы, из которых строится художественный мир и которые можно, что называется, потрогать руками, сколько через их связи и архитектонику, в которых - истинная жизнь этого мира как целостного организма[6].

 

Обращение к библейской символике в «Сказке о мертвой царевне» ведет к пониманию отдельных образов в контексте целого. Поиск целого предохраняет от представления пушкинской сказки как бессистемного набора образов и символов, напоминающих то то, то се. Никто не спорит, что те или иные детали могут звучать для осведомленного лингвиста отголоском символов, «близких к зафиксированным в ведической литературе - Ригведе, Махабхарате, Брахманах»[7]. Но эти обрывочные параллели не дают целостного видения и остаются на уровне читательских ассоциаций.

Новаторство пушкинской сказки В. Непомнящий видит в интеграции фольклорного и библейского. «Народная сказка порождена языческой эпохой <...> Пушкин - человек совсем другой эпохи, человек христианской культуры <...> над миром царят воля и разум Творца <...> В пушкинских сказках произошло, таким образом, столкновение двух мировоззрений - языческого, создавшего народную сказку, и христианского - пушкинского»[8]. Выделяя христианскую этику как основополагающую в формировании взаимодействия пушкинских персонажей с миром, Непомнящий отмечает, что в «четвертой сказке королевич Елисей ищет Царевну, но никакой борьбы с врагами не ведет»[9]. Да, действительно, борьбы королевич не ведет ни до, ни после. До - поскольку никто ему на роль враждебных сил в связи с пропажей царевны не указывает. После - поскольку царевна могла и не рассказать ему о происках мачехи, как она не рассказала об этом и богатырям. В любом случае факт остается фактом - никто действительно не погибает от руки Елисея, а зло наказывает себя само, не выдержав силы добра.

 

 

 

С Н О С К И

[1] Пропп В. Я. Собрание трудов. М.: Лабиринт, 2000. С. 66.

[2] Назиров Р. Г. Хрустальный гроб: Фольклорно-этнографические истоки одного пушкинского мотива // Фольклор народов России. Фольклорные традиции и фольклорно-литературные связи. Межвузовский научный сборник. Уфа: Башкирский ун-т, 1992. С. 83.

[3] Пушкин А. С. Записи сказок // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 тт. Т. 3. Л.: Наука, 1975. С. 413. В дальнейшем цитируется по этому изданию.

[4] Об отношении «Сказки о мертвой царевне» к гриммовским сказкам писала Е. Василевская. См.: Василевская Е. К характеристике языка сказок Пушкина // Русский язык в школе. 1936. № 6. См. также: Орлов А. С. Язык русских писателей. М.; Л.: АН СССР, 1948. С. 52-54.

[5] Пропп В. Я. Указ. соч. С. 92.

[6] Непомнящий В. Пушкин. Избранные работы 1960-х - 1990-х гг. В 2 тт. Т. 2. М.: Жизнь и мысль, 2001. С. 422.

[7] Жарникова С. В. Золотая нить. Вологда: Областной научно-методический центр культуры и повышения квалификации, 2003. С. 55.

[8] Непомнящий В. С. «Несколько новых русских сказок» // Непомнящий В. С. Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы. М.: Библиотека «Благовещение», 2009. Цит. по: http://lib. pravmir/library/readbook/434

[9] Там же.

 

 

Полный текст статьи доступен в электронной библиотеке «Руконт» по адресу:

http://rucont.ru/efd/230506

 

Версия для печати