Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2012, 5

Близкое прошлое

Беседу вел журнал «Вопросы литературы»

 

В творческой мастерской

Аза ТАХО-ГОДИ

БЛИЗКОЕ ПРОШЛОЕ

Беседу вел журнал “Вопросы литературы”

Аза Алибековна Тахо-Годи - филолог-классик, доктор филологических наук, профессор, переводчик и комментатор ряда древнегреческих текстов. Окончила Московский педагогический институт им. В. И. Ленина; в 1949 году была изгнана из аспирантуры (кафедра классической филологии) как дочь врага народа, в том же году защитила кандидатскую диссертацию “Поэтические тропы Гомера и их социальный смысл” в Московском государственном университете. Автор более 300 научных работ, в том числе монографий: “Греческая мифология” (1989), “Платон” и “Аристотель” (в соавторстве с А. Ф. Лосевым, 1993); автор биографии А. Ф. Лосева в серии “ЖЗЛ” (2007).

- Аза Алибековна, в Ваших недавно вышедших в серии “Близкое прошлое” мемуарах “Жизнь и судьба” Вы с любовью рассказываете о своем детстве и детском чтении. Не могли бы Вы поделиться этими воспоминаниями и с читателями нашего журнала?

- Мой отец, Алибек Тахо-Годи, идеалист, революционер-романтик, мечтатель о счастливой жизни маленького народа страны гор, в 1929 году переехал из родного Дагестана в Москву. До революции он здесь учился на юридическом факультете Московского университета. Теперь, в 30-е годы, стал заместителем заведующего отделом школ и учебных заведений ЦК ВКП (б) и заведующим сектором начальных и средних школ ЦК ВКП (б). Когда в 1937 году отца арестовали, эти должности нам, его детям, только мешали. Никуда не принимали, ни в какие высшие учебные заведения. Поселились мы, приехав в Москву, на 3-й Звенигородской, в доме № 5, на пятом, последнем этаже.

У нас в детской был книжный шкаф. У меня была бóльшая половина, потому что старший брат Хаджи-Мурат уже чаще обращался к книгам из отцовской библиотеки. Я тоже туда заглядывала. Зачитывалась “Сборником сведений о кавказских горцах” - серией, известной всем историкам Кавказа. Однажды залезла в Спинозу и удивилась, что там какие-то теоремы. А на полках, ближе к потолку, обнаружила издания “Красного архива”: книжки о царской семье, их ссылке в Тобольск (с фотографиями), о доме Ипатьева, да еще замечательная переписка на английском языке императорской четы - Николая и Александры. Английский я уже знала и читала с замиранием сердца. Меня мучил вопрос: почему все исчезло, зачем революция, куда делись принцы и принцессы? Судя по роману Альфонса Доде, даже в какой-то условной Албании в XIX веке был переворот и королевскую семью изгнали. Я читала с большим интересом о бедном больном мальчике-наследнике в романе Доде “Les rois en exil” (“Короли в изгнании”). Виктор Гюго с его “Девяносто третьим годом” и “Повесть о двух городах” Диккенса мне уже были известны. Чтобы глубже разобраться, брала из отцовской библиотеки книги о Великой Французской революции - страшные страницы. Мне жаль поэта Андре Шенье, я на стороне Шарлоты Корде, убившей Марата, глубоко переживаю судьбы королевской семьи и наследника, отданного сапожнику...

- А когда Вы научились читать?

- Я читаю с трех лет. Ясно помню, как, сидя на сундуке, держит в руках книжку моя няня. На книжке написано “Принц и нищий”, 1925 год, и картинка: над связанным мальчиком какой-то злодей занес нож. Потом я упросила маму, Нину Петровну Семенову, отдать меня в школу. Конечно, никто бы меня не взял, этакую малолетку, но приняли из-за отца. Мама, приводя меня в класс, не уходила - присаживалась неподалеку, наблюдала. Я все время с восторгом поднимала руки - не одну, а две, хотела на все одна ответить за всех, пересказывать за всех, читать стихи. Кончилось тем, что по ночам я начала бредить школой, и мама забрала меня оттуда: вредно для здоровья малютки и непедагогично.

- С каких книг началось Ваше чтение в детстве?

- Мое детское чтение началось с книжек так называемой Bibliotheque rose, трогательных романов madame de Segure (урожденной графини Ростопчиной), с журналов “Светлячок”, “Задушевное слово”, “Гулливера”, сказок Андерсена и Гауфа, “Робинзона” (английского и швейцарского, был такой). Одной из любимых была книга “Робин Гуд” Эскорта Линна - собрание всех историй о Робин Гуде. Мир природы открывался через Сетона Томпсона. Помню, как увлеченно строили вигвамы по томпсоновским “Маленьким индейцам”. Читалась и “Хижина дяди Тома” Г. Бичер-Стоу, и Марк Твен, и “Песнь о Гайавате”. Захватывали приключения юных буров из Трансвааля наряду с “Леди Джен, или Голубой цаплей” Сесиль Джемисон или “Маленькими женщинами” Луизы Олкотт. Вся серия приключений: неизменные Жюль Верн, Майн Рид, Луи Буссенар, Фенимор Купер, Луи Жакомо, Конан Дойль с Шерлоком Холмсом. И, конечно, бессмертный Дюма. С одним из его романов вышел забавный казус. У нас дома не было его знаменитого “Графа Монтекристо”. Мама умолила своего брата, Леонида Петровича Семенова, прислать из Владикавказа для прочтения два драгоценных тома. Затем книгу попросила под страшной клятвой наша приятельница, Ксения Александровна Самурская, а потом книга исчезла - видимо, кто-то еще взял с клятвой ее почитать... Мы все тяжело переживали эту драму. Как оправдывалась мама перед братом-профессором, не представляю.

- Вы уже в детстве читали на разных языках. Кто Вас учил и нравились ли Вам эти занятия?

- Французскому языку меня учила мадам Жозефина. Помню ее с благодарностью всю жизнь. Мы с мадам очень дружили, читали, разговаривали, гуляли, часто сидели на берегу Москвы-реки с книгами, в парке. Иной раз переводили рассказ Тургенева на французский язык, а для развлечения читали по-английски “Остров сокровищ” Стивенсона, пока меня не наставил по-настоящему мой двоюродный брат, англоман Юрий Семенов, сын маминого брата Всеволода Петровича. Он подарил мне первый учебник английского языка для тренировки речи. Автор носил странную фамилию Нурок. Очень скучная, но полезная книга. Юрий был старше, поступил в открывшийся ИФЛИ (Институт философии, литературы, истории), о котором я только могла мечтать. Однажды подарил мне “Искушение святого Антония” и “Воспитание чувств” Флобера.

Когда я стала постарше, мы вместе с мадам Жозефиной перечитали массу книг: романы Гектора Мало, Альфонса Доде, Флобера, Гюго, Теофиля Готье, французов XVII века - Корнеля и Расина, поэтов, особенно так называемых парнасцев - Леконта де Лиля, Франсуа Коппе, Эредиа и др. Чтение очень серьезное. Мама поощряла эти занятия, покупала французские и английские книги с золотыми обрезами, в роскошных переплетах. И Вальтера Скотта я читала впервые по-французски. Это был знаменитый “Роб Рой”. В июне 1937-го, когда арестовали отца, я на даче читала по-французски письма мадам де Севинье к дочери и “Федру” Расина. Мадам Жозефина сделала мне бесценный подарок - подарила Ветхий Завет и Евангелие на французском языке, мельчайший шрифт, тончайшая бумага с золотым обрезом. Там я впервые прочла по-французски молитву “Отче наш”. Тогда я записала в своем дневнике простые, но знаменательные слова: “Хочу учить “Отче наш””. Русского текста этой главной молитвы достать мне было неоткуда - я ведь жила в стране пятилеток безбожия. Помогла мне любовь к чтению. Забираясь в очередной раз в шкаф с отцовскими книгами, я наткнулась на собрание сочинений Генриха Гейне. Открыла его юношескую пьесу “Вальтер Радклифф”, заинтересовавшую меня романтической историей семейства разбойников. Один из них под конец вдруг обращается к Богу, произносит молитву Господню, всю полностью - я сверила по французскому тексту. Так я нашла то, что искала. Да здравствует чтение знаменитых писателей! И спасибо отцу - он любил Гейне, хотя тот часто уж очень ироничный и даже ехидный.

- А родители часто дарили Вам книги?

- Родители замечательно умели выбирать подарки и обязательно прекрасные книги. Но это не значит, что нас все время баловали и никогда не наказывали. Правда, папа поступал внешне самым безобидным образом с проказниками. Сиди тихо около письменного стола на стуле, не болтая ногами, ничем не занимаясь. Скука страшная. Спасти могли только слова: “Папа, прости, я больше не буду”. Тогда - поцелуй в лоб и ты свободен. Признаться, очень действенное средство.

- Были ли книги, которые родители Вам запрещали читать?

- Принципиальной установкой родителей был запрет на Чарскую. Приходилось брать у подруг. Давали на день, на два почитать. Захватывали истории из жизни институток, благородных девиц и благородных родителей. Я отказывалась идти в школу, чтобы проглотить “Княжну Джаваху”, или “Вторую Нину”, или “Люду Влассовскую”. Маме ничего не оставалось, как терпеть такое увлечение да еще писать записку в школу о якобы уважительной причине моего пропуска.

Мама, вспоминая собственные детство и юность, не раз сетовала, что негде купить книг Френсис Бернетт - ее полные сострадания, добрые и благородные книги внушают читателю жизненный оптимизм. Подруги по школе как-то дали на время “Волшебный сад” и “Маленькую принцессу”. А вот “Маленького лорда Фаунтлероя” однажды принес и подарил отец. И не только подарил, но сам в присутствии мамы по вечерам читал ее нам вслух. Полный восторг! Отец, сидя в кресле, а мы рядом, кто на скамеечке, кто на ковре, и слушаем не отрываясь. Потом из разговоров родителей поняла, что эту книгу обсуждали специалисты из отдела средних школ на предмет того, стоит ли книгу о графах, лордах и американской демократии переиздавать для советских школьников. Как теперь мне кажется, решение пришло отрицательное - не пускать. Так что мы, дети, случайно оказались ее обладателями.

- А какие книги Вас особенно привлекали в юности?

- Когда я стала старше, я стала увлекаться Эдмоном Ростаном (особенно “Сирано де Бержераком” и “Орленком”). Читала Жорж Санд - любимый роман “Мопра”. Зачитывалась “Давидом Копперфильдом”, а также О’Генри и Брет Гартом. И тут же “Сердца трех” и северная эпопея Джека Лондона. Нравились смелые герои - золотоискатели, авантюристы. Но особенно любила “Дон-Кихота”, двухтомник с иллюстрациями Гюстава Доре, подарок моей тети, Марии Тугановой.

Иной раз отец приносил книги из библиотеки ЦК. Например, он принес мне почему-то антикварный экземпляр Бомарше - конца XVIII века, на французском языке: “Севильский цирюльник”, “Женитьба Фигаро” и “Виновная мать”. Но в основном мы в эти годы “паслись” по домашним шкафам с замечательными изданиями классиков. С какой радостью открывались роскошные брокгаузовские тома Пушкина, Байрона, Шекспира, Шиллера! Мы знали их наизусть, так же, как и голубого с золотом Тургенева, зеленого с золотом Достоевского (а там ведь и “Евгения Гранде” Бальзака в переводе Федора Михайловича), кремового с золотом Гоголя. Л. Толстого в темных солидных переплетах листали без конца. А Лермонтова не только читали и учили наизусть, но даже разыгрывали в домашнем театре “Демона”. Раскрывался и небесно-голубой Есенин с прекрасными портретами под папиросной бумагой - собрание сочинений, которое поэт так и не увидел.

Среди особенно близких, которых я перечитывала и потом, уже взрослой, - писатель и академик живописи Николай Николаевич Каразин. Его книжка “С севера на юг”, повесть о семье журавлей, - настоящее сокровище, да еще с рисунками автора. Он был на военной службе в Средней Азии. Поэтому в его романах - экзотика Азии, таинственные личности, военные разведчики, соперничество с Англией на Востоке. Романы Каразина, например “Наль”, хорошо читать вместе с киплинговским “Кимом”, в котором, кстати, можно найти подтверждение пифагорейских идей о переселении душ, но в буддистском оформлении.

Важна была в этом возрасте и познавательная литература - “Жизнь животных” Брэма, “Столетие открытий” в издании Гранстрема, “История зарубежной литературы” П. Когана, “История европейской культуры” под редакцией И. Гревса и др. В те годы вдруг вспомнили и о русской истории. Было опубликовано письмо Сталина, Жданова и Кирова об изучении русской истории, вышел первый учебник, где и о князьях русских было, и об императоре Петре I. Мы держали в руках этот учебник и умилялись - оказывается, история России, да еще такая великая, и до Советской власти была!

- А Вам в эти годы не приходила мысль испытать собственные литературные силы?

- А как же! Вообще, писательская жилка присуща многим в нашей семье. Моя племянница, Елена Тахо-Годи, в 2010 году вошла в шорт-лист литературной премии “Ясная Поляна”. У моего деда - Петра Хрисанфовича Семенова - был явный писательский талант. Можете посмотреть на его портрет в словаре “Русские писатели: 1800-1917”, там есть о нем статья. В старости, когда о казаках и помину не стало, он за неимением издателей и читательской аудитории посылал мне в Москву казачьи сказки и рассказы о былых временах, вкладывал в конверты десятки страниц на тонкой бумаге. До революции в доме деда во Владикавказе его дети издавали семейный литературный журнал “Маяк”, писали для него стихи и рассказы. Но не только. Мамина старшая сестра, в замужестве Елена Петровна Жданова, печаталась в “Терских ведомостях”. У нас сохранился номер газеты за 1912 год, где опубликован ее фельетон (а по-нашему - рассказ) “Мираж”. Героиня, Маша, хочет учиться и устраивать в деревне школу, а герой, бывший бедный студент, живший на копеечные уроки, ослеплен богатым наследством, не может ответить на ее любовь - устал, не в силах строить новую жизнь, уезжает за границу, его манит мираж будущего неведомого счастья. Все в духе времени - разочарование, духовный упадок, отказ от служения людям, одиночество. Младший мамин брат, Сергей Петрович, в 1924 году издал под псевдонимом “Сергей Аргашев” сборник стихов “Парида” с предисловием Валерия Брюсова, принимал участие в изданиях кружка поэтессы Веры Меркурьевой. И другой мамин брат, Леонид Петрович Семенов, впоследствии известный кавказовед и лермонтовед, инициатор создания “Лермонтовской энциклопедии”, всю жизнь писал стихи. К сожалению, они никогда не печатались. А надо бы. Да и книги его замечательные, предреволюционные - “М. Ю. Лермонтов: Статьи и заметки” (1915) и “Лермонтов и Лев Толстой” (1916) - хорошо было бы переиздать. И просто вспомнить о нем: ведь 2011 год для него юбилейный -125 лет со дня рождения...

Ну, вот и я однажды подумала: почему я все время должна читать, почему бы мне самой не стать издательницей и писательницей? Решила основать журнал, пусть и скромный, под названием “Стрекоза” - с повестями, рисунками, даже с рекламными объявлениями. Издавался он раз в месяц. Отец одобрял этот замысел, иной раз даже просматривал мое тщедушное детище, которое иссякло само собой на пятом номере - уж очень надоело сочинять все самой.

Однако на этом моя писательская деятельность не остановилась. Я завела себе разные тетради. Для дневников - одна. Во второй, красной, писала стихи, в основном переписывая из Пушкина, Лермонтова, Жуковского, Баратынского, Бенедиктова, Фета, Фофанова, Мея, Апухтина, Случевского, О. Чуминой, просто выбранные из романов Лидии Чарской. Здесь же строки из “Потонувшего колокола” Гауптмана. Тогда в этой пьесе меня интересовала только очаровательная фея Раутенделейн: “Не знаю, откуда и выросла где я, не знаю, я девочка иль фея лесная...”. Третья тетрадь в бежевой обложке предназначалась только для моих французских стихов. В некоторых я повествовала, что у меня прелестная маленькая сестренка, “ma petite soeur a une bon coeur”, - речь шла о моей младшей сестре Миночке, Муминат Алибековне Тахо-Годи, потом она выросла и стала специалистом по французской литературе. В стихах непременно опять феи, некая королева Розамунда, любительница цветов, из которых эльфы сплетают венки. В 40-е годы я заполнила пустые поля этой тетрадки выписками из любимого тогда Райнера Марии Рильке на немецком языке. Сказалась детская привычка!..

Была и проза. Она писалась в голубой тетради. Например, повесть о несчастной девочке под названием “Крошка Телла”. Полное имя героини - Диелетта. Откуда я выбрала его - не помню. Каждая глава имела название, как в хороших детских книгах. Например: глава I - “Цирк”, глава IV - “В Руане”, глава VI - “Уход из Парижа. В лесу. Погибла”. Конечно, не обошлось без тайн, убийств и добровольной смерти Теллы, прыгнувшей в Сену. Хотя я любила книги с хорошими концами, но сама создавала “жестокую прозу”. Таков и конец повести, очень трогательный: “Волны Сены скрыли навсегда такую маленькую много страдавшую душу. Небосклон, как бисером, был вышит звездами и отражался в черной воде, как в зеркале. Кто знал, что крошка Телла найдет здесь покой”.

Были у меня с сочинениями и другие тетради, но при аресте отца в 1937 году весь мой детский архив изъяли. С тех пор я дневников не вела.

- А Вы не пробовали иллюстрировать свои сочинения?

- Пыталась, и не раз. Никаких способностей у меня к рисованию, правда, не было - все у меня выходили на одно лицо. Но я иллюстрировала прочитанные книги: бал из “Евгения Онегина”, Мария Стюарт в тюрьме, Демон и Тамара в монастыре, институтки в пелеринах и передниках, картинки к книге Чарской “Вторая Нина”, к “Орлеанской деве” Шиллера. Тут и Миледи из “Трех мушкетеров”, и героиня романа Теофиля Готье “Капитан Фракасс”, цыганка из “Ледяного дома” Лажечникова. Не знаю, стоило ли тратить время на такие художества. А когда рисовала, все они представлялись красавицами. Вот что такое детское воображение в 11 или 12 лет.

- Был ли у Вас любимый поэт в это время?

- Моим идеалом в те годы был лорд Байрон. Не столько его творчество, сколько его удивительная биография. Я ему посвящала стихи. Теперь смешно и грустно читать строки, которые я писала чуть ли не четырнадцатилетней школьницей: “На Грецию упал твой взгляд / Рожден ты лордом, был великим, / А умер, как простой солдат”. Или еще: “Я знаю тебя, ты мой идеал / В жизни мне путеводной звездой / Будешь светить, как волшебный кристалл / Из грустной, как сон, темноты ночной”. Производили на меня огромное впечатление и стихи Жаклины Паскаль, постригшейся в монастырь Пор-Рояль. Я считала, что мир потерял большую поэтессу. В 1936 году я увлекалась Блоком (“Незнакомка”, “Роза и крест”) и Брюсовым - любимые романтические мотивы находила в его поэме “Исполненное обещание”, где рыцарь влюблен в жену старого барона: она умирает в темнице, а возлюбленный - в лесу.

Как видите, современной советской литературы в мире моего детства нет. Или она так плоха, что ее родители просто игнорируют, или ее нет для моего возраста. Правда, горьковский роман “Мать” нас буквально заставляли читать в школе.

- Вы бы не могли рассказать какие-нибудь забавные эпизоды, связанные с детским чтением?

- Немало. Например, читали и не понимали, почему в романах Дюма стоят какие-то непонятные сокращения “г-жа”, “г-н”. И когда мы с братом разыгрывали “Трех мушкетеров”, то называли друг друга г-жа Бонасье и г-н д’Артаньян. Мы читаем уже “Войну и мир” Толстого, где полностью напечатаны “госпожа” и “господин”, но не приходит на ум соотнести это с сокращениями в издании Дюма. Увлекались Козьмой Прутковым, но никак не могли понять, почему Прутков числится чиновником по какой-то Пробирной Палатке. Что же они там делают, опыты, что ли, химические производят с пробирками?.. Помню, как с удовольствием прочитала книгу китайского писателя Дэн-Ши-Хуа. Он приехал в СССР, увлеченный социализмом. Книга была о его детстве. И я выучила песенку о том, как прилетает первая пара гусей и вторая пара гусей. Завораживало необычное звучание слов:

Ир ды о Гапо пудзы

Эр ды о Ю чжао фань

Фю най Яо цзы сьяхо

Фи най Шуэй я тань

Тье гапо

До сих пор помню, а перевод забыла. Говорится о том, как бабушка и дедушка любят гусиные яички. Относительно недавно я решила прочитать эти стихи знакомому китайцу, но он ничего не понял. Тогда я приблизительно рассказала о ее содержании, и он прочел мне ее так, что я не узнала ни одного звука. Ведь в китайском языке огромна роль интонации. Так что выученную в детстве китайскую песенку я могу демонстрировать только русским.

- А сами Вы писали что-нибудь для детей?

- Для детей я специально ничего не писала, ведь я не литератор, а филолог-классик. Но для юношества мы с Алексеем Федоровичем Лосевым написали вместе две книжки, вышедшие в свое время в издательстве “Детская литература”, - о Платоне и Аристотеле. Делала я и специально адаптированное для юного читателя издание гомеровского эпоса.

- А какие детские книги Вы бы сейчас захотели перечитать или порекомендовать для детей?

- С удовольствием читаю и перечитываю Бернетт. Я о ней и ее книгах Вам уже говорила. Ее бы и порекомендовала.

Версия для печати