Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2012, 6

Как это было

К истории публикации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»

Век минувший

Век минувший

 

Бенедикт САРНОВ

КАК ЭТО БЫЛО

К истории публикации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»

Я давно уже собирался об этом написать. Ведь многое из того, что я про это знаю, уйдет вместе со мной. А сохранить это знание надо, - если не для сегодняшнего читателя, так хоть для истории.

Собирался, собирался, да так и не собрался. И совсем было уже решил, что никогда и не соберусь, как вдруг явился повод.

Поводом стала появившаяся на страницах «Вопросов литературы» статья Ю. Бит-Юнан и Д. Фельдмана «Интрига и судьба Василия Гроссмана».

Не столько даже сама эта статья (хотя и она тоже), сколько заключающий ее вывод:

 

История публикации романа «Жизнь и судьба» крайне запутана. До сих пор нельзя точно сказать, какая из Гроссманом спрятанных рукописей издана за границей, когда именно копия туда попала, что за способы использовались при доставке, насколько существующие издания текстологически корректны. Эти проблемы даже не ставились - в пригодной для решения форме[1].

 

Это наведение тени на ясный день меня изумило, потому что все, что изображается тут авторами цепью загадок, на которые до сих пор не существует ответа, на самом деле давно и хорошо известно.

Сравнительно недавно мне случилось - на страницах того же журнала и тоже по вполне конкретному поводу - обо всем этом вспомнить и написать.

Придется повториться.

Заранее прошу прощения у читателей, которым бросится в глаза близость этого текста тому, который я однажды уже напечатал. Одну и ту же историю, тем более не вымышленную, трудно пересказывать другими словами.

1

В один прекрасный день на пороге квартиры В. Войновича - без предупреждающего о предстоящем визите телефонного звонка (позвонить Войновичу было невозможно, потому что телефон у него в то время был отключен) - появилась Инна Лиснянская, жена С. Липкина. В руках у нее была тяжелая авоська. А в авоське - рукопись арестованного гроссмановского романа.

Цель этого визита была ясна: Семен Израилевич, которому покойный Василий Семенович доверил рукопись, завещав ее сохранить и при первой же возможности напечатать, решил наконец, что время это пришло. А Войнович был единственным из его друзей и знакомых, к кому он мог с этим обратиться.

Войнович принял это как руководство к действию. Но прежде, чем найти способ переправить рукопись за границу (такие возможности в то время у него уже были), надо было переснять текст романа на пленку.

Поначалу он надеялся, что решит эту техническую задачу самостоятельно (не так-то много вокруг него было людей, которым он мог бы доверить эту тайну, чтобы взять их себе в помощники). На первых порах, помню, он привлек к этому делу общего нашего знакомого, диссидента Игоря Хохлушкина. Но Хохлушкин вскоре объявил себя русским националистом и как-то быстро исчез с нашего горизонта. А Войнович тем временем окончательно убедился, что в одиночку ему с этим не справиться. И тогда он подключил к делу Андрея Дмитриевича Сахарова и Елену Георгиевну Боннэр, а им фотографировать страницы машинописи помогал еще один человек - друг Андрея Дмитриевича, физик и правозащитник Андрей Твердохлебов.

Как я уже сказал, вопреки утверждению Ю. Бит-Юнан и Д. Фельдмана, все это - в общих чертах - давно и хорошо известно. Но мало что известно о том, как развивались события уже после того, как рукопись (микрофильм, пленка) романа оказалась наконец на Западе.

Переправили его Войнович и Сахаровы за границу в 1975-м. И почти сразу мы узнали, что посланный в виде пленки текст романа до тех, кому он был адресован, дошел.

Говоря «мы», я имею в виду узкий круг (узкий - в России) читателей «Континента». Уже в 1976-м на страницах этого журнала появились две главы из каким-то чудом вдруг оказавшегося на Западе арестованного гроссмановского романа. Главы эти, к сожалению, мало что говорили о масштабе и выдающихся художественных достоинствах утаенного от читателя произведения.

 

Тот факт, что редактор «Континента» выбрал для публикации именно эти, едва ли не самые бледные и невыразительные главы пропавшего романа, наводил на мысль, что, публикуя их (не опубликовать все-таки не мог), он хотел как-то смикшировать, приглушить значение этого события.

Тем не менее две главы из романа были все-таки напечатаны. И впервые на страницах печати появилось новое авторское его заглавие: «Жизнь и судьба».

На том, однако, все сразу и кончилось.

Прошел год... Еще один... Другой... Третий... А книга все не появлялась. И возникло явственное ощущение, что не только на Родине писателя, но и там, на вольном Западе, Гроссмана тоже «придушили в подворотне».

А было так.

Ограничившись публикацией двух, мягко говоря, не самых сильных глав гроссмановского романа, полный его текст Максимов послал Карлу Профферу, сопроводив его, надо думать, не слишком горячей, можно даже предположить, что скорее кислой, рекомендацией.

Там он и утонул.

В один из приездов Карла в Москву я спросил у него, почему он не напечатал роман Гроссмана. Он ответил: «Сам я его не читал, а мои сотрудники, которые прочли, сказали, что это не интересно».

Я бы не стал попрекать Максимова тем, что он не передал текст романа какому-нибудь другому русскому издателю. Кому еще, кроме Проффера, мог он его передать? Ведь все (почти все) другие русские издательства в то время уже контролировались Солженицыным. А Солженицын исходил из того, что во второй половине века на свет может явиться только один великий русский роман. И этим единственным великим русским романом, разумеется, должно было стать его «Красное колесо».

Не стану утверждать, что Солженицын сам вмешался в это дело, каким-нибудь личным распоряжением преградил гроссмановскому роману дорогу к читателю. Но ему и не было нужды лично в это вмешиваться. Все это без всяких слов и специальных распоряжений понимала и из этого исходила вся его идеологическая обслуга. Гроссман им был «не свой», и одного этого было уже вполне достаточно[2].

 

Тут - маленькое замечание в сторону. Сейчас, читая (и переписывая) этот отрывок из той моей статьи, я подумал, что небрежно, без всяких объяснений упомянутые там мною имена и фамилии (Максимов, Карл) сегодняшнему читателю, может быть, мало что скажут. Поэтому поясняю. Владимир Емельянович Максимов был тогда главным редактором самого крупного и, наверно, самого влиятельного русского зарубежного журнала «Континент». А Карл Проффер - владельцем и главой единственного в своем роде американского русскоязычного издательства «Ардис», опубликовавшего сотни книг российских писателей - от Булгакова и Набокова до Войновича и Искандера, - появление которых на советском книжном рынке было тогда невозможно.

А теперь - пойдем дальше...

Итак, шли годы, а роман Гроссмана по-прежнему оставался неопубликованным.

Войнович, быть может, не без некоторых к тому оснований полагал, что одной из причин того, что роман на Западе завяз, было плохое качество посланной им туда пленки. И он решил предпринять еще одну попытку.

 

То ли в 1978-м, то ли в следующем, 1979-м, кто-то вывел его на человека, который мог выполнить эту работу на самом высоком профессиональном уровне. Это был ленинградский литератор Владимир Сандлер. Тоже не профессионал, а любитель. Но любитель такого класса, с каким не всякий профессионал мог бы сравниться. Во всяком случае, аппаратура у него была первоклассная.

Сандлером вся эта работа была проделана заново, и отснятая им новая пленка тоже была отправлена на Запад.

В этой акции принимала участие приятельница Войновича, время от времени наезжавшая в Москву славистка, аспирантка Венского университета Розмари Циглер. Возлагая на нее это поручение, Войнович сказал:

- Это великий русский роман. Он во что бы то ни стало должен быть напечатан.

Розмари ответила коротко:

- Я поняла.

Пленку с текстом романа она передала австрийскому атташе по культуре Йохану Марти. И когда эта пленка благополучно пересекла государственную границу, ее миссия на этом, как будто, была закончена. Но, помня о том, что сказал ей Войнович и что она ему ответила, она этим не ограничилась и сделала больше, гораздо больше, чем можно было ожидать. ОНА НАШЛА ИЗДАТЕЛЯ.

Хозяин небольшого русского книгоиздательства L’Age d’Homme в Лозанне (Швейцария) Wasilka Dimitrijevic, которому она вручила драгоценные пленки, понял и оценил значение романа неизвестного ему русского писателя. И сразу, без колебаний, решил, что он его издаст. И в 1980 году, СПУСТЯ ПЯТЬ ЛЕТ после того, как она оказалась на Западе, эта многострадальная рукопись наконец стала книгой.

К этому скупому изложению фактов не могу не добавить еще такую небольшую виньетку.

В 2007 году в Турине была проведена международная конференция, посвященная В. Гроссману. Приурочена она была к столетию со дня рождения писателя и проходила с большим размахом. Съехались тогда в Турин слависты со всего мира. Первые два дня ушли на доклады, а третий по замыслу устроителей должен был завершиться «круглым столом». Обсуждалась за этим «круглым столом» какая-то общая, отвлеченная тема (если память мне не изменяет - «Свобода в понимании В. Гроссмана»). Я свой доклад к тому времени уже сделал и в этом «круглом столе» принимать участия не собирался. Сидел в публике и не слишком внимательно слушал ораторов, рассуждавших о том, какое понимание свободы было свойственно Василию Семеновичу, экзистенциалистское или какое-то еще. И вдруг мой взгляд задержался на одном из выступавших. Говорил он, насколько я мог судить (обмен мнениями шел по-французски), о том же, о чем все, но при этом то и дело вынимал из кармана пиджака и вертел в руках некие маленькие коробочки, из которых доставал и тотчас же прятал обратно какие-то рулончики. И тут меня осенило. Я вгляделся в табличку, обозначавшую имя этого оратора (такой табличкой было обозначено место каждого из сидевших за тем круглым столом), и прочел: «W. DIMITRIJEVIC».

И тут я понял, что это были за коробочки, которые он вертел в руках, то и дело открывая их, но так и не решившись показать присутствующим их содержимое.

Батюшки! - ударило тут меня. Да ведь это же ТОТ САМЫЙ ДМИТРИЕВИЧ! А в коробочках этих наверняка та самая драгоценная пленка, с которой в его издательстве печатался гроссмановский роман.

Встрепенувшись, я попросил слова и, получив его, рассказал присутствующим, кто такой этот Дмитриевич и какова была его роль в судьбе гроссмановского романа. Не забыв при этом рассказать и про Максимова, и про Проффера, и даже намекнуть на особую роль в этой истории Солженицына.

Дмитриевич во время этой моей речи скромно молчал, продолжая вертеть свои коробочки.

Но когда я завершил эту свою довольно-таки эмоциональную речь... Боже! Какая разразилась овация! И как мы потом с ним целовались и обнимались, любовно оглаживая друг друга. Я - из благодарности ему за то, что он совершил. А он - из благодарности мне за то, что я рассказал собравшимся то, о чем сам он из скромности не решался и так бы, наверное, и не решился сказать.

2

Это все - о том, какая из рукописей гроссмановского романа была опубликована на Западе и как она там оказалась.

А теперь - о текстологии.

Узнав, что я являюсь счастливым обладателем только что вышедшего на Западе гроссмановского романа (о том, как он ко мне попал, рассказывать не буду, - это отдельный сюжет, тоже интересный, но он слишком далеко увел бы нас от главной темы моего повествования), Семен Израилевич Липкин, с которым мы тогда встречались чуть ли не ежедневно, сказал мне, что ему необходимо как можно скорее эту книгу увидеть и хотя бы бегло полистать.

Необходимо ему это было для того, чтобы установить, с его ли рукописи печатался роман, или с какой-нибудь другой. А именно - с той, которая хранилась в КГБ. Такие случаи в то время уже бывали. Незадолго до того агент КГБ Виктор Луи опубликовал на Западе адаптированный вариант книги Светланы Аллилуевой «Двадцать писем другу» - чтобы амортизировать, смягчить силу удара от готовящейся западной публикации. Такая же акция готовилась к публикации (в «Гранях») солженицынского «Ракового корпуса». Но Александр Исаевич своими решительными действиями эту провокацию предотвратил.

Семен Израилевич сказал мне, что установить идентичность (или неидентичность) опубликованной версии с той, которую отдал ему на хранение Василий Семенович, будет нетрудно, и много времени это не потребует. И рассказал такую историю.

Когда Василий Семенович объявил ему, что твердо решил отдать свой роман в «Знамя», С. И. спросил:

- Ты понимаешь, в чьи руки отдаешь свой роман? На что идешь? Чем рискуешь?

На что Василий Семенович ответил вопросом:

- Ты что же, думаешь, что меня могут арестовать?

Семен Израилевич сказал, что он этого не исключает.

А когда Василий Семенович твердо сказал, что решение принято и он его не изменит, предложил:

- Так давай, по крайней мере, уберем хотя бы самые опасные места.

На это Василий Семенович, скрепя сердце, согласился. И за несколько дней они - вдвоем - вымарали из текста романа около сотни страниц, представлявших совсем уже непростительную крамолу.

- Поэтому, - сказал Семен Израилевич, - мне достаточно будет только бегло пролистать книгу, чтобы увидеть, тот ли это вариант, который попал в руки Кожевникова, а от него в КГБ, или - мой...

Убедившись, что на Западе опубликован не кагебешный, а его вариант, он успокоился. Но в тексте западного издания сразу обнаружил какие-то зияния, лакуны, нестыковки, стилистические несообразности.

На титульном листе западного издания было обозначено, что «издание подготовили С. Маркиш и Е. Эткинд». Оба - высокие специалисты, не халтурщики. Так что текстологические дефекты издания, видимо, объяснялись тем, что в руках ученых, готовивших книгу к изданию, оказались две разные пленки, и обе - технически несовершенные. Поэтому им приходилось пропущенное или неразборчивое на одной компенсировать фразой или фрагментом, сохранившимся в более удобочитаемом виде на другой. Немудрено, что с текстологией в этом издании романа дело обстояло не лучшим образом.

Но с первой советской (журнальной) публикацией романа было еще хуже.

Когда настала пора гласности и появилась уже вполне реальная надежда, что роман Гроссмана вот-вот появится на страницах какого-нибудь советского журнала, естественно было предположить, что этим журналом скорее всего станет «Знамя». Во-первых, потому что именно в этот журнал Гроссман в свое время отдал свой роман. Во-вторых, потому что «Знамя» по традиции считалось журналом военным и военному роману Гроссмана там было самое место. И, наконец, в третьих, потому, что главным редактором «Знамени» в то время был Григорий Бакланов, автор самых правдивых книг о войне, высоко ценивший военную прозу Гроссмана.

Но по каким-то сложным своим редакторским соображениям («Я несу корзину с яйцами», - сказал он мне тогда в ответ на мои упреки в недостаточной его редакторской смелости) он решил уступить Гроссмана тогдашнему редактору «Октября» Анатолию Ананьеву. Как-то они там между собой договорились.

Ананьев о своем намерении печатать роман Гроссмана объявил публично как о деле решенном. И тут прежде всего надо сказать, что это его намерение, а тем более твердое решение во что бы то ни стало его осуществить, требовало от главного редактора «Октября» немалого мужества. Я бы даже сказал - отчаянной смелости.

Сегодня, издали, все это видится совсем не так, как было на самом деле.

Казалось бы, - в чем проблема? Ведь объявленная нам сверху «гласность» уже покончила со всеми цензурными ограничениями, и на страницы литературных журналов хлынул поток произведений, вчера еще остававшихся под строжайшим запретом.

В «Знамени» уже напечатан долгие годы пробивавшийся к читателю, но так и не пробившийся сквозь рогатки цензуры роман Александра Бека «Новое назначение». И большой цикл стихов вчерашнего диссидента Владимира Корнилова. И десятилетиями лежавшая под спудом повесть Булгакова «Собачье сердце». В «Новом мире» уже напечатаны - или вот-вот будут напечатаны - стихи «литературного тунеядца» Бродского. А в «Дружбе народов» наконец-то появился тоже десятилетиями пробивавшийся и так и не пробившийся в былые годы в печать роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата». Так почему бы в этих новых обстоятельствах не выпустить на волю и арестованный роман Гроссмана?

Но это сейчас может показаться, что пресловутая «гласность» вступала в свои права так легко и победно. А тогда - ох как все это было непросто!

В недавно опубликованных дневниках помощника Горбачева Анатолия Черняева автор рассказывает, как, прочитав - в рукописи - роман Рыбакова «Дети Арбата», он передал его А. Яковлеву (тогда уже члену Политбюро) в надежде, что тот его поддержит. «Отец перестройки» мариновал рукопись два месяца, а прочитав, кисло сказал, что да, в общем, это интересно, но ему кажется, что в романе слишком много секса.

Так же кисло поначалу отнесся к рыбаковскому роману и Горбачев. А другой тогдашний член Политбюро Егор Лигачев стоял насмерть, чтобы этот антисталинистский роман не появился на страницах советской печати. И чуть ли не год прошел, пока Горбачев (в 1987-м) - единовластно, не вынося вопрос на Политбюро, - разрешил роман печатать.

Чтобы хоть немного дать почувствовать сегодняшнему читателю внутриредакционную атмосферу того времени, расскажу одну короткую историйку из личного, так сказать, опыта.

Как-то в разговоре со старым - еще со студенческих времен - своим другом Григорием Баклановым, который был в то время главным редактором «Знамени», я посоветовал ему напечатать повесть Л. К. Чуковской «Памяти детства». Это, сказал я, лучшая ее вещь. К тому же, вполне безобидная - в отличие от других прозаических произведений Лидии Корнеевны, совсем далекая от политики.

Гриша очень обрадовался, горячо благодарил за добрый совет. А через несколько дней позвонил мне и холодным, чужим голосом процедил сквозь зубы:

- С этой своей Чуковской ты сильно меня подвел.

- Как? Почему? - изумился я.

- Ты же не сказал мне, что эта ее повесть печаталась за границей.

- Ну и что? - еще больше удивился я. - Ведь и «Собачье сердце», которое ты напечатал, тоже печаталось за границей...

- Не делай вид, что не понимаешь разницы, - буркнул он и бросил трубку.

Разница, видимо, заключалась в том, что Лидия Корнеевна, в отличие от давно умершего Булгакова, была еще жива. Ну, и, наверно, в том, что повесть Булгакова была напечатана за границей давно, а повесть Лидии Корнеевны - совсем недавно.

Роман Гроссмана, как мы знаем, тоже был напечатан за границей совсем недавно. А взрывная сила этого романа не шла ни в какое сравнение не то что с безобидной повестью Лидии Корнеевны, но и с отнюдь не безобидным и потому так трудно пробивающимся в печать романом Рыбакова «Дети Арбата».

Но с публикацией романа Гроссмана у редакции «Октября» была еще и другая, дополнительная трудность. У них не было рукописи...

О том, что для редакции это обстоятельство было серьезной проблемой, мне сказала дочь Василия Семеновича Екатерина Васильевна (для меня - Катя, мы с ней были знакомы и даже дружны с юных лет).

- Они просят у меня рукопись, - в растерянности говорила она. - А где я им ее возьму? Ведь никакой рукописи у меня нет!

Вопрос о том, как выйти из этого щекотливого положения, обсуждался на заседании Комиссии по литературному наследию В. С. Гроссмана. Предложения были разные, в том числе самые безумные. Мой друг Л. Лазарев (он тоже был членом той Комиссии) предложил обратиться с официальным запросом в КГБ, потребовать, чтобы они вернули рукопись арестованного романа. Если бы мы последовали этому совету, затею с публикацией романа в журнале пришлось бы похоронить. В лучшем случае - отложить на годы.

Когда обсуждение этой проблемы завершилось (ни к какому решению тогда так и не пришли), я сказал Кате:

- Не слушайте вы их, не валяйте дурака. У Вас есть западное издание романа? Нет? Ну, я Вам дам. А Вы отдайте его машинистке и перепечатанный на машинке текст принесете в редакцию. Скажете им: вот это она и есть - та самая рукопись.

Не знаю, последовала ли тогда Катя моему совету, или в редакции «Октября» без меня додумались до такого простого решения вопроса, но другого варианта тут быть не могло: в основу журнальной публикации, конечно же, было положено западное издание.

Но признаться в этом они не могли, а на вопрос, откуда взялся у них текст, по которому они печатают роман, отвечали уклончиво: «по случайно уцелевшему следу».

Ну, и само собой, этот советский, журнальный вариант текстологически оказался даже еще более несовершенным, чем западный: повторив все огрехи западного издания, все свойственные ему зияния и лакуны, он к ним добавил еще и свои. Ведь тут в ход пошли и разные цензурные соображения, с которыми в то время еще нельзя было не считаться. Особенно там пострадала очень важная для Гроссмана еврейская тема. Вероятно, Ананьеву (или цензорам) она представлялась наиболее опасной.

В общем, на этом этапе ни о какой текстологии не могло быть даже и речи. Какая там текстология! Полный произвол!

По-настоящему проблема текстологии во весь свой рост встала только тогда, когда началась подготовка первого советского книжного издания романа.

3

Журнальная публикация «Жизни и судьбы» еще продолжалась (началась она в январском номере «Октября», а завершилась в апрельском 1988 года), а уже нашлось издательство, сразу, без раздумий и колебаний, начавшее готовить выпуск романа отдельной книгой.

Это было издательство «Книжная палата».

Текстологическая уязвимость журнального текста у редакторов книжного варианта сомнений не вызывала. Но ничего с этим поделать поначалу они не могли. Ведь у них не было никакого другого текста, кроме журнального. Оставалось только полагаться на чутье, вкус и интуицию редактора.

У сегодняшнего читателя наверняка возникнет простой вопрос: но ведь можно было хотя бы сопоставить два текста - журнальный, советский - и западный. Почему же они этого не сделали?

Но то-то и дело, что не было у них западного текста! Он оказался в их руках лишь в самый последний момент - перед сдачей рукописи в набор. А отложить эту сдачу хотя бы на день они не могли. Готовившийся к выходу в свет роман издательством был задуман как «экспресс-издание»: надо было укладываться в жесткие издательские планы.

 

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

ИЗДАТЕЛЬСТВА «КНИЖНАЯ ПАЛАТА»

В. Т. КАБАНОВА

 

В понедельник надо было категорически сдавать рукопись в набор, а в субботу Екатерина Васильевна вдруг надумала признаться, что у нее есть ксерокопия швейцарского издания романа, с которой работал (таки!) «Октябрь». Я встретился с нею в метро и взял ксерокопию.

Два текста, хотя и вышедшие один из другого, - это уже что-то. Но оставался один день. Присовокупив к нему ночь, удалось восстановить несколько купюр, сделанных в «Октябре»[3].

 

Об одной из этих восстановленных купюр Кабанов упоминает в своем интервью «Литературной газете»:

 

В частности, издательство восстановило выпущенную при журнальной публикации главу об антисемитизме, которая появилась в «Октябре» отдельно, уже после публикации. Это позволило уточнить нумерацию глав[4].

 

Газетное сообщение, из которого я выдернул эту фразу, недаром было озаглавлено «Интервью по срочному поводу». Повод и в самом деле был срочный. Мало того! Поводом для этого газетного интервью стало событие чрезвычайной важности. Это была сенсация.

 

Издательская работа приближалась к концу, уже пошла верстка. Редактор, к ужасу издательства, делает последние попытки угадать волю автора в многочисленных неясных и спорных местах...

И вдруг...

14 октября в издательство позвонил Федор Борисович Губер, сын вдовы Гроссмана, Ольги Михайловны Губер, и сказал, что должен незамедлительно приехать по делу чрезвычайной важности.

Нашлась рукопись романа!

Было трудно поверить. Но Федор Борисович открывает портфель, - и вот он, титульный лист романа, написанный рукою Гроссмана. Здесь и посвящение, о котором ничего мы не знали:

Моей матери Екатерине Савельевне Гроссман.

Откуда? Ведь все экземпляры рукописи арестовали. Даже копирку у машинисток забрали!..

К тому часу, когда на квартиру Гроссмана (по доносу Вадима Кожевникова) явилась оперативная группа для захвата романа, один экземпляр рукописи был уже надежно укрыт.

У Гроссмана был друг детства Вячеслав Иванович Лобода. Прежде чем отнести роман в журнал к Кожевникову, Василий Семенович, много жизнью ученный, отдал черновую, сильно правленную рукопись Лободе и попросил ее сберечь. Лобода не дожил до того времени, когда негорящая рукопись перестала быть смертельно опасной. Продолжала хранить его вдова. Так и хранила - в авоське, завернутую в полотняную тряпицу, как привез ее из Москвы в Малоярославец Вячеслав Иванович. При нежданных визитах вывешивала она эту авоську за окно, как привыкли вывешивать зимой продукты не имеющие холодильников простые советские люди. И даже потом, после публикаций в «Октябре» и первых рецензий, долго еще не решалась открыться. Может быть, уже не от страха - от привычки к нему.

Ирина (Ирина Львовна Кабанова, редактор книги. - Б. С.) в рукопись вцепилась, как голодная кошка. А там - страницы, абзацы, фразы, отдельные слова, отсутствующие в нашем тексте...

А книга уже пошла в печать.

Слава Богу, уговорили-таки нашу дирекцию сразу же делать второе, выправленное по рукописи, издание. Я скорее написал обо всем в Литгазету...

 

Корреспондент «Литературной газеты» Слава Тарощина, бравшая у Кабанова это «Интервью по срочному поводу», одним своим вопросом слегка снизила ликующую, праздничную его тональность:

 

- Слушаю вас, и в голове вертится вопрос. То, что рукопись найдена, - замечательно, такое событие трудно переоценить. По ней идет колоссальная работа в издательстве. Но где доказательства, что прибывший из Малоярославца вариант и есть канонический текст, а правка произведена рукой самого Гроссмана? Разве была сделана графологическая экспертиза? С романом происходило так много чудес, что и на сей раз можно усомниться в истинности рукописи, не так ли?[5]

 

Это был удар в самую острую болевую точку. Помимо всего прочего, дело осложнилось еще тем, что особую, крайне негативную позицию по отношению к новонайденной рукописи заняла Катя.

 

...С Екатериной Коротковой-Гроссман что-то случилось. То она мало чем могла помочь и даже про швейцарское издание сказала, когда было поздно, но все же была она с нами... А тут вдруг как будто чужая... Все это, в общем, обычно. Всегда с наследниками бывает не скучно. Была она одна, единственная Гроссман, кругом пустота, а все, что есть, - вокруг нее. И вот-те на! Рукопись, оказалось, была ей неизвестна, принес приемный сын... Катя занервничала и стала тут и там говорить, что редактор своеволит, а рукопись возникшая - сомнительна... Сомнения необходимо было разрешить.

Собрали Комиссию по наследию Гроссмана. В Гнездниковском переулке дело было, в редакции «Вопросов литературы». Председательствовал Лазарь Ильич Лазарев. Присутствовали Бочаров Анатолий Георгиевич, Бенедикт Сарнов, Анна Самойловна Берзер, редактор, я. И, конечно, инициатор - Катя...

Ася Берзер как глянула на рукопись «от Лободы», так сразу и сказала:

- Это Гроссман![6]

 

Ну вот, все трудности, наконец, позади. Теперь все пойдет как по маслу.

Но рукопись «от Лободы», как тут же выяснилось, - это был черновик. Довольно грязный, с авторской правкой чуть ли не в каждой строке и многочисленными авторскими вставками, то на полях, то на обороте страницы.

Без беловика Ирина со всеми этими сложностями вряд ли бы справилась.

Но где он - этот беловик?

 

Ася Берзер звонит Ирине и говорит, что нужно позвонить Семену Израилевичу Липкину. Семен Израилевич назначает встречу в редакции «Октября» и там торжественно и просто передает издательству «Книжная палата» беловую рукопись романа, перепечатанную с черновика, хранившегося у Лободы, и проверенную автором...

Хотя бойцы невидимого фронта в 1961 году изымали роман со всею тщательностью, вплоть до каждого листочка, хоть сколько-нибудь похожего на фрагмент рукописи, хотя объехали квартиры машинисток, изымая даже копировальную бумагу, - все же один беловой экземпляр, закинутый на антресоли, случайно, совершенно случайно, уцелел... Василий Гроссман вместе с ближайшим своим другом Семеном Липкиным прятали и перепрятывали этот экземпляр. Через три года Гроссман умер пятидесяти восьми лет, а другу его досталось одному хранить от всей вселенной бесценный этот дар[7].

 

Все так. Одна только в этом перечне фактов неточность. И даже не неточность, а - ошибка. И весьма существенная:

 

...один беловой экземпляр, закинутый на антресоли, случайно, совершенно случайно, уцелел...

 

Могло ли такое быть, чтобы черновик Василий Семенович предусмотрительно отослал другу в Малоярославец, а беловик уцелел случайно, «закинутый на антресоли»?

Ошибка эта не вписывается в тот образ Василия Семеновича Гроссмана, который сложился у многих из нас в то время.

Когда Солженицын вступил в открытую борьбу с властью и победил, я (не я один, конечно), восхищаясь его мужеством, с горечью и досадой вспоминал Василия Семеновича, который, как мне тогда казалось, не предвидя возможного поворота событий, был в полной растерянности и сразу сдался: сам, собственными руками, отдал кагебешникам все экземпляры рукописи своего романа. Вот Солженицын - тот все знал, все предвидел. И встретил удар во всеоружии. И победил. А Василий Семенович в той же ситуации, как болтали тогда многие на прочно вошедшем в интеллигентскую речь приблатненном жаргоне, оказался лохом, фрайером.

Но по прошествии времени выяснилось, что «лохом» и «фрайером» Василий Семенович отнюдь не был. Тоже все предвидел и к тому, казалось бы совершенно непредсказуемому обороту, который приняло развитие событий, хорошо подготовился.

Как обстояло дело с черновым вариантом, мы уже знаем.

А с беловым было так:

 

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ С. И. ЛИПКИНА

 

...Гроссман предложил «Жизнь и судьбу» журналу «Знамя» летом 1960 года. Наступила осень, а от редакции ни ответа ни привета. Однажды, а дело уже приближалось к зиме, Е. В. Заболоцкая и я сказали Гроссману, что хорошо бы один машинописный экземпляр сохранить в безопасном месте. Гроссман внимательно, долго и хмуро посмотрел на нас и спросил:

- Вы оба опасаетесь чего-то дурного?

Не помню, что ответила Екатерина Васильевна, а я сказал примерно следующее:

- Во время войны, когда Англию бомбили немцы, Черчилль говорил в парламенте: «Худшее впереди».

- Что же ты предлагаешь?

- Дай один экземпляр мне.

Так за полгода до ареста романа в моем распоряжении оказались три - по числу частей «Жизни и судьбы» - светло-коричневые папки. Обдумав дело со всех сторон, я решил упрятать папки в одном верном мне доме, далеком от литературы[8].

 

Итак, беловой вариант, как и черновой, в конце концов дошел до редакции, и теперь все проблемы текстологии, казалось бы, наконец были уже решены.

Но именно вот тут-то, с этого момента, настоящая текстологическая работа только и началась.

Дело в том, что в машинописную рукопись беловика Вас. Гроссман внес некоторые поправки, но, как показывает анализ текстов, не успел сличить его с черновиком и многочисленные ошибки машинисток исправлял не по оригиналу, а по новому разумению, к тому же далеко не все из них заметил, особенно в тех случаях, когда они не искажали впрямую смысла.

В результате перед издательством встала задача найти такой методологический подход, который позволил бы в наибольшей мере приблизиться к пониманию авторской воли... Стало ясно, что наибольшего приближения можно достичь только путем тщательного, дословного, «дознакового» сличения и сопоставления двух рукописей и принятия наиболее адекватных решений в каждом случае текстуальных расхождений. Авторская правка беловика учитывалась безоговорочно, если только она не была вызвана грубой ошибкой машинистки.

Стоит, видимо, еще пояснить читателю, уже знакомому с романом по первым публикациям, с чем связаны и какое значение имеют многочисленные, хотя чаще мелкие, разночтения в предлагаемом сегодня и предыдущих текстах романа.

Выше уже говорилось о сложности задачи, перед которой были поставлены редакторы швейцарского издания. Решая эту задачу, они вынуждены были догадываться, что скрывается за тем или иным непропечатавшимся словом, что часто вело к невольной подмене его другим, более или менее подходящим, приблизительным. Однако «Жизнь и судьба» оттого и может считаться великим романом, что ему, более чем какому-нибудь другому, противопоказана такого рода приблизительность, поскольку почти каждое слово его несет в себе глубинный, проникающий в корневые основы бытия и духа смысл, заставляющий читателя думать и постигать...

Стоит привести рассуждение о дружбе в главе 8-й, ч. II, где привычное и часто звучащее в романе слово «свобода» подменило собой непрочтенное слово «суббота», лишив этим смысла не только саму фразу, но и целую (хотя и небольшую) главу: «...особо прекрасна дружба там, где человек служит субботе. Там, где друга и дружбу приносят в жертву во имя высших интересов, там человек, объявленный врагом высшего идеала, теряя всех своих друзей, верит, что не потеряет единственного друга». Слово «суббота» в этом контексте отсылает нас к Евангелию от Марка («Суббота для человека, а не человек для субботы»), где утверждается высшая самоценность человека и его жизни. Только так глава приобретает смысл и ложится в идейную и смысловую ткань романа...[9]

 

Этот небольшой отрывок из издательского предисловия ко второму изданию романа я привел не для того, чтобы заключить, что текст этого издания следует считать каноническим, что никакая работа текстологов тут больше уже не нужна. Может, и нужна. Не надо только изображать дело таким образом, что текстологам, которые пожелали бы этим заняться, пришлось бы начинать с нуля.

4

Сказанного, я думаю, более чем достаточно, чтобы увидеть, насколько неосновательно утверждение Ю. Бит-Юнан и Д. Фельдмана, что «до сих пор нельзя точно сказать, какая из Гроссманом спрятанных рукописей издана за границей, когда именно копия туда попала, что за способы использовались при доставке, насколько существующие издания текстологически корректны».

Но это утверждение с грехом пополам можно было бы списать на увлеченность авторов статьи «Интрига и судьба Василия Гроссмана» своими «открытиями». Ну, занесло. Бывает.

Но то-то и дело, что никакая это не увлеченность и не полемический перехлест.

Начав читать эту их статью, я вспомнил одно меткое замечание Вл. Ходасевича:

 

Недавно мне довелось быть на лекции о поэзии Иннокентия Анненского. В первой части доклада лектор дал краткий обзор русского символизма. Я испытал неожиданное чувство. Все, сказанное лектором, было исторически верно, вполне добросовестно в смысле изложения литературных фактов. Многое в символизме лектору удалось наблюсти правильно, даже зорко. Словом - лектору все мои похвалы.

Но, слушая, мне все чувствовалось: да, верно, правдиво, - но кроме того я знаю, что в действительности это происходило не так. Так, да не так.

Причина стала мне ясна сразу. Лектор знал символизм по книгам - я по воспоминаниям. Лектор изучил страну символизма, его пейзаж - я же успел еще вдохнуть его воздух, когда этот воздух еще не рассеялся и символизм еще не успел стать планетой без атмосферы. И вот, оказывается, - в той атмосфере лучи преломлялись как-то особенно, по-своему - и предметы являлись в иных очертаниях[10].

 

Поначалу мне показалось, что об авторах разбираемой статьи можно сказать то же, что Ходасевич говорит об этом лекторе, и все мое недовольство ими вызвано только тем, что они знают то, о чем пишут, по книгам, а я - по воспоминаниям. Но чем дальше я углублялся в их рассуждения и выводы, тем очевиднее для меня становилось, что, в отличие от того лектора, которого слушал Ходасевич и в докладе которого все было «исторически верно, вполне добросовестно в смысле изложения литературных фактов», тут дело обстоит прямо противоположным образом.

Вся их статья построена на упрямом стремлении игнорировать, а то и отрицать факты и обстоятельства не только хорошо известные, но и фундаментально изученные.

Вот, например, как они излагают и интерпретируют главное событие, определившее судьбу гроссмановского романа:

 

14 февраля 1961 года подполковник и два майора Комитета государственной безопасности произвели обыск в квартире Гроссмана. Затем ему было предложено назвать всех, у кого есть материалы, относящиеся к роману «Жизнь и судьба». В итоге у Гроссмана и машинисток, печатавших его рукописи, были изъяты беловой автограф романа, машинописные экземпляры и черновики.

Арест рукописей признан событием уникальным. Однако вряд ли нужно доказывать, что в эпоху, ассоциируемую с политической деятельностью Сталина, эпоху, которую Хрущев назвал в феврале 1956 года «периодом культа личности», аресты рукописей - с авторами или без них - случай отнюдь не редкий. Значит, восприятие факта в качестве уникального обусловлено не столько фактом как таковым, сколько сопутствующими обстоятельствами. Арест явно противоречил пропагандистским кампаниям по «разоблачению культа личности». Политическому контексту противоречил.

К политическому контексту мемуаристы и литературоведы обращались крайне редко. Он был признан очевидным, понятным. И причина ареста рукописей тоже считалась очевидной. Роман «Жизнь и судьба» был сочтен порочащим советский режим. Потому и применено многим памятное средство. Цель тоже сама собой подразумевалась: не допустить распространение материалов, сочтенных компрометирующими.

Получается, что так называемая «выемка» рукописей - задача, решаемая для достижения цели. Но этой пустяковой задаче явно не соответствуют ни высокий статус, ни количество ее решавших. Ориентируясь на печальный опыт сталинской эпохи, можно отметить, что каждому из трех старших офицеров КГБ пристало бы не обыскивать лично квартиры литераторов или машинисток, а руководить куда более масштабными операциями (с. 154-155).

 

Тут все - не так.

На самом деле в многострадальной истории советской литературы арест романа Гроссмана был случаем воистину уникальным.

Аресты рукописей - «с авторами или без них», как пишут Ю. Бит-Юнан и Д. Фельдман, в сталинские времена действительно были делом обычным. Но о тех случаях, когда архив писателя забирали вместе с автором (как это было, например, с Бабелем), говорить не стоит. Это была рутина. Однако изъятие рукописи (или рукописей) с оставлением автора на свободе тоже случалось, хоть и не часто.

В 1925 году после обыска у Булгакова забрали рукопись его повести «Собачье сердце» и дневник. Повесть после долгих хлопот вернули, дневник так и не отдали.

В конце 70-х после обыска у моего друга Геннадия Файбусовича (Бориса Хазанова) забрали рукопись романа, над которым он работал, и, несмотря на многочисленные жалобы с требованием вернуть, так и не вернули. Из чистой вредности: никакой крамолы этот роман в себе не содержал.

Самым громким случаем такого рода был арест архива Солженицына в 1965 году. Во время обыска у приятелей Александра Исаевича Теушей (они были антропософами, и именно это было причиной обыска) чекисты случайно наткнулись на хранившийся у них солженицынский архив и, разумеется, его прихватили. Это была не запланированная, а случайная их удача. Просто повезло. О находке доложили в ЦК, а там было решено поступить с ней несколько неожиданным образом. Вместо того, чтобы запрятать солженицынскую крамолу куда-нибудь подальше, ее решили издать очень маленьким спецтиражом и стали распространять отдельные экземпляры этого тиража среди писателей, чтобы показать писательской общественности, каким злобным затаившимся врагом был на самом деле этот поднятый на ура только что снятым Хрущевым и чуть было даже не отхвативший Ленинскую премию автор.

История ареста романа Гроссмана не имела со всеми этими случаями ничего общего.

Начать с того, что, вопреки легенде, В. Кожевников (главный редактор «Знамени», куда Гроссман отдал свой роман) отправил его не в КГБ, а в ЦК.

Когда Василий Семенович, принятый самим Сусловым, спросил у секретаря ЦК и члена Политбюро, читал ли тот его роман, главный идеолог страны ответил, что сам не читал, но читали его коллеги, которым он доверяет.

Коллегами этими были заведующий отделом культуры Д. С. Поликарпов и его первый зам И. С. Черноуцан.

Игорь Сергеевич Черноуцан среди писателей слыл либералом, каковым отчасти («в этой банде», как любил говорить Виктор Платонович Некрасов) и являлся. Позже он женился на Маргарите Иосифовне Алигер и стал в писательской среде совсем уже своим человеком. Время от времени с ним встречался (и даже как будто приятельствовал) мой друг Л. Лазарев. И однажды в каком-то их разговоре Игорь Сергеевич мимоходом сообщил Лазарю Ильичу, что это именно он, прочитав крамольный роман, отправил на самый верх докладную с предложением арестовать его.

- Ты что? С ума сошел? - воскликнул изумленный Лазарь.

На что Игорь Сергеевич невозмутимо ответил:

- А ты предпочел бы, чтоб его самого взяли?

Такой вариант, стало быть, не исключался. Даже, может быть, обсуждался.

Так или иначе, решение арестовать роман было принято на самом верху. Не кем иным, как самим Сусловым. (Возможно даже, что было на сей счет специальное постановление Политбюро.)

Вопрос о том, как быть с изъятым архивом Солженицына, тоже решался на самом верху. Но арестован архив был не по приказу сверху, а по инициативе самих органов. В случае с Гроссманом решение изначально было принято самой высокой инстанцией: органам же было поручено исполнение этого решения.

При таком раскладе тому обстоятельству, что в операции по изъятию романа были задействованы подполковник и два майора, удивляться не приходится. Уровень операции и значение, которое ей придавалось, были таковы, что поручить ее могли и генералам.

Но почему в этом случае были приняты такие исключительные, чрезвычайные меры?

У авторов статьи и на этот вопрос есть свой ответ:

 

Можно признать, что обыски как таковые были не слишком удачны. Зато акция устрашения вполне удалась. Характерны в этом аспекте подробности, кочующие по мемуарам: при обысках были, помимо рукописей гроссмановского романа, изъяты листы использованной кoпировальной бумаги и ленты пишущих машинок.

Да, криминалисты порою восстанавливают напечатанный текст по листам копировальной бумаги. Задача разрешима - если каждый лист использовался один раз. Понятно, что такое бывает, когда сравнительно невелик текст. Но, подчеркнем еще раз, гроссмановский роман - больше тысячи машинописных страниц. В подобных случаях листы копировальной бумаги использовались неоднократно, почему и были заведомо непригодны для peшения задачи. И уж вовсе нелепа задача восстановления романа по ленте пишущей машинки.

Тем не менее рассказы о конфискованных лентах и копировальной бумаге не опровергались. Контексту они соответствовали. Даже если не было - могло быть. Современники уяснили прагматику обысков: устрашение! Гроссмана устрашали, родственников и друзей тоже (с. 182).

 

Изъятие листов копировальной бумаги, а тем более ленты пишущей машинки, и в самом деле не имело никакого практического смысла. Но совершенно очевидно, что изымали их вместе с рукописями совсем не для того, чтобы как можно сильнее напугать (устрашить) Гроссмана и его родственников. Эти исключительные, чрезвычайные меры, никогда раньше не применявшиеся, были предприняты здесь совсем по другой причине. И причина эта ясна. Подполковнику и майору, которым была поручена операция по изъятию рукописи гроссмановского романа, видимо, крепко внушили, чтобы операция была проделана с предельным тщанием. Так, чтобы любая утечка не то что всей рукописи романа, но даже какого-нибудь его фрагмента была начисто исключена.

Всего только три года прошло после грандиозного мирового скандала, разразившегося вокруг пастернаковского «Доктора Живаго». И у верховного руководства страны были все основания предполагать, что, если бы роман Гроссмана оказался в руках западных издателей, скандал был бы, может быть, даже и покруче, чем с Нобелевской премией Пастернаку. Именно это внушали и внушили Суслову те его «коллеги», которые читали гроссмановский роман и мнению которых он полностью доверял.

ИЗ ЗАПИСКИ ОТДЕЛА КУЛЬТУРЫ ЦК КПСС

О БЕСЕДЕ С ПИСАТЕЛЕМ В. С. ГРОССМАНОМ

 

4 марта 1961 г.

Секретно

 

Гроссману было сказано, что рукопись его является антисоветской по содержанию, чтение ее вызывает чувство гнева и возмущения, что ее опубликование могло бы нанести большой ущерб советскому государству. Меры, примененные в отношении рукописи, необходимы в целях защиты интересов государства...

Д. Поликарпов

А. Петров

А. Михайлов[11]

 

Другой сусловский «коллега» высказался на этот счет еще определеннее:

 

...«Доктор Живаго» просто вонючая фитюлька рядом с тем вредоносным действием, которое произвел бы роман В. Гроссмана[12].

 

Авторы статьи «Интрига и судьба Василия Гроссмана» эту сторону дела как будто бы тоже учитывают. Но - в пределах своих оценок и своей «концепции»:

 

...обыскивавшие Гроссмана не могли не помнить о скандальной публикации романа Б. Пастернака «Доктор Живаго». Трех лет не прошло, как в советской прессе «литературным сорняком» объявили Нобелевского лауреата, которому удалось передать за границу свои рукописи.

По действиям обыскивавших не заметно, что пастернаковский опыт был учтен. Выходит, что не сумели они пустяковую задачу решить, и важная цель не была достигнута.

Но это - с одной стороны. А с другой, результат обыска в 1961 году можно, хоть и с оговорками, оценить совсем иначе. Гроссман, умерший три года спустя, не отправил рукопись за границу (с. 155).

 

«Пустяковую задачу», стало быть, провалили, но «акция устрашения» удалась: переслать за границу утаенную от кагебешников рукопись перепуганный обыском Гроссман не посмел.

5

Историей публикации романа «Жизнь и судьба» Ю. Бит-Юнан и Д. Фельдман не ограничиваются. В какой-то момент они раздвигают хронологические рамки повествования и обращаются к драматической истории первого романа гроссмановской эпопеи - «За правое дело».

Рассмотрением обстоятельств и выяснением причин обрушившихся тогда на Гроссмана бед и несчастий соавторы занимаются подробно. Но и здесь они предлагают свою версию развития событий, имеющую весьма мало общего с реальностью.

Интрига у них тут получается такая.

Еще до войны Сталин поставил перед советскими писателями задачу: создать грандиозную эпопею, если не талантом, то по крайней мере масштабом сопоставимую с «Войной и миром» Л. Толстого.

После победоносного окончания войны задача эта обрела особую актуальность.

На роль создателя эпопеи были выдвинуты два кандидата: Михаил Бубеннов со своей «Белой березой» и Василий Гроссман с уже создававшимся им тогда романом «Сталинград». (Утвердившееся потом другое его название - «За правое дело» - возникло позже.)

 

Роман о войне Гроссман в 1943 году начал. Планы его руководству СП были известны. Ждали, конечно, эпопею. Однако после войны лидировал Бубеннов. Его роман «Белая береза» в 1947 году получил Сталинскую премию. Впрочем, оценены были оперативность автора, актуальность темы, жанра и точное соответствие пропагандистским установкам. Литературные достоинства книги признавали, как говорится, весьма скромными <...> Главным конкурентом Бубеннов считал Гроссмана <...> Используя свое положение в редколлегии «Нового мира», Бубеннов сделал все возможное, чтобы предотвратить новый выпуск гроссмановского романа. Предлагал заведомо неприемлемую для автора правку, рассылал доносы, грозил скандалом, уходом из редколлегии (с. 167).

 

Вот он - главный источник всех тогдашних бед Василия Семеновича Гроссмана: козни конкурента.

Насчет того, что от советских писателей ждали широких полотен о только что победоносно закончившейся войне, - это правда. Известно даже - от кого ждали, на кого в этом смысле делал ставку Агитпроп:

 

ИЗ ДОКЛАДНОЙ ЗАПИСКИ

ЗАМЕСТИТЕЛЯ НАЧАЛЬНИКА УПРАВЛЕНИЯ

ПРОПАГАНДЫ И АГИТАЦИИ ВКП(б) А. М. ЕГОЛИНА

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) Г. М. МАЛЕНКОВУ

О ПОЛОЖЕНИИ В ЛИТЕРАТУРЕ

 

3 августа 1945 г.

 

Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Маленкову Г. М.

 

Ряд писателей работает сейчас над крупными произведениями. Шолохов пишет роман «Они сражались за родину», Фадеев заканчивает повесть «Молодая гвардия», В. Гроссман пишет роман «Сталинград», Л. Соболев публикует роман «Зеленый луч»...

Есть все основания ожидать нового подъема, расцвета советской литературы[13].

 

На создание эпопеи в Агитпропе было, значит, четыре кандидата. Но при этом предполагалось, что роман, сопоставимый с «Войной и миром», может и должен создать, конечно же, только один из них - Шолохов. Не только потому, что это ему полагалось как главному писателю страны, но и потому, что «Война и мир» ХХ века в то время уже была ему официально заказана. И не кем-нибудь, а самим Сталиным.

 

Некоторое время спустя после окончания войны в журнале «Знамя» была опубликована статья американского литературного критика. В ней он рассуждал о возможности появления всеохватывающей эпопеи в жанре романа о Второй мировой войне. В своих рассуждениях, сравнивая характер дарования Хемингуэя, Драйзера, Ремарка и Шолохова, он пришел к выводу, что создание такого масштаба произведений можно ожидать только от автора «Тихого Дона».

Сталин пригласил к себе Шолохова. Принимал его в присутствии Г. М. Маленкова. Они дали прочитать Михаилу Александровичу статью, и Сталин сказал, что ждет от него именно такого всеохватывающего романа о войне. Сталин даже добавил, что если в романе прозвучат мотивы пацифизма, это простится[14].

 

Почему вдруг при таком раскладе в Агитпропе возникла фигура нового кандидата, соавторы объясняют так:

 

Поначалу возлагались надежды на М. Шолохова, уже получившего Сталинскую премию за «Тихий Дон». Однако роман о Великой Отечественной войне - «Они сражались за Родину» - был от завершения далек. Если сравнивать с «Тихим Доном», впереди были чуть ли не десятилетия. Потому искали другие кандидатуры (с. 166).

 

На самом деле никакой нужды искать другие кандидатуры у Агитпропа не было, поскольку Шолохов на протяжении десятилетий чуть ли не каждый год объявлял, что его роман «Они сражались за Родину» близок к завершению и вот-вот будет закончен.

Но допустим даже, что это было действительно так, что в Агитпропе кто-то и впрямь решил поставить на другого кандидата (фаворита) и выбрал на эту роль именно Бубеннова.

Главное тут - не это.

Суть версии (концепции) авторов статьи, как уже было сказано, в том, что причиной всех бед и несчастий, обрушившихся на Гроссмана в конце 1952-го - начале 1953-го, было его соперничество с Бубенновым, которое было использовано Агитпропом в его давней борьбе с руководством Союза писателей. У них даже получается так, что роль развернувшейся в стране беспрецедентной антисемитской кампании в трагической судьбе Гроссмана была не так уж и велика. Лишь мимоходом упоминают они о том, что Бубеннов в своей борьбе с Гроссманом пытался разыграть и антисемитскую карту. Но они ни в малой мере не склонны полагать, что эти обстоятельства могли тут сыграть сколько-нибудь важную роль, а тем более оказаться решающими:

 

Антисемитские кампании в данном случае можно было игнорировать. Такое делали и раньше - в исключительных случаях. Как известно, к «безродным космополитам» не относили знаменитых ученых, режиссеров, актеров, художников и т. п. Лауреаты Сталинских премий уже не признавались «безродными космополитами». Наоборот, их называли «гордостью советской науки» или «гордостью советского искусства». Ссылками на такие исключения, кстати, опровергали за границей слухи о государственном антисемитизме в СССР.

Вот почему бубенновские попытки использовать антисемитский подтекст не имели успеха... (с. 168-169)

 

Все же не могут они не признать, что после появления на страницах «Правды» сообщения ТАСС «Арест группы врачей-вредителей», ситуация изменилась.

Но и тут тоже продолжают рассматривать драму Гроссмана не в контексте всех последовавших за этим сообщением событий мирового масштаба, а как продолжение все того же, давнего его соперничества с Бубенновым.

В нашу задачу не входит анализ мнений о причинах самой масштабной в истории СССР антисемитской кампании. Существенно, что истерия была неслыханная <...>

Этим и воспользовался Агитпроп - с помощью Бубеннова. Ровно месяц прошел со дня сообщения об аресте «врачей-вредителей», когда «Правда» напечатала бубенновскую статью. И сразу в «Коммунисте» статья, где те же обвинения, причем соответствующий номер журнала подписан к печати 11 февраля. Затем - в течение недели - еще две статьи, почти дословно воспроизводившие бубенновские инвективы. Совпадения не могли быть случайными <...>

Случай признали экстренным. Громили ведь не только Гроссмана. Прежде всего - Фадеева, Твардовского, Симонова. Они «сиониста» поддерживали, на Сталинскую премию выдвигали <...>

Почти месяц Агитпроп согласовывал все шаги антифадеевской кампании. За это время подготовлены статьи, одна за другой появлявшиеся в центральной периодике. Фадеев, Симонов и Твардовский были побеждены. Агитпроп утвердил свое единовластие. Ну а Бубеннов получил, что называется, карт-бланш. Теперь бубенновский роман должны были признать эпопеей. Гроссман, объявленный «клеветником», не участвовал в конкуренции (с. 170-171).

 

Получается, что Агитпроп использовал общую политическую ситуацию для того, чтобы победно завершить интригу против руководства СП и обеспечить победу своему фавориту.

На самом же деле все было ровно наоборот.

Ненависть Бубеннова к Гроссману и интригу Агитпропа против Фадеева (если таковая и была) Сталин использовал для своих целей в совсем другой, неизмеримо более крупной политической игре.

6

- Статью Бубеннова в сегодняшней «Правде» читал? - помню, спросил меня мой друг Гриша Бакланов.

Это было в феврале 1953-го. Могу даже сказать более точно: статья Михаила Бубеннова о романе Гроссмана «За правое дело» появилась в «Правде» 13 февраля 1953 года, за три недели до смерти вождя.

В ответ на Гришин вопрос я молча кивнул. Да, мол, конечно, читал.

- Ну? Что скажешь?

Я ответил одним словом:

- Жуть.

- Говорят, сам Хозяин приказал печатать, - сказал Гриша.

Больше мы не произнесли ни слова. Да и не нужны тут были никакие слова, и без слов все было ясно.

Не знаю, от кого Гриша слышал, что статья Бубеннова была опубликована по указанию самого Сталина. Может, накануне в «Правде» кто-то из сотрудников намекнул ему на это. Как бы то ни было, слух этот позже полностью подтвердился.

Но самое интересное то, что, услыхав, по чьему указанию была напечатана эта ужаснувшая меня статья, я ничуть не удивился.

В сущности, Гриша не сообщил мне ничего нового.

Я и без того знал (чувствовал): все, что происходит, делается по его приказам. Не только по его воле, а вот именно по его личным указаниям.

Вернее, так: я знал (чувствовал), что осуществляется вполне определенный, уже давно написанный сценарий. Было совершенно очевидно, что события развиваются (нагнетаются) по заранее составленному плану.

Чтобы увидеть это, не надо было обладать какой-то особой проницательностью.

Вот лишь некоторые факты, выстроенные в хронологической последовательности. (Сейчас, выстраивая их, я опираюсь на документы; некоторые из них были опубликованы в более поздние времена. Но что-то - и даже не что-то, а главное, - обо всех этих событиях уже и тогда ни для кого не было тайной.)

13 марта 1952 года было принято секретное постановление начать следствие в отношении всех лиц еврейского происхождения, чьи имена назывались на допросах по делу Еврейского Антифашистского Комитета.

8 мая началось закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР по делу Еврейского Антифашистского Комитета. Среди обвиняемых: еврейские писатели Перец Маркиш, Лев Квитко, Давид Бергельсон, актер Зускин, академик Лина Штерн.

18 июля всем подсудимым по делу Еврейского Антифашистского Комитета (кроме биолога Л. С. Штерн, о которой говорили, что Сталин сохранил ей жизнь, думая, что она владеет секретом долголетия) вынесен смертный приговор.

12 августа приговор приведен в исполнение.

13 января 1953 года объявлено об аресте врачей-убийц.

21 января, в день годовщины смерти Ленина, под ленинским портретом опубликован указ о награждении орденом Ленина врача Лидии Тимашук - «за помощь, оказанную Правительству в деле разоблачения врачей-убийц».

13 февраля того же года - в день появления в «Правде» статьи Бубеннова - СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Поводом для этого стал взрыв бомбы во дворе советского посольства в Тель-Авиве (три человека были ранены). Это случилось 9 февраля.

Статья Бубеннова была разбойничья, доносительская, откровенно черносотенная. Но к этому мы тогда уже привыкли. А тут звучала какая-то новая нота. От всех предыдущих статей того же рода, которых к тому времени появилось уже немало, она отличалась какой-то особой зоологической злобой и ненавистью. Этой повышенной злобностью она была пронизана вся, от первой своей строки до последней точки.

Но дело было не только в этом.

Каждому прочитавшему ее сразу становилось ясно, что этой статьей власть сделала еще один, новый, следующий шаг по тому пути, о котором было объявлено 13 января сообщением о врачах-убийцах.

Казалось бы, куда уж дальше! Но статья Бубеннова словно двинула стрелку барометра еще на одно какое-то деление.

Чтобы каждому читателю было понятно, что эта статья Бубеннова - не литературная, а политическая, к ней было сделано такое редакционное примечание:

 

Редакция «Правды» присоединяется к мнению, высказанному в публикуемой сегодня нашей газетой статье М. Бубеннова «О романе В. Гроссмана “За правое дело”».

 

Никогда - ни раньше, ни потом - таких примечаний к статьям, публикуемым на ее страницах, «Правда» не делала.

Все это не оставляло сомнений, что статья Бубеннова была одобрена, а может быть, даже и инспирирована самим Сталиным. Что это - сигнал к раскручиванию нового витка бушующей идеологической кампании.

 

Бубеннов, автор «Белой березы», в эти дни обратился прямо к Сталину по поводу романа Гроссмана. Он послал ему свой огромный донос. И по указанию Сталина этот донос в форме статьи Бубеннова «О романе В. Гроссмана “За правое дело”» был напечатан в «Правде» 13 февраля 1953 года.

После этого «дело Гроссмана» стало расти, как «дело врачей». За роман снимали с работы, подлецы провоцировали разговоры о нем, ловили каждое неосторожное слово, чтобы передать и растоптать. По всем газетам и журналам прокатилась волна испепеленных ненавистью статей, по всем редакциям и издательствам - серия собраний с поношениями и проработками.

Роман был назван диверсией...[15]

 

В «деле Гроссмана», обозначившем новый виток антисемитской кампании, Бубеннову была отведена та же роль, какая в начале этой кампании выпала Лидии Тимашук, донос которой на профессоров Егорова и Виноградова Сталин использовал для того, чтобы раскрутить дело «убийц в белых халатах».

7

Одна из самых характерных, сразу бросающихся в глаза особенностей разбираемой статьи - принципиальное недоверие ее авторов к свидетельствам современников:

 

Некоторые современники утверждали, что Бубеннов обратился к Сталину лично, а затем уж статья попала в «Правду».

Однако такое маловероятно. На Бубеннова не похоже. По рангу не полагалось ему к Сталину лично обращаться, выступая против своего прямого начальника, к тому же ценимого Сталиным. Теоретически - мог. Не было формальных препятствий. А практически - слишком рискованный поступок (с. 171).

 

Это очень типичный, можно сказать, постоянно, на протяжении всей статьи действующий их способ обращения с фактами.

Если факт не укладывается в их «концепцию», они его игнорируют, или ставят под сомнение, или каким-либо другим манером стараются снизить значение этого факта.

Например, вот так:

 

С. Липкин <...> утверждал, что это он посоветовал Гроссману спрятать копию или копии. Зная содержание романа и основываясь на жизненном опыте, предупредил старого друга о грозящей опасности.

Но воспомнания Липкина, скажем так, художественная литература. Потому действия и догадки героя мотивируются там, опять же, художественно (с. 177).

 

Отрывок из воспоминаний Липкина, на который тут ссылаются авторы, я уже приводил на этих страницах, и возвращаться к нему, доказывая, что никакая это не «художественная литература», а надежный, вполне достоверный документ, я не стану. Да и какие тут еще нужны доказательства, если мы теперь точно знаем, что беловой экземпляр романа был спрятан именно у Липкина.

А вот еще один пример «стилистической обработки», какой авторы разбираемой статьи подвергают хорошо известные и не вызывающие сомнений факты:

 

Существует мнение, что Сталин <...> дважды вычеркивал Гроссмана из списка предполагаемых лауреатов.

Документальных подтверждений нет, известны лишь мемуарные свидетельства. Но их не оспаривают даже весьма авторитетные исследователи. Логическое доказательство, приведенное, например, Б. Фрезинским, вполне убедительно: Гроссман два раза оставался в списках до последнего этапа, значит, кроме Сталина вычеркивать было некому.

Мемуаристы утверждают, что и причина ясна. C их точки зрения, Сталин вычеркивал Гроссмана, потому что неприязненно к нему относился.

Вполне можно согласиться, что Сталин лично вычеркивал. Но вряд ли - без объяснений. Вряд ли давал основания догадываться о личных мотивах, если они и были (с. 167-168).

 

Представление, что Сталин не мог вычеркнуть Гроссмана из списка лауреатов, не объяснив, почему он это делает, до такой степени наивно, оно в таком кричащем противоречии со всем обликом Сталина, с хорошо всем известным стилем его поведения, что тут впору только руками развести.

Вот несколько образцов этого сталинского стиля.

Проектировали строительство какого-то гигантского химкомбината. Когда проект был готов, его показали Сталину: он должен был его утвердить.

Проект был утвержден. Оставалось только окончательно определить место, где комбинат должны были строить.

Предложений было несколько, но все они сводились к тому, что разворачивать строительство надо на Волге.

Сталин сидел на стуле, а у ног его расстелили географическую карту.

Выслушав доклад, Сталин выбросил вперед левую ногу и сказал:

- Туда.

Обсуждение на этом закончилось: больше вождь не произнес ни единого слова.

Общий смысл его указания был ясен: строительство комбината следовало перенести дальше - на восток. Но куда именно? На какое расстояние от первоначально намечавшегося места?

Задать этот вопрос Сталину никто не осмелился: он не любил лишних вопросов. И тогда, посовещавшись, руководители проекта приняли такое решение: осторожно, каким-нибудь окольным путем выяснить (у Поскребышева, Власика или еще кого-нибудь из приближенных вождя), какая длина шага у товарища Сталина.

Получив искомый ответ, они определили (приблизительно, конечно) новое местоположение проектируемого объекта. И только после этого осмелились представить свои уточненные предложения Хозяину.

Не могу не вспомнить тут еще такой, совсем уже классический эпизод.

Когда Сталин утверждал проект здания гостиницы «Москва», вместо того, чтобы выбрать из двух предлагаемых архитекторами вариантов фасада какой-нибудь один, он, не разобравшись, подписал оба чертежа. Страх, сковавший всех, кто представлял этот проект, был таков, что никто из них не посмел даже в самой деликатной форме намекнуть Хозяину на его ошибку. И гостиница с двумя разными фасадами десятки лет так и стояла в самом центре нашей столицы - как памятник тому неизбывному страху.

Ну, а уж о списках кандидатов в лауреаты Сталинской премии и говорить нечего.

Когда эта премия была присуждена Виктору Некрасову, Всеволод Вишневский (он был редактором журнала «Знамя», где печаталась удостоенная премии некрасовская повесть), прочитав в «Правде» список объявленных лауреатов и с изумлением обнаружив там Некрасова, сказал Виктору Платоновичу:

- Вчера твоей фамилии в списке не было. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит? Вписать ее мог ТОЛЬКО ОДИН ЧЕЛОВЕК.

Повесть Некрасова «В окопах Сталинграда» критикой была встречена в штыки, и, вписывая имя автора в список лауреатов, Сталину, казалось бы, в этом случае был прямой резон объяснить, почему он решил оценить ее иначе. Но ему и в голову не пришло пробурчать хоть что-нибудь на эту тему. Зачем? Ведь это была ЕГО премия. Кого хотел - вписывал, кого хотел - вычеркивал.

8

В 1991 году я оказался в Америке.

Это была заря нашей так называемой перестройки, и интерес к тому, что у нас происходит, на Западе был большой. Поэтому меня то и дело приглашали на самые разные мероприятия, хоть каким-то боком связанные с неожиданным крахом недавно еще всесильной «Империи Зла».

Так я оказался на научной конференции, посвященной проблемам Восточной Европы.

Участниками той конференции были американские ученые, профессора - историки, экономисты, политологи, советологи... Но каким-то образом среди выступавших оказался румынский поэт. И его выступление там было (так, во всяком случае, мне показалось) самым ярким, самым информативным, самым питательным.

Когда был объявлен перерыв на обед и все участники конференции расселись за большим круглым столом, готовясь заморить червячка, я спросил у сидящей рядом со мной американской профессорши, не знает ли она, почему участвовать в этом собрании ученых пригласили поэта.

Ее ответ на этот мой вопрос меня поразил.

- Потому, - сказала она, - что были деньги.

- И никаких других причин не было? - не без иронии поинтересовался я.

- Нет, - простодушно призналась она.

- Как же так? Ведь он же, единственный из всех здесь присутствующих, живой свидетель, испытавший то, что они тут обсуждают, на собственной шкуре.

При слове «свидетель» прислушивавшиеся к нашему разговору американские профессора возбудились. Не может быть, - дружно заговорили они, - ничего более ненадежного и даже опасного для их науки, чем высказывания живых свидетелей. Никаким свидетелям настоящие ученые не должны, не имеют права верить.

- Как же так? - изумился я. - Представьте себе, что вы - вулканологи. И вот у вас появилась возможность поговорить с человеком, только что вылезшим из кратера вулкана. Неужели вы не захотите ею воспользоваться?

- Ни в коем случае! - в один голос отвечали они. - Это основа основ настоящей науки. Никаким свидетелям доверять нельзя: так ведь можно потерять главное достоинство ученого: объективность.

Слова «доверять» - «не доверять», постоянно мелькавшие в том нашем споре, напомнили мне тогда строки Бориса Слуцкого из его знаменитого стихотворения «Баня»:

 

Там ордена сдают вахтерам,

Зато приносят в мыльный зал

Рубцы и шрамы - те, которым

Я лично больше б доверял...

 

Американским профессорам я, понятное дело, цитировать их не стал: слишком долго пришлось бы объяснять причудливый ход этой моей ассоциации. Да и было бы это, выражаясь привычным им языком, неполиткорректно.

Но нашим, отечественным, не постесняюсь сказать, что рубцам, шрамам и ожогам тех, кому случилось побывать и даже пожить в кратере вулкана, я лично больше б доверял, чем «орденам» (докторским диссертациям, ученым степеням и званиям) тех, кто о свойствах этого вулкана знает только то, что ему о них говорит их наука.

Поэтому я настоятельно советую им читать мемуары.

Конечно, не всем и не всяким мемуарам можно доверять. Но, читая их, получаешь все-таки некоторый шанс вдохнуть воздух давно минувшей эпохи, почувствовать ее атмосферу, в которой, как говорит Ходасевич, «лучи преломлялись как-то особенно, по-своему - и предметы являлись в иных очертаниях».

 

 

 

 

С Н О С К И

[1] Вопросы литературы. 2010. № 6. С. 182. Далее ссылки на эту статью см. в тексте.

 

[2] Сарнов Б. Капля крови, взятая на анализ // Вопросы литературы. 2011. № 5. С. 55-56.

 

[3] Кабанов Вячеслав. Записки дилетанта. М.: Материк, 2000. С. 393.

 

[4] Рукою автора. Интервью по срочному поводу // Литературная газета. 1988. 14 декабря. С. 3.

 

[5] Рукою автора. Интервью по срочному поводу.

 

[6] Кабанов Вячеслав. Указ. соч. С. 395.

 

[7] Кабанов Вячеслав. Указ. соч. С. 395-396.

 

[8] Липкин Семен. Жизнь и судьба Василия Гроссмана // Берзер Анна. Прощание. М.: Книга, 1990. С. 119.

 

[9] Гроссман Василий. Жизнь и судьба. Роман. 2-е изд., осуществленное по авторской рукописи. М.: Книжная палата, 1990. От издательства. С. 13-14.

 

[10] Ходасевич Владислав. Литературные статьи и воспоминания. Н.-Й.: Изд. им. Чехова, 1954. С. 153.

 

[11] Культура и власть от Сталина до Горбачева. Аппарат ЦК КПСС и культура 1958-1964. Документы. М.: РОССПЭН, 2005. С. 437.

[12] Там же. С. 428.

 

[13] Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917 - 1953. М.: Международный фонд «Демократия», 2002. С. 535.

 

[14] Шакмагонов Ф. Бремя «Тихого Дона» // Молодая гвардия. 1997. № 5. С. 63.

 

[15] Берзер Анна. Прощание. С. 185-186.

 

Версия для печати