Опубликовано в журнале:
«Вопросы литературы» 2013, №5

«Во время кампании я написал дневник...»

Пространственно-временные координаты в «Конармии» и конармейском дневнике Исаака Бабеля

Стив ЛЕВИН, Елена ПОГОРЕЛЬСКАЯ

 

 

Дневник, который вел Бабель, находясь в Первой Конной армии в период советско-польской войны 1920 года, - важная часть литературного наследия писателя. Дневник не только дополняет и расширяет цикл конармейских рассказов, но является ценнейшим источником научной биографии Бабеля. Более того, он вносит дополнительные штрихи в историю гражданской войны и в историю армии Буденного. В то же время нельзя рассматривать и комментировать дневник (как и «Конармию») вне контекста исторических событий или выводить его за пределы конкретной военно-политической ситуации, складывавшейся на фронте и в тылу в период польской кампании.

Дневник был сохранен киевской переводчицей М. Овруцкой, у которой Бабель иногда останавливался, бывая в Киеве. Впоследствии, получив дневник у Овруцкой, вдове писателя А. Пирожковой его переслала Т. Стах[1]. Вместе с дневником из Киева были присланы «Планы и наброски к “Конармии”», записная книжка 1908 года, автографы неоконченных рассказов «Три часа дня», «Детство. У бабушки» (автограф «Детство. У бабушки» в настоящее время хранится в РГАЛИ), «Их было девять» и «Их было десять».

Напомним коротко об истории публикаций конармейского дневника. Первые печатные упоминания о нем мы находим в предисловии И. Эренбурга к посмертному сборнику Бабеля «Избранное», вышедшему в 1957 году, и в мемуарах «Люди, годы, жизнь». Небольшие фрагменты из дневника, а также из «Планов и набросков к “Конармии”» содержатся в статье И. Смирина «На пути к “Конармии” (Литературные искания Бабеля)» - в 74-м томе «Литературного наследства»[2]. Как самостоятельное произведение дневник выборочно был дан в публикации А. Пирожковой и С. Поварцова «Первая Конная в боях и походах»[3]. В отрывках дневник печатался в журнале «Дружба народов» в 1989 году[4]. Наконец, полная версия дневника впервые представлена в книге Бабеля «Конармия. Рассказы. Дневники. Публицистика» и в двухтомнике сочинений писателя - оба издания вышли в 1990 году[5].

Надо признать, что напечатать конармейский дневник было делом крайне трудным. Об этом рассказала Г. Белая в предисловии к публикации в «Дружбе народов». «Уникальность дневника, увы, не облегчила ему путь к читателю, - писала она. - Долгое время никто не знал о нем, кроме узких специалистов. Более того, никто не взял его даже летом 1987 года, когда дневник был предложен для публикации. Три крупнейших московских журнала отклонили рукопись со словами: “Еще не время... Могут подумать... Как бы не навредить Бабелю...” Но навредить Бабелю уже невозможно»[6].

Первая развернутая характеристика дневника содержится в упомянутой статье Смирина:

 

Дневник Бабеля дошел до нас не полностью. В общей тетради, густо исписанной химическим карандашом (первая запись датирована 3 июня 1920 года, последняя сделана 15 сентября того же года), отсутствуют многие листы. Да и сам характер этого дневника, который велся в спешке, нерегулярно, от случая к случаю, не позволяет говорить о сколько-нибудь широком и полном охвате тех исторических событий, свидетелем которых был Бабель, принимавший участие в походе Первой Конной. Перед нами разрозненные записи, «поток впечатлений», в котором автор не излагает последовательно ход военных операций, а бегло фиксирует лишь какие-то личные наблюдения, помечая многие факты двумя-тремя словами, нередко играющими роль условного, «стенографического» значка, за которыми стоит неведомая нам реальность. О  многом здесь можно лишь догадываться, многое могло быть понятно лишь самому автору. Бабель не рассказывает о своей жизни, придерживаясь какой-либо ведущей логической нити, а закрепляет на бумаге попадающий в поле его зрения материал в бессвязном, хаотическом виде, избегая (или не успевая) его обрабатывать, отбирать, обобщать и намеренно сопрягая самые разные, порой случайные впечатления, идущие «подряд», через запятую, в естественном беспорядке. Но его походный дневник, не имеющий военно-исторической ценности и даже мало касающийся самой биографии Бабеля, очень интересен в литературном отношении, ибо представляет своего рода записную книжку писателя, столкнувшегося с новой действительностью и торопливо делающего пометки для каких-то дальнейших художественных изысканий[7] (здесь и далее везде курсив наш. - С. Л., Е. П.).

 

В приведенной цитате есть целый ряд интересных, довольно точных и верных наблюдений. Но кое-что вызывает возражение. В первую очередь это слова о том, что дневник велся «нерегулярно, от случая к случаю». Как раз наоборот: записи носят систематический характер, Бабель вел дневник практически ежедневно. С 11 июля по 18 августа включительно не был пропущен ни один день. Записей нет за 19 и 20 августа. С 21 августа до 15 сентября также нет пропусков. Дальше будет показано, что и в июле отсутствуют записи только за четыре дня. Есть в дневнике одна «сдвоенная» запись - 23 и 24 августа - и одна запись, объединяющая три дня - 3, 4 и 5 сентября.

Нельзя согласиться и с тем, что дневник не имеет военно-исторической ценности и мало касается биографии Бабеля. На последнее утверждение Смирина, вероятно, повлияли цензурные условия тех лет - не будем забывать, что 74-й том Литнаследства появился в середине 1960-х. В  более поздних комментариях к дневнику признается и его значение для биографии писателя, и его историческая ценность. Так, Поварцов писал:

 

Дневник существенно расширяет наши представления об одном из важнейших этапов гражданской войны в России. Польская кампания в целом и неудача Красной армии в походе на Варшаву нашли в лице Бабеля правдивого летописца. Современные исследователи все чаще обращаются к тем далеким и еще не до конца изученным страницам отечественной истории. Понять их в чем-то существенном помогает дневник Бабеля <...>

Дневник является также важным документом для научной биографии писателя. 6-я кавалерийская дивизия, в рядах которой находился Бабель, уже в начале кампании принимала участие в самых ответственных боях с противником, неся значительные потери. Бабель разделял с конармейцами все тяготы боевого похода...[8]

 

Дневник 1920 года, неотделимый от написанной во многом на его основе «Конармии», позволяет лучше понять творческий метод ее автора, метод, в котором историческая достоверность и фактическая точность соединяются с ярким вымыслом и фантазией.

В настоящей работе мы как раз и попытаемся, опираясь на дневник, выяснить, каково соотношение факта и вымысла в некоторых рассказах «Конармии», и определить перешедшие из дневника в книгу пространственные и временные координаты этих рассказов. Еще одной целью нашей статьи является уточнение датировок в сохранившейся части самого конармейского дневника, а именно - первых четырех записей, сделанных в Житомире и Ровно.

 

* * *

 «Полученные от действительности впечатления, образы и краски я забываю, - говорил Бабель. - И потом возникает одна мысль, лишенная художественной плоти, одна голая тема... Я начинаю развивать эту тему, фантазировать, облекая ее в плоть и кровь, но не прибегая к помощи памяти... Но удивительное дело! То, что кажется мне фантазией, вымыслом, часто впоследствии оказывается действительностью, надолго забытою и сразу восстановленною этим неестественным и трудным путем. Так была создана “Конармия”»[9]. Этой «действительностью», запомненной когда-то и зафиксированной им в дневнике, а  затем вновь воссозданной на страницах его главной книги, была польская кампания - рейд Первой Конной армии на Волынь и в Галицию летом и осенью 1920 года.

Фактической достоверности Бабель придавал большое значение. Обычно, говоря об этом, опираются на воспоминания К. Паустовского, которому Бабель признавался: «Я должен знать все до последней прожилки, иначе я ничего не смогу написать. На моем щите вырезан девиз “Подлинность!”. Поэтому я так медленно и мало пишу»[10]. Мы же, в подтверждение этой мысли в отношении «Конармии» приведем свидетельство более краткое и емкое. «Что я видел у Буденного - то и дал...» - записал Д. Фурманов в своем дневнике слова Бабеля[11].

Такой художественный принцип, по его собственному признанию, Бабель воспринял от М. Горького. В июле 1936 года в интервью корреспонденту «Комсомольской правды»[12] С. Трегубу он говорил: «Я помню его (Горького. - С. Л., Е. П.) заветы, стараюсь быть литератором такой добросовестности, чтобы меня можно было или отвергать или принимать, чтобы нельзя было сказать, что “они у вас поцеловались, а это не похоже на истину, или в девятнадцатом году такой полк не стоял на этом месте”. На этом меня нельзя было поймать. Горький научил меня не врать, не самолюбоваться, не восхищаться самим собой, не распространяться о своей особе»[13].

Но в той же беседе есть и совершенно противоположное его высказывание. На вопрос, делал ли он когда-либо записи, Бабель ответил: «Никогда. Я люблю сочинять и “врать”, а не говорить правду»[14]. И далее:

 

Литература складывается из трех явлений.

Во-первых: действительная жизнь; необходимо знать действительную жизнь.

Во-вторых: чтобы эту действительную жизнь забыть.

В-третьих: чтобы ее сочинить и чтобы осветить таким ослепительным светом действительную жизнь, чтобы это и была настоящая жизнь[15].

Именно из диалектического соединения документальности и вымысла рождалась «Конармия». И «записи», как мы знаем, во время польского похода Бабель делал. Ведь главной целью его пребывания в Первой Конной было «запомнить» и «описать» увиденное, чтобы в будущем создать об этом книгу.

Важно отметить, что дневник 1920 года повлиял на процесс жанрообразования «Конармии», задуманной сначала, по свидетельству автора, как «воспоминания о польской кампании», как «записки», а затем трансформировавшейся в «художественную беллетристическую форму»[16].

Но и после такой «трансформации» документальная достоверность книги не исчезла - она органически вошла в структуру произведения, обнаруживая себя и в намеренной прототипичности главных и второстепенных героев[17], и - еще более явно - в хронологически и топографически точном рисунке событий, и в тщательной прописанности конармейского быта с его социальной предысторией, и, наконец, в установке на автобиографичность, которая предполагает интерес к происходившим в реальности событиям, к подлинным фактам и документам.

В процессе осуществления авторского замысла документ и факт оказались сплавленными с вымыслом и фантазией. «Беллетризация» факта не означала отказа от жизненной достоверности - «в ослепительном свете» вымысла факт, жизненное событие обнаруживало неожиданные грани. Сочетание достоверности с необходимыми художнику вымыслом, домыслом и обобщением проявляется на всех уровнях художественной структуры «Конармии». Это прослеживается и в переходе в книгу дневниковых датировок событий. Под датировками в дневнике и в рассказах имеются в виду не только сами даты, но и место, где сделана запись или где произошло то или иное событие.

В газетных и журнальных публикациях 26 из 34 новелл конармейского цикла, вошедших затем в основной блок книги, датированы июнем-сентябрем 1920 года. (Исключение составляет рассказ «Аргамак», датированный как раз временем создания: 1924-1930. «Аргамак» был опубликован позднее, в 3-м номере «Нового мира» за 1932 год, и включен в основной цикл «Конармии» начиная с седьмого-восьмого издания книги 1933 года.) Но датировка июнем-сентябрем 1920 года обозначает не время написания или окончания работы над рассказами, а время происходящих в них событий. «Конармия» же создавалась позднее, в основном в 1923-1925 годах[18].

Впоследствии, готовя первое отдельное издание «Конармии» в 1926 году, Бабель снял больше половины этих датировок (тогда же заменил на вымышленные и некоторые подлинные фамилии людей, служивших в Первой Конной), и во всех прижизненных полных изданиях «Конармии», в том числе в последнем сборнике «Рассказы» 1936 года, их осталось только двенадцать. Сохранились датировки рассказов «Переход через Збруч», «Начальник конзапаса»», «Путь в Броды», «Смерть Долгушова», «Комбриг два», «История одной лошади», «Вечер», «У святого Валента», «Продолжение истории одной лошади», «Вдова», «Замостье» и «После боя». Причем все датированные в книге рассказы имеют прямое отношение к конармейской жизни. (Однако не все «конармейские» новеллы были датированы даже в первых публикациях: «Жизнеописание Павличенки, Матвея Родионовича», «Эскадронный Трунов», «Чесники» и др.)

Возникает вопрос: не стремился ли писатель таким путем обозначить прикрепленность своих рассказов ко времени и месту их действия? Не подтверждается ли этим фактом стремление Бабеля создать у читателя впечатление документальности книги?[19]

Как бы то ни было, датировки рассказов позволяют четко определить пространственно-временные границы цикла: это Волынь и Галиция, а время действия - июнь-сентябрь 1920 года. Более того, сопоставление этих датировок с дневниковыми записями, а также с реальной хроникой событий, зафиксированной в документах и свидетельствах очевидцев, дает возможность датировать с точностью до конкретного дня или дней действие многих конармейских рассказов. Отдельные примеры будут приведены ниже. Нельзя забывать, что в некоторых рассказах Бабель сам фиксирует конкретные даты исторических событий («Афонька Бида», «У Святого Валента», «Чесники»).

Но время в «Конармии» течет не линейно. Хронологически его отсчет начинается в Новограде (события в «житомирских» рассказах «Гедали» и «Рабби», как будет показано дальше, происходят уже после взятия Новограда) и завершается в финале рассказа «Замостье»:

«- Мы проиграли кампанию, - бормочет Волков и всхрапывает.

- Да, - говорю я».

Своеобразным эпилогом могут служить заключительные слова примыкающего к «Конармии» рассказа «Поцелуй»: «В это утро наша бригада прошла бывшую государственную границу Царства Польского».

И последовательность событий в композиционной структуре цикла соблюдается далеко не везде: открывает книгу рассказ «Переход через Збруч», описывающий приезд в Новоград-Волынск, только что занятый Конармией, и завершает рассказ «Аргамак», в котором сообщается: «Конная армия овладела Новоград-Волынском. В сутки нам приходилось делать по шестьдесят, по восемьдесят километров. Мы приближались к Ровно»[20].

Подобный композиционно-временной возврат к начальной точке объясняется, на наш взгляд, тем, что Бабель не ставил целью дать полную историю конармейского похода, а взял из нее отдельные эпизоды. Перед автором «Конармии» стояли иные, гораздо более серьезные художественные задачи. И прежде всего - создать не безликий, а «личностный» образ Конной армии, где, как писал Горький, изображение «единичных бойцов» дает «ясное представление о психике всего коллектива, всей массы “Конармии”»[21] и о движущих этой массой мотивах. В рассказах конармейского цикла Бабель размышлял о возможности изменения мира и человека под влиянием революции, о наличии в революции гуманистического потенциала («Интернационал добрых людей» в «Гедали»), с одной стороны, и о неизбежности насилия в период революций и войн - с другой, а также о влиянии всего этого на человека и уклад его жизни. Композиция книги подчинена ее важнейшему сюжетообразующему фактору - в «Конармии» представлена история еврейского солдата, интеллигента и писателя, духовное и художническое самоопределение которого в отношении и к Конармии, и к собственному народу совершается во время конармейского похода[22].

Когда цикл сформировался окончательно, отпала необходимость в специальной датировке некоторых рассказов: эти даты «ушли» в текст, время и место действия книги возникало на «скрещении» отдельных новелл. Кроме того, в подтверждении документальной основы «Конармии» уже в 1920-е и в начале 1930-х годов не было особой необходимости - история польского похода Первой Конной была подробно прослежена в специальных работах[23]. Но все же сохраненные в книге датировки двенадцати рассказов, имеющих отношение к военным эпизодам, отражают время и место событий и должны рассматриваться как часть текста. Вероятно, сняв в книге одни датировки, Бабель тем самым подчеркнул обобщенно-художественный смысл «Конармии», но оставив другие - указал на ее историчность и документальность.

Как бы то ни было, точная хронологическая и топографическая «прикрепленность» книги осталась[24], как осталось, несмотря на вымысел и сдвиг фактов, впечатление документальности, оно поддерживается на протяжении всего повествования. Обращает на себя внимание то, что Бабель «привязывает» большинство своих рассказов, особенно те из них, в которых идет речь о конкретных эпизодах жизни Первой Конной, к определенному месту. Названия городов и местечек в книге те же, что и в уцелевшей части дневника писателя. Это Житомир, Новоград-Волынск, Ровно, Броды, Радзивилов, Козин, Лешнюв, Белая Церковь, Берестечко, Сокаль, Хотин, Буск, Замостье, Ситанец, Чесники, Будятичи, Ковель и др. «Топонимику “Конармии” можно считать безупречной, что придает рассказам Бабеля еще большую достоверность», - полагает автор современного исследования[25].

Вводя в повествование «документы» - письма и заявления, воспоминания и жизнеописания, - Бабель расширяет художественное пространство книги до масштабов всей России и даже выводит за ее пределы («Солнце Италии»). В «Конармии» возникает образ героического пути конармейцев, овеянного дыханием истории: «Кровавый след шел по этому пути. Песня летела над нашим следом. Так было на Кубани и в зеленых походах, так было на Уральске и в Кавказских предгорьях, и вот до сегодняшнего дня» («Песня»).

Расширение художественного пространства книги сопровождается контрастным сопряжением времени сюжетного с временем историческим, которое вводится в книгу «на правах героя». Пример - новелла «Берестечко», где параллельно описанию митинга жителей местечка и речи комиссара шестой дивизии дается найденный обрывок письма на французском языке столетней давности, в котором сообщается о смерти Наполеона и о рождении ребенка. Это не придумано Бабелем, французские письма действительно были найдены в Берестечке: об этом он записал в дневнике 7 августа (с. 405)[26]. Таково видение жизни автором «Конармии»: историческое и общечеловеческое у него слиты воедино.

В «Конармии» время «открыто» к историческим событиям как настоящего, так и прошлого: «...все повторяется, теперь эта история - поляки - казаки - евреи - с поразительной точностью повторяется, новое - коммунизм» (с. 377-378), - записывает Бабель в дневнике 18 июля (Новоселки - Мал. Дорогостай).

Это ретроспективное видение времени воплощается и в книге: «Мы проехали казачьи курганы и вышку Богдана Хмельницкого. Из-за могильного камня выполз дед с бандурой и детским голосом спел про былую казачью славу. Мы прослушали песню молча, потом развернули штандарты и под звуки гремящего марша ворвались в Берестечко» («Берестечко»).

Кладбище в еврейском местечке вызывает ассоциации с «Ассирией и таинственным тлением Востока на поросших бурьяном волынских полях» («Кладбище в Козине»). «Дыхание невиданного уклада» пьянит рассказчика в доме бежавшего ксендза и в костеле, а настоящее, в его представлении, несет гибель окаменевшему прошлому:

 

Вот Польша, вот надменная скорбь Речи Посполитой! <...>

Нищие орды катятся на твои древние города, о Польша, песнь об единении всех холопов гремит над ними, и горе тебе, Речь Посполитая, горе тебе, князь Радзивилл, и тебе, князь Сапега, вставшие на час!..

(«Костел в Новограде»)

 

 «Когда время в произведении течет “открыто” и связано с историческим временем, - писал Д. Лихачев, - тогда в произведении легко могут совмещаться несколько временных рядов и последовательность событий может переставляться (сперва может рассказываться более позднее событие, а потом более раннее). Ведь все перестановки и все временные ряды совершаются на фоне исторического времени <...> События имеют некоторую прикрепленность к реальному времени; за последовательностью событий в произведении стоит последовательность историческая. Эта-то последняя и “освобождает” первую»[27].

Данная закономерность позволяет Бабелю свободно совмещать в своем произведении различные временные пласты, создавая своеобразную «игру» пространственно-временными планами (от повседневно-бытового до возвышенно-всечеловеческого), объединенными «сознанием единства временного потока, потока исторического времени»[28]. Это, в свою очередь, отразилось в стилевом рисунке книги, в контрастном сочетании стилевых потоков разных исторических эпох - от современного Бабелю казачье-крестьянского и солдатского сказа до библейских и апокрифических сказаний и легенд, от газетно-лозунгового языка до лирических миниатюр.

 

* * *

Несмотря на то, что дневник не закончен и отсутствуют его начальные страницы, он не просто послужил Бабелю сырьем для создания книги. Дневник имеет самостоятельную ценность и как свидетельство очевидца, и как художественный документ[29].

Дневник 1920 года, как и «Конармия», стилистически неоднороден. Несмотря на фрагментарность и действительно некоторую внешнюю «хаотичность» записей, они отличаются друг от друга не только развернутостью или сжатостью, но и стилистически, интонационно. Стиль, как правило, напрямую связан с конкретной обстановкой - он мог быть динамичным, когда речь шла о походах и боевых действиях, или эпически-повествовательным, когда запись делалась в тылу, в относительно мирных условиях. Стилистические различия дневниковых записей связаны, вероятно, еще и с тем, что многие из них являются как бы заготовками к будущей книге, отдельные фрагменты дневника перешли в рассказы: «Гедали», «Рабби», «Начальник конзапаса», «Чесники» и др. Эти «заготовки» получили предварительное стилистическое и жанровое оформление в «Планах и набросках к “Конармии”»[30]:

«“Рассказ стремителен, быстр” ([5] Демид [овка]3); “Короткие главы” ([6] Демидовка 4); “Стиль <...> - Короткие главы, насыщенные содержанием” ([10] 3 августа. Бой под Бр [одами] 1); “Никаких рассуждений - Тщательн[ый] выбор слов” ([12] Бой под Бр [одами]); “Форма эпизодов - в полстраницы” ([14] Бой под Бр [одами]); “Без сравнений и исторических параллелей. - Просто рассказ” ([17] Броды); “1 страница. Миниатюра” ([18] Пожар в Лашкове); “Не соблюдать непрерывности в рассказе” ([20] Милятын 2); “По дням. Коротко. Драматически” ([23] Бой под Львовом); “Рассуждение после рассказа” ([24] Польская авиация. Бой под Львовом); “Очень просто, фактическое изложение, без излишних описаний” ([26] Сокаль 2)» и др.

При этом автор постоянно обращался к своему дневнику, о чем, например, свидетельствует запись: «Просмотреть Лашков, Хотин» [44][31].

Дневник писался, как уже говорилось, регулярно, когда позволяла обстановка. Записи датировались, в большинстве случаев проставлено место их написания. Подневные записи дают общую картину событий дня с выделением главных впечатлений. Бабель писал в дневник в разное время суток, но чаще всего поздним вечером или даже ночью, подводя итоги прошедшего дня, мог, вероятно, продолжить уже начатую запись позже и т. п. Для того чтобы сделать выводы о «методике» ведения дневника, надо проанализировать все записи без исключения. Но вот хотя бы один пример - запись от 3 августа рассказывает о передвижениях автора в поисках начдива и штаба дивизии, о сражении под Бродами, плутании вместе с обозами, о встреченных людях. Временной отрезок - сутки.

Начало: «Ночь в поле, двигаемся с линейкой в Броды...»; конец: «Рассвет. Мы в 7 верстах от Радзивилова»; итог дня: «За этот день - главное - описать красноармейцев и воздух» (с. 398-400).

Характер и объем дневниковых записей, а порой и сама возможность сесть и что-то записать зависели от ситуации - походной или бытовой. Так, в одном месте читаем: «Пишу дневник. Есть лампа» (с. 366). Часто ему приходилось писать дневник в перерывах между боями или даже во время боя, например, 13 августа в Нивице он отметил: «...прервал писанье, в 100 шагах разорвались две бомбы, брошенные с аэроплана. Мы у опушки леса с запада ст. Майданы...» (с. 411).

Для подтверждения сказанного имеет смысл привести целиком четыре самые лаконичные записи, сделанные с 14 по 17 августа, и выдержки из последующей, самой пространной записи в дневнике от 18 августа.

 

14.8.20
Центр операций - взятие Буска и переправа через Буг. Целый день атака на Топоров, нет отставили. Опять нерешительный день. Опушка леса у ст. Майданы. Противником взят Лопатин.
К вечеру выбили. Снова Нивица. Ночевка у старухи, двор вместе со штабом.

15.8.20
Утром в Топорове. Бои у Буска. Штаб в Буске. Форсировать Буг. Пожар на той стороне. Буденный в Буске.
Ночевка в Яблоновке с Винокуровым.

16.8.20
К
Ракобутам, бригада переправилась.
Еду опрашивать пленных.
Снова в Яблоновке. Выступаем на Н. Милатин, ст. Милатин, паника, ночевка в странноприимнице.

17.8.20
Бои у железной дороги, у Лисок. Рубка пленных.
Ночевка в Задвурдзе (с. 411-412).
На следующий день, 18 августа, он объяснит предельную краткость предыдущих записей:

Не имел времени писать. Выступили. Выступили 13.8. С  тех пор передвижения, бесконечные дороги, флажок эскадрона, лошади Апанасенки, бои, фермы, трупы. Атака на Топоров в лоб, Колесников в атаку, болото, я на наблюдательном пункте, к вечеру ураганный огонь из двух батарей. Польская пехота сидит в окопах, наши идут, возвращаются, коноводы ведут раненых, не любят казаки в лоб, проклятый окоп дымится. Это было 13-го. День 14-го - дивизия двигается к Буску, должна достигнуть его во что бы то ни стало, к вечеру подошли верст на десять. Там надо произвести главную операцию - переправиться через Буг. Одновременно ищут брода (с. 412).

 

Особенно примечателен отрывок из этой записи, относящийся к событиям 17 августа:

Рассвет, выезжаем, должны прорвать железную дорогу (все это происходит 17/VIII), железную дорогу Броды-Львов.

Мой первый бой, видел атаку, собираются у кустов, к Апанасенке ездят комбриги - осторожный Книга, хитрит, приезжает, забросает словами, тычут пальцами в бугры - по-под лесом, по-над лощиной, открыли неприятеля, полки несутся в атаку, шашки на солнце, бледные командиры, твердые ноги Апанасенко, ура.

Что было? Поле, пыль, штаб у равнины, неистово ругающийся Апанасенко... (с. 415)

 

Здесь же говорится о кульминации польского похода Первой Конной и высказывается предположение о причинах его неудачи:

Прошла неделя боев - 21 августа наши части в 4-х верстах у Львова.

Приказ - всей Конармии перейти в распоряжение запфронта. Нас двигают на север - к Люблину. Там наступление. Снимают армию, стоящую в 4-х верстах от города, которого добивались столько времени. Нас заменит 14-я армия. Что это - безумие или невозможность взять город кавалерией? (с. 418)

 

Запись от 18 августа довольно показательна вот еще чем: в ней не только подведены итоги нескольких прошедших дней (13-18 августа), но и описываются события 19-го, 20-го и начала 21 августа (причем даты 19 и 21 августа названы в тексте). То есть в данном случае Бабель делал запись в дневнике не в один прием, а обратился к нему позднее - по крайней мере, ночью или утром 21 числа. Напомним, что вслед за 18 августа идет запись, датированная 21 августа, которая сделана, по-видимому, вечером этого дня.

Дневник позволяет судить о тех многочисленных обязанностях, которые Бабель выполнял в шестой кавдивизии. Он вел журнал военных действий дивизии (с 16 июля), помогал оформлять штабную документацию[32]; сопровождал начдива, вызванного 21 июля командармом на совещание в Козин, а 22 июля делал доклад в Полевом штабе армии; был военным корреспондентом армейской газеты «Красный кавалерист»; вел учет пленных поляков и переводил при допросах; ему приходилось, вероятно, помогать раненым («Я медик», - читаем в одной из дневниковых записей, с. 367). Он разделял с конармейцами все тяготы походной жизни и напряжение боев (запись в дневнике 18 августа: «...беспрерывные бои, я веду боевой образ жизни, совершенно измучен...», с. 416). А «незабываемую атаку при Чесниках» он описал в рассказе «После боя» не только как очевидец, но и как участник, о чем свидетельствует дневниковая запись от 31 августа:

...Наш эскадрон идет в атаку. Скачем версты четыре. Они колоннами ждут нас на холме. Чудо - никто не пошевелился. Выдержка, дисциплина. Офицер с черной бородой. Я под пулями. Мои ощущения. Бегство» (с. 428).

Рассказывая Фурманову об этапах узнавания жизни «в людях», Бабель сообщил ему, что был «бойцом рядовым у Буденного[33].

 

* * *

Как уже отмечалось, дневник является не только ценным источником биографии писателя этого периода, но и позволяет более четко определить временные границы повествования в «Конармии». Тем важнее разобраться с датировками первых четырех дней сохранившейся части дневника, которые не соответствуют реальным событиям.

Итак, дневник начинается с 55-й страницы, также пропущены страницы 69-88 авторской пагинации, далее пронумерованы страницы с 89-й до 171-й (причем начиная со страницы 151 нумерация идет по тексту, то есть эти номера страниц были проставлены позже, чем сделаны сами записи), последующей пагинации нет. 89-я страница чистая, без записей. В подавляющем большинстве дат месяц обозначен арабской цифрой, и только в августе в нескольких числах (со 2-го по 7-е) месяц написан словом и в нескольких (8, 9, 23, 24 и 25 августа) - римскими цифрами.

Первая запись в сохранившейся части дневника помечена: «Житомир. 3.6.20». Две последующие записи также сделаны в Житомире и датированы соответственно 4 и 5 июня. Четвертая запись датирована: «Ровно. 6.6.20».

 «Конармия» Бабеля - правдивая и честная книга о гражданской войне - и в плане историческом, и в плане художественном. Тем более невозможно заподозрить Бабеля - автора конармейского дневника - в недостоверности или неточности. Конечно, он фиксировал в первую очередь свои наблюдения, то, что попадало в поле его зрения, те факты исторического характера, о которых он знал. Однако все исторические события, отраженные в его дневниковых записях, подтверждаются документами, многое совпадает (мы говорим только о фактах, а не об оценках) со свидетельствами его главных оппонентов - дневником секретаря Реввоенсовета Первой Конной С. Орловского и воспоминаниями командарма С. Буденного.

Однако те события, которые нашли отражение в первых четырех дневниковых записях, датированных 3, 4, 5 и 6 июня 1920 года, как раз в эти дни никак не могли произойти ни в Житомире, ни в Ровно[34]. Сразу оговоримся, что записи за эти дни сделаны в основном как раз в той повествовательной манере, которая характерна в дневнике Бабеля для тыловой, относительно мирной обстановки.

Прочитаем по порядку первую дневниковую запись, датированную 3 июня 1920 года, и выберем из нее необходимые нам отрывки.

«Утром в поезде, приехал за гимнастеркой и сапогами. Сплю с Жуковым, Топольником, грязно, утром солнце в глаза, вагонная грязь» (с. 362).

Но Житомир 3 июня, равно как и в последующие дни - до 6-го включительно, был тылом противника. Следовательно, приехать туда «за гимнастеркой и сапогами» в этот день он никак не мог. Не мог он и прибыть в город на поезде. Железная дорога от Фастова (откуда, скорее всего, выехал Бабель) до Житомира проходила через Казатин и Бердичев. Все три города и соответственно железнодорожные узлы в те дни находились еще в руках поляков. Части Первой Конной армии вошли в Житомир 7 июня, в донесении Д. Коротчаева, «начдива четыре», было сказано, что дивизия заняла Житомир после боя у Левкова, в 18 часов. Однако, оставив небольшой отряд для комендантской службы, дивизия покинула город[35]. 8 июня Житомир находился без власти, а 9-го туда вернулись поляки. Частям Конармии удалось вновь войти в город только 12 июня.

Далее в дневнике читаем: «Дрянной чай в одолженных котелках. Письма домой, пакеты в Югроста, интервью с Поллаком, операция по овладению Новоградом, дисциплина в польской армии - слабеет...» (с. 362)

Борис Николаевич Поллак, в то время начальник разведывательного отряда, вряд ли стал бы обсуждать с корреспондентом, недавно прибывшим в армию, военную операцию за три с лишним недели до ее осуществления. К тому же, нет данных о том, что «операция по овладению Новоградом» разрабатывалась еще до начала двадцатых чисел июня. Совершенно ясно, что речь в дневнике идет об уже свершившемся факте. Бабель, вероятно, мог узнать о готовящемся походе шестой кавдивизии на Новоград, но гораздо позже, за несколько дней до операции (об этом речь пойдет чуть дальше). Напомним, что Новоград-Волынский был взят 27 июня 1920 года.

Об этой операции говорится в первом и завершающем рассказах книги - «Переход через Збруч» и «Аргамак». Именно с сообщения о взятии Новограда начинается «Конармия» Бабеля:

Начдив шесть донес о том, что Новоград-Волынск взят сегодня на рассвете. Штаб выступил из Крапивно, и наш обоз шумливым арьергардом растянулся по шоссе, идущему от Бреста до Варшавы и построенному на мужичьих костях Николаем Первым.

<...> Почерневший Збруч шумит и закручивает пенистые узлы своих порогов. Мосты разрушены, и мы переезжаем реку вброд.

 

В рассказах Бабеля, в том числе конармейского цикла, очень часто фактографическая точность и документальность сочетается не только с ярким вымыслом, но и с пространственными и временными смещениями. Два таких смещения обнаруживаются в новелле «Переход через Збруч». Во-первых, Новоград-Волынский стоит не на реке Збруч, притоке Днестра, а на реке Случь, притоке Горыни. Во-вторых, путь штаба шестой кавдивизии в Новоград не мог проходить по шоссе Брест-Варшава, находящемуся совершенно в противоположной стороне, далеко на западе. Штаб шел по освобожденному шоссе от Житомира до Новограда. Но обе географические «перестановки» не являются, на наш взгляд, ошибкой памяти автора «Конармии», это скорее художественный прием: название реки Збруч он предпочел, по-видимому, из-за большей фонетической звучности этого слова; шоссе, идущее от Бреста до Варшавы, - обобщенный образ тех исторических событий, которым посвящен конармейский цикл. Однако шестая кавдивизия действительно заняла город на рассвете, а противник, отходя от Новограда, уничтожил мост через непроходимую вброд реку Случь. Об этом свидетельствует запись в дневнике Орловского от 27 июня 1920 года:

Противник занимал чрезвычайно выгодную позицию с двумя линиями укрепленных окопов, расположенных на возвышенности в 3 километрах от города, имея перед собой естественное прикрытие - непроходимую вброд р. Случь.

26 июня с рассветом 6-я дивизия форсировала реку в районе Гильска и далее реку Смолку, сбила противника с занимаемых окопов и с рассветом 27-го заняла г. Новоград-Волынск. Преследуемый противник потерял большое количество орудий и пулеметов. Отходя, противник уничтожил мост через реку Случь, что затруднило переброску артиллерии и обозов[36].

 

А вот начало рассказа «Аргамак»:

Я решил перейти в строй. Начдив поморщился, услышав об этом <...>

Я настоял на своем. Этого мало. Выбор мой пал на самую боевую дивизию - шестую.

 

 «Решил перейти в строй» - образное высказывание, вспомним, что свой первый бой Бабель в дневнике относит к 17 августа. Но в шестой дивизии, как мы хорошо знаем, писатель находился на самом деле, и оказался он там не сразу, а именно перешел в дивизию - из Штаба армии, как раз накануне взятия Новограда. Известна точная дата этого перехода. Она зафиксирована 26 июня 1920 года, задним числом, в Фастове. На небольшом листке бумаги со штампом Секретариата Реввоенсовета выписан следующий документ:

Заведывающему[37] столовой Штарма 1-й Конной

Прошу исключить с довольствия тов. Бабеля (Лютова), при столовой Штаба с 24 сего июня[38].

 

Документ отпечатан на машинке и подписан заместителем секретаря Реввоенсовета. Скорее всего, узнав о готовящемся походе на Новоград, Бабель и попросил о переводе его в шестую дивизию.

Чтобы закончить разговор о Новограде-Волынском, обратимся к дневниковой записи Бабеля, датированной «Житомир. 5.6.20»:

Получил в поезде сапоги, гимнастерку. Еду на рассвете в Новоград. Машина Thornincroft. Все взято у Деникина. Рассвет на монастырском или школьном дворе. Спал на машине. В 11 часов в Новограде. Дальше на другом Thornincroft’е. Обходной мост. Город живее, развалины кажутся обычными (с. 365).

 

Совершенно ясно, что Бабель приезжает в Новоград-Волынский, уже занятый Красной армией. И едет он на машине из Житомира именно по шоссе, которое контролировали красные. Во многих документах Первой Конной и в дневнике Орловского говорится о проблемах, связанных со снабжением армии боеприпасами, одеждой и продовольствием. Например, 4 июля 1920 года Орловский записал: «До настоящего времени все наши сводки отмечают отсутствие зернового фуража, и, хотя по линии Житомир-Новоград-Волынск теперь работает 48 грузовиков, подача все же происходит слабо»[39].

Особенно важно здесь упоминание о шоссейной дороге из Житомира в Новоград, по которой могли свободно ездить сорок восемь грузовиков Конармии. До конца июня подобное было просто невозможно.

И далее в первой сохранившейся дневниковой записи Бабеля читаем:

После обеда в Житомир. Белый, не сонный, а подбитый, притихший город. Ищу следов польской культуры. Женщины хорошо одеты, белые чулки. Костел.

Купаюсь у Нюськи в Тетереве, скверная речонка, старые евреи в купальне с длинными тощими ногами, обросшими седым волосом. Молодые евреи. Бабы на Тетереве полощут белье. Семья, красивая жена, ребенок у мужа (с. 362).

 

Картина почти идиллическая. Комментарии здесь, вероятно, излишни. Но все же еще раз подчеркнем, что вряд ли было возможно в городе, занятом противником, накануне прорыва польского фронта купаться в реке (о купании в Тетереве есть и в записи следующего дня) и спокойно наблюдать за подобными вещами и описывать именно их. Более того, слова о «не сонном, но подбитом, притихшем городе» свидетельствуют о том, что после самых напряженных событий в Житомире уже прошло какое-то время.

После этого следует описание базара и знакомства с маленьким житомирским евреем-философом - прототипом рассказа «Гедали»:

 

Базар в Житомире, старый сапожник, синька, мел, шнурки.

Здания синагог, старинная архитектура, как все это берет меня за душу.

Стекло к часам 1200 р. Рынок. Маленький еврей философ. Невообразимая лавка - Диккенс, метлы и золотые туфли. Его философия - все говорят, что они воюют за правду и все грабят. Если бы хоть какое-нибудь правительство было доброе. Замечательные слова, бороденка, разговариваем, чай и три пирожка с яблоками - 750 р. <...> Описать базар, корзины с фруктами вишень, внутренность харчевни (с.  362-363).

Вслед за описанием встречи с будущим героем одного из конармейских рассказов идет сообщение о реальных исторических событиях, которые произошли в Житомире:

Житомирский погром, устроенный поляками, потом, конечно, казаками.

После появления наших передовых частей поляки вошли в город на 3 дня, еврейский погром, резали бороды, это обычно, собрали на рынке 45 евреев, отвели в помещение скотобойни, истязания, резали языки, вопли на всю площадь. Подожгли 6 домов, дом Конюховского на Кафедральной - осматриваю, кто спасал - из пулеметов, дворнику, на руки которому мать сбросила из горящего окна младенца - прикололи, ксендз приставил к задней стене лестницу, таким способом спасались (с. 363).

 

После окончательного овладения городом была создана «Комиссия по расследованию зверств, произведенных белополяками в Житомире».

Мы уже говорили о житомирских событиях 7 июня. Теперь сопоставим запись в дневнике Бабеля с документами Комиссии, а именно с «Актом по расследованию зверств, произведенных польскими войсками в г. Житомир» от 11 августа 1920 года:

7 июня 1920 г. под натиском Красной Армии польские войска принуждены были оставить г. Житомир, и в тот день отряд Красной кавалерии, сделав налет, покинул город. 8-го июня город находился без власти. Городская управа сорганизовала милицию для поддержания порядка и начальником милиции назначила члена Управы Обариуса. День 8/VI в городе прошел спокойно, никаких эксцессов не было зарегистрировано <...>

9-го июня часов в 10 в город стали вступать опять польские войска. Они въезжали на грузовиках, причем вид их не предвещал ничего хорошего. Хотя в городе никакого неприятеля не было, они держали ружья наперевес, готовые убить первого встречного. Почти тотчас же стали раздаваться выстрелы, польские солдаты стали распространять слухи, что при отступлении их из города 7/VI, также и при вступлении обратно 9/VI евреи стреляли в них. Но не только слухи поляки распространяли, но и пытались спровоцировать население, производя стрельбу и говоря, что евреи в них стреляют из домов. Это подтверждается заявлениями гр. Макаревича и б. Городского Головы Воролицына. Первый заявляет, что был очевидцем, как два польские солдата произвели два выстрела утром 9/VI, затем подошли к польскому патрулю и заявили, что евреи стреляли в них из окон противоположного дома. На основании этого заявления польский патруль стал обстреливать дом, указанный польскими солдатами. Вскоре этот же дом подвергся обстрелу польских солдат, стрелявших в окна домов из винтовок и пулемета, стоя на грузовиках <...> По вступлении в город небольшие кучки польских солдат по 5-10 человек стали врываться в квартиры евреев и, под видом розыска оружия или награбленного казенного имущества, забирали все ценные вещи и имущество. В то же время группы солдат стали производить аресты граждан, главным образом евреев, случайно попадавшихся навстречу, также захватывали и на квартирах. При этих арестах, как и вообще, когда поляки врывались в квартиры, они избивали мужчин и женщин. Мотив во всех этих случаях был один: «евреи коммунисты», «евреи стреляли в них». Так начался погром, продолжавшийся с 9-го по 12 июня, когда в город опять вступили Советские войска. Более подробная картина погрома заключалась, согласно произведенному расследованию, в следующем:

Весь день в среду 9-го июня не прекращалась стрельба, производимая польскими солдатами. В этот же день и начались первые убийства. Терроризированное еврейское население упряталось по своим квартирам и не смело выходить на улицу.

В четверг 10-го и в пятницу 11-го в городе царил произвол, и погром принял более крупные размеры. Польские солдаты обходили еврейские квартиры, грабили, убивали самым зверским образом евреев, многих уводили с собою, частью в здание комендатуры, где в эти дни содержались арестованные, главным образом уводили на место расправы на Сенную площадь, где в течение двух дней, четверга и пятницы было убито большинство жертв. Там была расположена какая-то уланская часть, которая совместно с другими пехотными частями палачествовала. Жертвы уводились большей частью группами и там, после истязаний и издевательств, с ними кончали, частью застреливали, некоторых зарубали шашками. В материалах комиссии имеется много указаний относительно того, как производились эти насилия и в чем состояли. На Петроградской улице была забрана из квартир целая группа евреев: Котик, Вайнштайн и др., которые были сначала доставлены в 11-й милицейский район, но немедленно же, без всяких следствий и расспросов, они были забраны оттуда и увезены на Сенную площадь, где всех зверским образом убили.

Доставляемых на Сенную площадь отправляли в казарму, где помещалась польская воинская часть. Там над ними проделывались самые гнусные издевательства и зверские истязания. Некоторых из убиваемых держали в течение одного-двух часов в казармах, заставляли их танцевать, петь, избивали прикладами и саблями.

Вакханалия на Сенной пл. прекратилась лишь вечером. Общее число убитых там составляло 30 человек.

Относительно арестованных, содержавшихся в здании комендатуры, имеются следующие показания.

В среду и четверг, 10 и 11 июня[40] туда доставлялись задержанные польскими солдатами местные граждане, русские и евреи, всего 28 человек. По отношению к арестованным проявлялись насилия и истязания самые варварские и бесчеловечные. Все евреи и один русский молодой парень - полоумный, принятый за «буденновского казака», подверглись избиениям прикладами и нагайками. Били до потери сознания. В отношении одного Гилеля Таненбаума, сторожа Талмуд-Торы, еврея лет 50-ти, применялись утонченные мучения. Рвали бороду, заставляли есть вырванные клочья волос бороды, поджигали спичками. Все три дня 9-11 арестованным не давали ни есть, ни пить. Наиболее изощрялись в этом «благородные офицеры»[41].

 

В Акте приведен также список убитых евреев - всего сорок два имени. Помимо убитых, как отмечено в акте, «избиениям и насилиям подверглись много граждан евреев, некоторых истязали розгами по 25 штук»[42].

В Акте подводятся итоги расследования комиссии:

 

Резюмируя вышеизложенное, по данным материалам расследования Комиссия пришла к следующим выводам:

1. Погром был заранее подготовленный и организованный польскими военными частями, вступившими в город Житомир 9-го июня.

2. Погром был произведен исключительно польскими воинскими частями под руководством начальствующих лиц.

3. Главными виновниками и попустителями являются: комендант капитан Шуйский, начальник гарнизона полковник Седльницкий и комендант майор Ганич, в руках которых была вся власть в эти дни.

4. Никаких выступлений местного населения еврейского против польских солдат не было, и все обвинения подобного рода, которыми пытались «польские рыцари»[43] оправдать свои действия, являются сплошной провокацией.

5. Безусловно являются доказанными факты провокации польских воинских частей, как то: провокационная стрельба, легенда о ранении польского офицера и др.

6. Погром этот по своему характеру сопровождался мучениями и зверствами над убиваемыми жертвами[44].

 

Факты и реалии, записанные в дневнике Бабеля, несколько отличаются от зафиксированных в акте Комиссии. Но тем не менее совершенно ясно, что речь идет об одних и тех же событиях в Житомире, которые произошли 7-го и с 9 по 11 июня 1920 года. Ни те ни другие данные по фактам и датам не противоречат воспоминаниям Буденного, который вместе с К. Ворошиловым и Особым кавполком 12 июня в 18 часов прибыл в Житомир:

В последние два дня перед оставлением Житомира, - пишет Буденный, - озверевшие шляхтичи врывались в квартиры, забирали все ценное, арестовывали жителей, и особенно евреев. На Сенной площади задержанных мучили, затем расстреливали или рубили шашками. Зверски расправились белополяки с населением трехэтажного дома № 12 по Б. Бердичевской улице. Закрыв все выходы из дома, они облили его керосином и подожгли. Жители, за исключением выбросившихся из окон, сгорели живыми <...>

Для расследования зверств белополяков решили создать комиссию[45].

 

С упоминания погрома в Житомире начинается дневниковая запись Бабеля, сделанная на следующий день, 4-го числа: «Утром - пакеты в Югроста, сообщение о житомирском погроме...» (с. 364)

Есть у Бабеля в дневнике штрих, не вошедший, конечно, ни в официальный акт расследования, ни тем более в мемуары Буденного. Вспомним: «Житомирский погром, устроенный поляками, потом, конечно, казаками». О подобных вещах есть и другая запись, относящаяся, правда, не к Житомиру, а к городу Корец, где Бабель находился в семье Дувида Ученика: «Сидят вокруг меня, в доме тревога. Ученик рассказывает - ограбили поляки, потом эти налетели, с гиканьем и шумом, все разнесли, вещи жены» (с. 365).

Последний фрагмент первой дневниковой записи является, пожалуй, основным доказательством того, что эта запись не могла быть сделана 3 июня, равно как и последующие три не могли быть сделаны 4-6 июня 1920 года:

Заходит суббота, от тестя идем к цадику. Имени не разобрал. Потрясающая для меня картина, хотя совершенно ясно видно умирание и полный декаданс. Сам цадик - его широкоплечая, тощая фигурка. Сын - благородный мальчик в капотике, видны мещанские, но просторные комнаты. Все чинно, жена - обыкновенная еврейка, даже типа модерн.

Лица старых евреев.

Разговоры в углу о дороговизне.

Я путаюсь в молитвеннике <...>

Вместо свечи - коптилка.

Я счастлив, огромные лица, горбатые носы, черные с проседью бороды, о многом думаю, до свиданья, мертвецы. Лицо цадика, никелевое пенсне.

- Откуда вы, молодой человек?

- Из Одессы.

- Как там живут?

- Там люди живы.

- А здесь ужас.

Короткий разговор.

Ухожу потрясенный (с. 363).

 

Дело в том, что 3 июня 1920 года приходилось на четверг, а вот 3 июля - как раз на субботу. Речь в этом отрывке идет о начале субботы, которая, по еврейскому Закону, наступает в пятницу вечером, с заходом солнца. Этот фрагмент Бабель использовал впоследствии в рассказах «Рабби» и «Сын рабби». В рассказах «Гедали» и «Рабби» также говорится именно о начале субботы. В «Гедали» есть практически цитата из дневника: «- Заходит суббота, - с важностью произнес Гедали, - евреям надо в синагогу...»

Следовательно, Бабель приехал в Житомир «за гимнастеркой и сапогами» в пятницу утром, 2 июля 1920 года. И описал он в дневнике все, что с ним произошло, что он наблюдал, о чем он узнал именно 2 июля[46]. Сделал же он эту запись 3 июля, после полуночи или ранним утром, с наступлением уже не только религиозной, но и календарной субботы.

Бабель поздно вечером возвращается в поезд от цадика, он идет по Житомиру, вспоминая «чудесный вечер»: «Иду, думаю обо всем, тихие, чужие улицы» (с. 363).

Помета «в поезде» над этой первой сохранившейся дневниковой записью подтверждает нашу мысль:

А потом ночь, поезд, разрисованные лозунги коммунизма (контраст с тем, что я видел у старых евреев).

Стук машин, своя электрическая станция, свои газеты, идет сеанс синематографа, поезд сияет, грохочет... (с. 364)

 

Таким образом, действие рассказов «Гедали» и «Рабби» можно точно датировать 2 июля 1920 года, пятницей, второй половиной дня.

Как уже говорилось, авторские датировки многих конармейских рассказов на самом деле обозначают время их действия. Оба рассказа - «Гедали» и «Рабби» - помечены: «Житомир, июнь 1920» («Гедали» в первой, а «Рабби» в повторной публикации - в «Известиях Одесского Губисполкома...», в 1924 году); в изданиях «Конармии» датировки в этих рассказах сняты. Как можно объяснить датировку июнем? Новеллы «Гедали» и «Рабби» основаны на приведенной записи в дневнике, которым Бабель пользовался во время их написания. Через несколько лет он, вероятно, не мог помнить точной даты тех мирных событий (там есть только отголоски войны), которые описал в этих двух рассказах. А в дневнике он увидел свою помету: «Житомир. 3.6.20». Кроме того, все основные исторические события в Житомире, как уже говорилось, произошли как раз в июне.

А действие рассказа «Переход через Збруч» относится к 27 июня 1920 года, однако в первой публикации он помечен: «Новоград-Волынск, 1.7.20»[47] (в дальнейшем: «Новоград-Волынск, июль 1920 г.»). Это обстоятельство связано, скорее всего, с утерей начала дневника, где, по-видимому, и были отражены более ранние события, в том числе конца июня.

Относительно спокойные картины обрисованы и в следующей записи, от 4 числа:

Читаю Гамсуна. Собельман рассказывает мне сюжет своего романа.

Новая рукопись Иова, старик, живший в столетиях, отсюда унесли ученики, чтобы симулировать вознесение, пресыщенный иностранец, русская революция... (с. 364)

 

Вновь купание в Тетереве, описание людей и бытовые зарисовки, а в конце записи подводится итог, размышления автора о себе: «Я устал. И вдруг одиночество, течет передо мною жизнь, а что она обозначает» (с. 365).

В описаниях двух следующих дней динамика нарастает. Вот отрывок из записи, помеченной: «Житомир. 5.6.20»:

На грузовике снабженец в белой папахе, еврей и сутуловатый Морган. Ждем Моргана, он в аптеке, у братишки триппер. Машина идет из-под Фастова. Два толстых шофера. Летим, настоящий русский шофер, вытрясло все внутренности. Поспевает рожь, скачут ординарцы, несчастные, огромные запыленные грузовики, раздетые польские пухлые беловолосые мальчики, пленные, польские носы.

Корец, описать, евреи у большого дома, ешиве бохер в очках, о чем они говорят, старики с желтыми бородами, сутуловатые коммерсанты, хилые, одинокие. Хочу остаться, но телеграфисты сворачивают провода. Конечно, штаб уехал. Рвем яблоки и вишни. С бешеной скоростью дальше <...> Вечер. Ночь. Парк в Тоще[48]. Мчится Зотов с штабом, скачут обозы, штаб уехал на Ровно... (с. 365)

 

В этом описании для нас особенно важно упоминание города Корец и начальника полевого штаба Первой Конной армии С. Зотова.

3 июля Орловский отметил в дневнике: «Полевой штаб перешел в Корец»[49], - затем из-за осложнения обстановки «обозы полештарма выдвинуты в направлении Гоща». 8 июля он записал: «Полевой штаб армии, стоявший в Ровно, на всякий случай отправил свои обозы ночью и продолжал работу»[50].

Если не учитывать стилистическую разницу дневников и задачи, которые ставили перед собой их авторы, а принять во внимание только фактическую сторону и даты, то становится совершенно ясно, что Бабель в дневнике пишет о событиях, относящихся не к началу июня, а к началу июля 1920 года. В последней житомирской записи мы читаем: «Горынь, сеть озер и притоков, вечерний свет, здесь был бой перед Ровно» (с. 366).

Следующая запись сделана уже в самом Ровно, она помечена: «Ровно. 6.6.20»:

В Ровно пыль, пыльное золото расплавленное течет над скучными домишками.

Проходит бригада, Зотов в окне (вспомним: полевой штаб в это время в Ровно. - С. Л., Е. П.), ровенцы, вид казаков, изумительное спокойное, уверенное войско. Еврейские девицы и юноши следят с восхищением, старые евреи смотрят равнодушно. Дать воздух Ровно, что-то раздерганное, неустойчивое, и есть быт и польские вывески (с. 367).

 

В рассказе «Аргамак» так описан ровненский эпизод: «Конная армия атаковала Ровно. Город был взят. Мы пробыли в нем двое суток. На следующую ночь поляки оттеснили нас. Они дали бой для того, чтобы провести отступающие свои части. Маневр удался. Прикрытием для поляков послужили ураган, секущий дождь, летняя тяжелая гроза, опрокинувшаяся на мир в потоках черной воды. Мы очистили город на сутки. В ночном этом бою пал серб Дундич, храбрейший из людей».

Теперь возьмем данные о боях за Ровно из дневника Орловского, зачастую носящего характер военных сводок:

4 июля: «В 23 часа пал г. Ровно». (Бабель там оказался 6 июля после часа дня.)

6 июля: «...части Конармии ведут наступление от Ровно, значительно выдвинулись вперед».

7 июля: «Ровно занят при обходе его с тыла. Взято около 1000 пленных и значительное трофейное имущество...»

8 июля: «Противник, действуя большими силами в районе М. и Б. Житин против 6-й кавдивизии, оттеснил ее части к г. Ровно. В то же время 11-я кавдивизия заняла г. Дубно. 6-я дивизия вела до вечера бой в 5 км от Ровно <...>К ночи поднялась страшная гроза и ливень. 6-я дивизия не могла далее вести боя и начала отходить в город <...>Гроза не утихала <...> 7 июля в боях под Ровно был убит “Красный Дундич”».

9-10 июля: «Под утро 9 июля около 5 час. утра на краю города, где были выставлены заставы от эскадрона связи, послышался треск пулеметов. Приехавшие два конноармейца донесли, что поляки входят в город. Быстро свернули аппараты, и полештарм в 6 часов отошел в направлении ст. Коростово к юго-зап. от Ровно. В 16 час. он расположился в Коростове.

Вечером 9 июля части 6-й кавдивизии выбили противника из Ровно, и 10-го полевой штаб вернулся обратно. Здесь хоронили Дундича»[51].

Несмотря на некоторые расхождения дневника Орловского и рассказа «Аргамак» (не стоит напоминать, что это художественное произведение), совершенно очевидно, что Бабель описал в приведенном выше отрывке события именно этих июльских дней 1920 года. Отметим также, что бои за Житомир и бои за Ровно разделяет месяц.

Итак, сопоставив первые четыре записи в дневнике с реальными фактами и событиями периода советско-польской войны 1920 года, можно утверждать, что эти записи сделаны не 3, 4, 5 и 6 июня, а в те же числа, но на месяц позднее, то есть 3, 4, 5 и 6 июля. Но, само собой разумеется, речь не идет об ошибке публикаторов дневника, так как месяц во всех четырех случаях обозначен арабской цифрой. Самое правдоподобное и единственно верное, на наш взгляд, объяснение такого обозначения месяца в этих записях (цифрой 6) обычная механическая ошибка, сделанная самим Бабелем. Мы никогда, к сожалению, не узнаем, какие именно записи были на первых пятидесяти четырех страницах дневника. Можно только предположить, что 1 и 2 июля он ничего в дневник не записывал (2 июля почти наверняка нет, потому что, как было показано, этот день подробно описан в первой сохранившейся записи, 3-го числа). Делая первую запись в июле, он «автоматически» ставит цифру, обозначающую предыдущий месяц, а эта ошибка потянула за собой три остальные. Явление психологически вполне объяснимое, тем более что речь идет о необычных и даже экстремальных условиях.

Можно также с уверенностью говорить о том, что середина дневника не утеряна, а пропуск в записях составил только четыре дня, а именно 7, 8, 9 и 10 июля. Это тоже легко объяснить той чрезвычайной ситуацией вокруг Ровно, о которой говорилось выше. Вероятно, Бабель оставил чистую страницу, чтобы сделать короткие записи за четыре дня, наподобие записей 14-17 августа, или одну сводную запись. Что касается разрыва авторской пагинации (после страницы 68 идет 89-я), то исключить механическую ошибку и в данном случае нельзя (следов вырванных листов между этими страницами в тетради нет).

Сам дневник содержит еще одно доказательство того, что большого пропуска в нем не было и середина его не утеряна. В записи, сделанной 11 июля (Белев), причем в самом начале, есть такой отрывок:

Думаю о Хастах, гниды, вспоминаю все, и эти вонючие души, и бараньи глаза, и высокие скрипучие неожиданные голоса, и улыбающийся отец. Главное - улыбка и он, вспыльчивый, и много тайн, смердящих воспоминаний о скандалах. Огромная фигура - мать, она зла, труслива, обжорлива, отвратительна, остановившийся, ожидающий взор. Гнусная и подробная ложь дочери, смеющиеся глаза сына из-под очков (с. 368).

 

Семью Хастов Бабель встретил в Ровно, теперь уже можно смело говорить, 6 июля и дал им подробную характеристику в дневнике:

Хасты, черноволосая и хитрая девица, приехавшая из Варшавы, ведет, фельдшер, злое словесное зловоние, кокетство <...>

Описать тот Хаст, сложная фурия, невыносимый голос, думают, что я не понимаю по-еврейски, ссорятся беспрерывно, животный страх, отец - не простая вещь, улыбающийся фельдшер, лечит от трипперов (?), улыбается, невидим, но, кажется, вспыльчив, мать - мы интеллигенты, у нас ничего нет, он же фельдшер, работник, пусть будут эти, но тихо, мы измучены, явление ошеломляющее - круглый сын с хитрой и идиотской улыбкой за стеклами круглых очков, вкрадчивая беседа, за мной ухаживают, масса сестер, все сволочи (?). Зубной врач, какой-то внук, с которым все разговаривают так же визгливо и истерически, как со стариками <...>

Пью чай беспрерывно и потею зверски и всматриваюсь в Хастов внимательно, пристально (с. 367-368).

 

Описанием семьи Хастов практически заканчивается одна дневниковая запись и начинается другая. Какое бы сильное и неприятное впечатление ни произвело это семейство на Бабеля, через четыре дня (а возможно, что он провел у них не только вечер 6 июля, но и последующие вечера - мы не знаем, где он находился с 7 по 10 июля) он мог о них думать и вспоминать, но через месяц с лишним, да еще при столь напряженной жизни - нет.

Таким образом, мы располагаем конармейским дневником Бабеля с 3 июля по 15 сентября 1920 года, то есть за два с половиной месяца, без потерь и почти без пропусков.

Дневник сохранился в тетради без обложки. Поэтому трудно сказать, находились ли первые пятьдесят четыре страницы в отдельной, более тонкой, тетради, или тетрадный блок оторвался от основного корпуса. Существует мнение, что Бабель мог вырвать эти страницы «из страха перед возможной проверкой» или «Овруцкая сама устранила особо изобличающие места»[52]. Мы предполагаем, что эти страницы могли быть просто потеряны, причем еще до начала основной работы над «Конармией». А «изобличающих мест» и в сохранившейся части дневника предостаточно.

Уточнение датировок первых записей не решает, конечно же, многих других проблем, связанных с прочтением конармейского дневника Бабеля в контексте истории советско-польской войны 1920 года и биографии писателя. Дневник, как нам кажется, требует новой публикации и тщательного комментирования с использованием ставших доступными документов того времени. Тогда, возможно, и удастся расшифровать хотя бы отдельные «стенографические значки» и систематизировать разрозненные впечатления, которыми полон этот уникальный бабелевский текст.

Авторы выражают искреннюю благодарность за помощь в подготовке статьи дочери писателя Лидии Бабель и его внуку Андрею Малаеву-Бабелю.

 

 

 

С Н О С К И

[1] См.: Пирожкова А. Семь лет с Исааком Бабелем // Бабель И. Собр. соч. в 4 тт. Т. 4. М.: Время, 2006. С. 525-526.

 [2] Литературное наследство: Из творческого наследия советских писателей. Т. 74. М.: Наука, 1965. С. 467-482.

[3] Литературная газета. 1971. 3 ноября.

[4] «Ненавижу войну». Из дневника 1920 года Исаака Бабеля / Вступ. ст. Г. Белой, публ. А. Пирожковой и С. Поварцова, коммент. С. Поварцова // Дружба народов. 1989. № 4, 5.

[5] Бабель И. Конармия: рассказы, дневники, публицистика. М.: Правда, 1990; Бабель И. Сочинения. В 2 тт. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990. С. 262-435.

[6] Дружба народов. 1989. № 4. С. 238.

[7] Смирин И. На пути к «Конармии» (Литературные искания Бабеля) // Литературное наследство. Т. 74. С. 474.

[8] Поварцов С. Н. [Предисловие к конармейскому дневнику 1920 года] // Бабель И. Конармия: рассказы, дневники, публицистика. C. 125, 126.

[9] Оль. Ник. «Я рад закрепить нашу дружбу». И. Бабель у комсомольцев // Литературная газета. 1932. 5 сентября.

[10] Паустовский К. Рассказы о Бабеле // Воспоминания о Бабеле. М.: Книжная палата, 1989. С. 27.

[11] Фурманов Д. Собр. соч. в 4 тт. Т. 4. М.: Художественная литература, 1961. С. 341.

[12] Часть интервью в переработанном виде была напечатана в «Комсомольской правде» 27 июля 1936 года под заголовком «Учитель».

[13] Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР: Документы и комментарии. Т. 1. 1925 - июнь 1941 г. М.: РОССПЭН, 2011. С. 529.

[14] Там же.

[15] Там же.

[16] Письмо Бабеля в редакцию журнала «Октябрь» // Октябрь. 1924. № 4.

[17] Имена Буденного и Ворошилова Бабель, конечно, не мог заменить другими, вымышленными, как он это сделал, например, с Тимошенко и Апанасенко (в книге - Савицкий и Павличенко). Но вместе с тем многим персонажам он оставил их подлинные имена: «опальный начдив четыре» Корочаев (правильно - Коротчаев), комбриг Колесников, политкомиссар Конкин, начальник конзапаса Дьяков, молодой кубанец Прищепа и др.

[18] Об этом писал один из первых исследователей «Конармии» Л. Лившиц. См.: Лившиц Л. К творческой биографии Исаака Бабеля // Вопросы литературы. 1964. № 4. То же в кн.: Лившиц Л. Вопреки времени. Иерусалим-Харьков: Филобиблон, 1999. С. 259-296.

[19] Ср.: «Ведь при известных обстоятельствах для моего читательского восприятия впечатление документальности важнее ее подлинности» (Манн Ю. К спорам о художественном документе // Новый мир. 1968. № 8).

[20] Бои за овладение и удержание Ровно продолжались со 2 по 9 июля 1920 года. См.: Буденный С. М. Пройденный путь. Кн. 2-я. М.: Воениздат, 1965. С. 171-200.

[21] Горький М. Ответ С. Буденному // Правда. 1928. 27 ноября.

[22] Подробнее об этом см.: Левин С. «Чужой» среди своих: к проблеме самоидентификации Лютова («Конармия» и конармейский дневник И. Э. Бабеля) // Левин С. С еврейской точки зрения... Избранные статьи и очерки. Иерусалим: Филобиблон, 2010. С. 8-34.

[23] См.: Степанов И. С Красной Армией на панскую Польшу: Впечатления и наблюдения. [М.-Пг.]: Гос. изд., 1920; Тухачевский М. Н. Поход на Вислу: Лекции, прочитанные на дополнительном курсе Военной академии РККА 7-10 февр. 1923 г. Смоленск, 1923 (на правах рукописи); Шапошников Б. М. На Висле. К истории кампании 1920 года. М.: Воениздат, 1924; Какурин Н. Е., Меликов В. А. Война с белополяками 1920 г. М.: Воениздат, 1925; Пилсудский Ю. 1920 год. М.: Военный вестник, 1926; Егоров А. И. Львов - Варшава. 1920 год. Взаимодействие фронтов. М.-Л.: Гос. изд., 1929; Клюев Л. Первая Конная на польском фронте в 1920 году. М.: Воениздат, 1932.

[24] Ее объективно подтверждают свидетельства и мемуары очевидцев и участников похода Первой Конной. См.: Орловский С. Великий год. Дневник конноармейца. М.-Л: Гос. изд., 1930; Буденный С. М. Указ. соч.

[25] Абрагам К. По следам героев И. Э. Бабеля // Параллели: Русско-еврейский историко-литературный и библиографический альманах. № 12. М.: Дом еврейской книги, 2012. С. 113.

[26] Здесь и далее ссылки на дневник и цитаты из него с указанием страниц в тексте приводятся по изданию: Бабель И. Сочинения. В 2 тт. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990.

[27] Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 2-е изд., доп. Л.: Наука, 1967. С. 259.

[28] Лихачев Д. С. Указ. соч. С. 237.

[29] Выступая на конференции молодых писателей национальных республик 30 декабря 1938 года (стенограмма хранится в ИМЛИ РАН), Бабель указывал на прямую связь дневника с книгой, но при этом берег дневник от постороннего глаза, ссылаясь на его «отсутствие»: «Во время кампании я написал дневник, к сожалению, большая часть его погибла. В дальнейшем я писал, не пользуясь этим дневником - уже больше по воспоминаниям, и отсутствие, может быть, единства или сюжета объясняется отсутствием этого дневника». (Цит. по: Вопросы литературы. 1964. № 4. С. 120.)

[30] Подробно об этом см.: Коган Э. Работа над «Конармией» в свете полной версии «Планов и набросков» // Литературное обозрение. 1995. № 1.

[31] Бабель И. Собр. соч. в 4 тт. Т. 2. С. 335-366.

[32] Заметим, кстати, что в штате политотдела Упраформа (Управления по формированию) Первой Конной была и такая должность - «журналист»; в его обязанности входила «запись входящих и исходящих бумаг» (РГВА. Ф. 245. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 158).

[33] Фурманов Д. Указ. соч. С. 341.

[34] Сомнения в правильной датировке первых записей уже высказывались в литературе о Бабеле. См., например: Крумм Р. Исаак Бабель: Биография. М.: РОССПЭН, 2008. С. 54; Sicher E. Babel in Context: A Study in Cultural Identity. Boston: Academic Studies Press, 2012. P. 257. Однако исследователи неверно полагают, что Бабель ошибся в написании дат римскими цифрами, тогда как месяц во всех этих датах обозначен арабской цифрой 6.

[35] См.: Буденный С. Указ. соч. С. 115, 118.

[36] Орловский С. Указ. соч. С. 68.

[37] Сохранена орфография документа.

[38] РГВА. Ф. 245. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 464.

[39] Орловский С. Указ. соч. С. 71.

[40] В тексте Акта, видимо, опечатка, имеются в виду четверг и пятница, 10 и 11 июня.

[41] РГВА. Ф. 245. Оп. 1. Ед. хр. 59. Л. 1-8.

[42] РГВА. Ф. 245. Оп. 1. Ед. хр. 59. Л. 1-8.

[43] Примечательно, что напечатанный 14 августа 1920 года в газете «Красный кавалерист» за подписью «К. Л.», очерк Бабеля об издевательствах поляков над аптекарем-евреем и разгроме аптеки в Берестечке озаглавлен «Рыцари цивилизации».

[44] РГВА. Ф. 245. Оп. 1. Ед. хр. 59. Л. 1-8.

[45] Буденный С. Указ. соч. С. 130.

[46] Кстати, показания сторожа Талмуд-Торы, о котором говорится в Акте обследования, также даны 2 июля (см.: РГВА. Ф. 245. Оп. 1 Ед. хр. 59. Л. 65).

[47] Правда. 1924. 3 августа (№ 175).

[48] Речь идет о Гоще (вероятно, в первых публикациях неправильное прочтение заглавной буквы), ныне поселок городского типа Ровненской области.

[49] 2 июля 1920 года, в 23 часа 50 минут, в Новограде был издан приказ начальника Полевого штаба Конармии Зотова, предписывавший «Полевому штабу со всеми его учреждениями и обозами завтра 3 июля перейти и расположиться [в] Корец, для чего к 9 часам построиться на западной окраине Новоград-Волынск[а] у шоссе, откуда следовать за полком Особого назначения...» (РГВА. Ф. 7946. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 92).

[50] Орловский С. Указ. соч. С. 69-70, 72.

[51] Орловский С. Указ. соч. С. 71-73.

[52] Крумм Р. Указ. соч. С. 54.

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте