Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2012, 4

Фабула о колдуне-предателе

Публикация и вступительная статья Б. Орехова, С. Шаулова

Филология в лицах

 

О РОМЭНЕ НАЗИРОВЕ

Р. Г. Назиров (1934-2004) - признанный исследователь творчества Ф. Достоевского, автор ряда ставших классическими статей, посвященных А. Чехову, глубокий исследователь фольклора и мифологии[1], одним из первых открывший обсуждение популярной ныне темы “петербургской легенды”[2].

Так может выглядеть краткая справка о Ромэне Гафановиче. Однако для людей, знавших его лично и близко знакомых с его научным творчеством, ясна ее фатальная недостаточность. Дело не в том, что обаяние его личности неизменно влияло на восприятие его литературоведческих трудов, а в том, что масштаб его исследований в такой справке не описан даже наполовину.

Р. Назиров родился 4 февраля 1934 года в Харькове, куда его мать, Эсфирь Исааковна Волович, сама бывшая родом из украинского города с литературным названием Миргород, уехала рожать своего первого ребенка, потому что в селе в Кигинском районе на севере Башкирии, где она жила вместе с мужем Гафаном Шамгуновичем Назировым, не было даже водопровода, не говоря уже о такой роскоши, как роддом. Мать вместе с ребенком почти сразу вернулись в Башкирию, где Г. Назиров быстро делал партийную карьеру, резко прервавшуюся в 1938 году арестом и расстрелом по приговору “тройки” (реабилитирован в 1957).

В автобиографии, потребовавшейся для получения гранта на поездку в Колумбийский университет в 1998 году, Р. Назиров напишет: “Воспитан я (и моя сестра) матерью, которая была освобождена из тюрьмы после мартовского пленума ЦК 1938 года (смещение Ежова). Всю жизнь я провел среди книг. В молодости вел несколько богемный образ жизни, но продолжал читать, а также выступал в местной печати со статьями о литературе и искусстве”. На самом деле тематический спектр был шире и включал все, что требовалось от газетчика: репортажи с производства, политические обзоры, очерки о нравах: в июне 1958 года Назиров поступает на работу в уфимскую газету “Ленинец”. Но предпочтение отдает, действительно, культуре и искусству. Позже, став доцентом университета и избавившись от газетной текучки, Назиров продолжал писать рецензии на кинофильмы и спектакли гастролирующих театров. Сейчас большая часть этих текстов собрана в отдельной книге[3].

Между окончанием историко-филологического факультета Башкирского государственного педагогического института им. К. А. Тимирязева в 1957 году и работой в “Ленинце” Р. Назиров год прослужил учителем в селе Бишкаин Аургазинского района Башкирии. Это позволяет увидеть в персонаже его рассказа “Грубая ошибка”[4], молодом сельском педагоге Крутолобове, автобиографические черты. И хотя появление художественного произведения Назирова в печати - случай редчайший, по всей видимости, будущий профессор Башкирского университета поначалу видел себя именно писателем. В архиве ученого сохранилось внушительное число рукописей с опытами в разных жанрах, от романа до лирического стихотворения, которые начинают систематически публиковаться только сейчас[5]. В той мере, в какой эти рукописи можно датировать, они относятся к 1950-1960-м годам.

Это было время сравнительно невысокой научной активности Р. Назирова, когда им опубликовано всего четыре статьи. При внимательном знакомстве с рукописями становится понятно, почему. Над прозой литературовед трудился с тем тщанием, которое позже стало известно ученикам по отточенности его научных текстов. Все, что однажды выходило из-под пера, много раз переписывалось набело, иногда со значительными исправлениями. Число сохранившихся редакций и вариантов одного текста редко меньше двух. Более того, маргиналии свидетельствуют, что отношения автора с самим собой и создаваемыми им произведениями были крайне эмоционально насыщенными и драматичными. Вот оценка, данная Назировым своему тексту (вероятнее всего, рассказу “Блестящий студент”) по прошествии времени:

Образы - примитивы. Грубое упрощение. Следствия несоразмерно велики в сравнении с породившими их причинами. Неоправданные повороты, вывихи, скачки. Это результат мальчишеской склонности к мелодраме, бутафорским громам и нарочитым контрастам (вообще контрасты - основа искусства, но нужны контрасты по существу, а не внешние контрасты). Как говорит Мамонт-Дальский в романе А. Толстого, “Щенки НЕ МОГУТ без эффектов”. Гуманистическая идея. Стройная композиция. Плавное нарастание сюжета, без дешевых эффектов.

 

О напряженном внутреннем диалогизме свидетельствует не только эмоциональность и бескомпромиссность таких маргиналий, но и их своеобразный жанр, сочетающий дидактизм напутствий с аутотренигом: “По-настоящему как надо писать? Со свободной душой, не ставя себе задач. Единственная допустимая задача - оригинальное, яркое, незатертое слово. Писать занимательно, увлекательно, живо, весело... Писание - труд, но веселый. Играть надо”.

По стилю это большей частью типичная оттепельная литература с комбайнерскими буднями, инициативными ребятами комсомольского актива и другими знаками повседневной истории советского общества. Есть, однако, и отдельные образцы интересной лирической прозы и психологических экспериментов. Но по качеству и оригинальности эти опыты значительно уступают его же литературоведческим работам.

С начала 1970-х годов Р. Назиров теряет интерес к творчеству и посвящает себя литературоведению. Об этом говорят и косвенные свидетельства современников, и растущий библиографический список ученого, и относящиеся к этому периоду архивные рукописи. С тем же усердием, с которым ранее создавались повести и рассказы, переписываются и отделываются черновики статей. Но для окружающих этот перелом, скорее всего, прошел незаметно. Назиров всегда был скрытен, и его истинная интеллектуальная жизнь была недоступна для наблюдения даже близким.

Окончательному превращению Назирова в литературоведа предшествовали годы аспирантуры на кафедре русской литературы в МГУ (1962-1965), зачисление на работу в Башкирский государственный университет и защита кандидатской диссертации на тему “Социальная и этическая проблематика произведений Ф. М. Достоевского 1859-1866 годов” под руководством А. Соколова (1966). Но только с начала 1970-х годов, одновременно приобретая довольно оригинальные для советского литературоведа методологическую платформу и стиль, Назиров, как об этом свидетельствует архив, избавляется от большей части сомнений относительно своего призвания и быстро создает несколько значительных работ по истории русской литературы. Однако лишь малая их доля появляется в печати.

Назиров не был равнодушен к публикации своих трудов, скорее, он не любил их публиковать. При жизни его библиография не достигла и 80 названий[6]. Даже по советским временам совсем немного, а уж сейчас, когда иной аспирант, выходя на защиту, представляет совету 20-30 публикаций, это может показаться чудачеством. Коллеги и ученики говорили о требовательности и самодисциплине ученого. Это правда, но не вся правда. К примеру, такая версия никак не объясняет, почему Назиров не издал свою докторскую диссертацию “Традиции Пушкина и Гоголя в русской прозе. Сравнительная история фабул”. Она была написана в 1970-х, но защищена только в 1995 году в виде научного доклада. Доклад републикован лишь в конце 2010 года, но задолго до этого приобрел (спасибо Интернету!) немалую известность и - по крайней мере, в среде достоевсковедов - активно (на взгляд учеников, впрочем, недостаточно) используется. Полностью диссертация до сих пор не опубликована. А ведь именно ее в многочисленных заметках и набросках Назиров последовательно называет своей “главной работой”.

Диссертация - далеко не единственный назировский текст, требующий публикации. Архив ученого насчитывает сотни папок и пачек с материалами, к которым при жизни он никого не допускал. Конечно, там много черновых и рабочих записей и заметок разного объема и значения, много вырезок и реферативных материалов “для собственного пользования”, но много и такого, что не было заметно по его печатным трудам.

Первое же знакомство с назировским архивом существенно изменяет сложившееся у коллег и учеников представление об ученом. Дело даже не в том, что круг тем, которые Назиров целенаправленно разрабатывал, внезапно расширяется, в конце концов, легендарная эрудиция Ромэна Гафановича позволяла предположить подлинный размах его интересов. При жизни Назиров в печати проявлял себя как исследователь творчества Достоевского, исследователь фольклора и мифологии, опубликовал несколько солидных, но эпизодических статей по Чехову. Эти труды неизменно были значительны, но существовали как бы в разных пространствах, общность методологии и стиля не становилась общностью концептуальной.

Теперь можно сказать, что у этой разрозненности только одна причина - печальная издательская судьба исследовательских достижений Назирова. По каким-то своеобычным психологическим причинам большая часть созданного им была написана “в стол”, что и привело к неполному, по сути, ущербному восприятию его наследия.

Работая в его архиве, мы столкнулись с “новым” Назировым, одновременно и похожим, и не похожим на знакомого нам. Нарисовалась фигура гораздо более многогранная, сложная и - целостная. Фольклорно-мифологические штудии, статьи и монографии по истории русской литературы, исторические эссе и художественная проза - все это представляется (может быть, пока не в логическом, а интуитивном осмыслении) единой, прочной, хотя местами противоречивой системой творческого отражения личности в слове.

Архив многое проясняет. К примеру, точнее вырисовываются вехи научной биографии Назирова. Ядро этого процесса - мысль о Достоевском. Именно с нее начинается научный путь Ромэна Гафановича в ранних 60-х. Первое крупное достижение на этом пути - монография о романе “Игрок”, законченная, судя по авторской датировке, в 1962 году, а значит, одна из первых монографий об этом романе (как и вообще о Достоевском - после довольного долгого перерыва). Видно, что начинал Ромэн Гафанович со вполне адекватной тому времени методологической базы. Первая монография представляет собой крепко сбитое социоисторическое исследование романа, кое в чем не потерявшее своего значения по сей день. Ее текст не опубликован.

Следующий важный рубеж - упоминавшаяся кандидатская диссертация Назирова, чрезвычайно обстоятельное и, безусловно, сохраняющее свою актуальность для достоевсковедения исследование.

Затем следует обширный курс лекций “Достоевский: эстетика и поэтика”. Судя по характеру машинописи, он создавался довольно долго, но готов был уже к середине 1970-х годов, а возможно, и раньше. Интересен курс тем, что представляет собой, по сути, самое полное описание назировского прочтения Достоевского. Может быть, менее глубокое, чем вышедшая в 1982 году в Саратове монография “Творческие принципы Достоевского”, но зато более систематическое. Под названием “Реализм Достоевского” была напечатана в свое время только программа этого курса. Часть его стала источником, “корнем”, из которого к началу 1980-х выросла упоминавшаяся единственная опубликованная монография Назирова.

В 1970-е годы круг научных интересов ученого расширяется: в его архиве присутствуют рабочие заметки, отрывки и даже полноценные статьи практически по всем русским классикам. Меняется методология - в круг его интересов и раньше входила формальная школа и структурализм, понимаемые как единый вектор науки. Но теперь он создает своеобразный синтез новейших на тот момент методологических подходов и своего “старого” метода. В уже цитировавшейся автобиографии Назиров утверждает: “...главные мои ориентиры в науке - Александр Веселовский, Юрий Тынянов и Юрий Лотман”.

Однако архив дает материалы для уточнения этих ориентиров. Так, в русском формализме Назирова, судя по его же неопубликованному очерку истории формальной школы, интересует не только Тынянов, но и Шкловский (может быть, это проливает свет на происхождение стиля Назирова-литературоведа). Любая литературоведческая школа включается им в культурно-философский контекст, в котором центральными становятся иногда “неожиданные” для литературоведа советской поры фигуры (Б. Кроче, к примеру). Словом, теоретическая мысль Назирова оригинальна, не осмыслена пока даже в первом приближении и, несомненно, требует специальной публикаторской и комментаторской работы.

Одновременно с выработкой новой методологии для Назирова начинается новый виток ученого интереса к Достоевскому. На этом этапе писатель мыслится уже как своего рода “дверь” в большое время русской литературы.

Тогда же возникает замысел и главного труда, будущей докторской диссертации. Сама ее структура - анализ взаимоотношений пушкинской и гоголевской традиций в новом, тогда неожиданном (да и сейчас вполне “свежем”) аспекте, - как нам кажется, “запрограммирована” Достоевским.

Подробно описать воплотившуюся в ней концепцию в рамках настоящих заметок невозможно. Анализ и комментарий пяти пушкинских[7] и пяти гоголевских[8] сюжетов с их продолжениями и отражениями в русской прозе, по сути, продолжает сравнительную поэтику сюжетов. Диссертация Назирова посвящена только повествовательным текстам, но последовательное применение ее принципов ко всему массиву русской литературы вполне может привести к формированию новой историко-литературной парадигмы.

В архиве сохранились конспективные стенограммы обсуждений законченного текста работы, состоявшихся в Уфе и в ЛГУ в начале 1980-х годов. В целом отзывы о диссертации были положительные, но защищена тогда она так и не была. Для биографа тут начинаются сложности. Разные свидетели тех событий имеют свои версии произошедшего. Например, в характере Ромэна Гафановича было, услышав замечания и сочтя их пустыми, остаться при своем мнении и отказаться что-то переделывать, что, конечно, могло бы иметь самые серьезные последствия для судьбы работы. Но это всего лишь одна из версий, пусть и правдоподобная.

Первостепенной задачей следовало бы признать скорейшую публикацию этого труда, ни в коей мере не потерявшего своей актуальности. В то же время эта работа должна быть выполнена ответственно и аккуратно. Очевидно, что, во-первых, необходимы, хотя бы и в самом минимальном объеме, комментарии, поясняющие, что произошло в науке о русской литературе с момента создания диссертации по сей день, то есть включающие ее в современный филологический контекст. Во-вторых, в архиве ученого сохранилось внушительное количество черновиков к диссертации, требующих отдельного текстологического разбирательства: это не менее 12 дел с черновыми набросками и машинописными листами, отражающие разные этапы работы над текстом (в том числе, возможно, и более поздней, чем обсуждавшаяся машинопись).

Видимо, диссертация до некоторой степени обобщает взгляды Назирова на русскую литературу в целом, так же как неопубликованный лекционный курс и книга “Творческие принципы Достоевского” - его взгляды на наследие автора “великого Пятикнижия”.

Научная мысль Назирова, на наш взгляд, движется по пути включения все больших культурных пространств в единство его динамичной историко-культурной системы. В этом свете видна логика научной эволюции ученого: от социально-исторического контекста - к истории литературной формы на фоне культурной традиции, и дальше - к пониманию и описанию базовых механизмов функционирования исторических метаморфоз искусства (литературы, разумеется, в первую очередь).

Именно задача целостно описать понятое (причем описать, не отрываясь от конкретно-исторического бытия) придает научной деятельности Назирова-мифографа, культуролога и историка литературы подлинно титанический характер.

Об этом свидетельствуют многообразные материалы из архива ученого: законченные монографии по мифологии и фольклору; учебные пособия и записи курсов лекций; энциклопедические (без преувеличения) словари (“Словарь сюжетов и героев мировой литературы”, “Энциклопедия литературоведения и смежных наук”) и исторические своды и очерки (к примеру, полная летопись XIX века); наконец, статьи и рабочие заметки разного масштаба и степени готовности.

Почему для Назирова публикация не была непременным завершением научного труда - большой вопрос, ответить на него “вдруг” не получится. Причин много; есть среди них и биографические, и, так сказать, “политические” (своеобразная методология Назирова вряд ли выглядела идеологически грамотно в том историческом контексте). Но, без сомнения, свою роль сыграли и какие-то внутренние, не вполне очевидные для нас пока причины.

Впрочем, разговор о причинах назировского “молчания” станет по-настоящему важен, когда (и если) наступит время понять его научное творчество в полноте его интеллектуальных и - шире - культурных смыслов и контекстов. На данном этапе для нас важнее последствия.

Кроме Назирова-писателя, который не был известен почти никому, и Назирова-ученого, который был известен, как мы сейчас понимаем, недостаточно, была и еще одна, уже публичная личность: Назиров-преподаватель. Вряд ли кто-то сможет оспорить, что Назиров был одним из ярчайших лекторов факультета. Первое, что вспоминается в связи с ним, - широчайшая эрудиция. Хорошо чувствовалось, что сказанное - это лишь самая верхушка, и будь у нас еще аудиторного времени, мы бы узнали гораздо больше. В свое время это казалось даром судьбы, свойством великолепной памяти, естественным наследием прожитых лет. Теперь, когда мы имеем возможность заглянуть в архив ученого, совершенно ясно, что милости природы здесь ни при чем. “База знаний” Назирова была плодом ежедневной кропотливой и большей частью скрытой от чужих глаз работы. Им делались многочисленные выписки и вырезки. Особо значимые темы оформлялись в ученических тетрадках “в книжном стиле” - с конспектами прочитанного и аккуратной вклейкой иллюстраций. Рассматривая сейчас эти сделанные для себя пособия, можно сказать, что Ромэн Гафанович определенно имел вкус к книжной верстке.

При этом по бумажке Назиров никогда не читал, предпочитая импровизировать в аудитории, что, конечно, добавляло эффекта в глазах слушателей. Уже по приводившимся цитатам видно, что и к самым формальным документам Назиров подходил в высшей степени неформально. Так же он и читал лекции. Его занятия старались не пропускать даже те, кто, в общем, попадал на филологический факультет случайно; его лекции старались тщательно записывать, но были и те, кто принципиально их не конспектировал, чтобы не отвлекаться от созерцания самого лектора. Назиров обладал тонкими аристократическими чертами, всегда был аккуратно одет в академическом духе и внешне соответствовал своему званию профессора. С этим-то обликом и высоким содержательным и стилистическим уровнем речи контрастировали его традиционные расслаблявшие в нужный момент аудиторию шутки, часто на грани фола: “Тургенев был таким типом мужчины - тренти-бренти - коза на ленте”; “Полина Виардо Тургенева до белого колена довела, а дальше не пустила”.

Ромэн Гафанович, как и всякая глубокая личность, был человеком противоречивым. Так, он часто говорил, что “в науке авторитетов нет”, требовал критического отношения и собственного осмысления каждой привычной истины. Но в то же время ученикам было крайне трудно отстоять свою мысль, если ему самому она казалась ошибочной. Свой авторитет он использовал без каких-либо ограничений. Может быть, впрочем, это был своеобразный способ “дискуссионного закаливания”? Во всяком случае, редкие дискуссии с ним вспоминаются сейчас как самые сложные в научной жизни. А уж еще более редкие победы в этих дискуссиях стали самыми дорогими воспоминаниями. Так, однажды на кафедре в перерыве между занятиями при участии Ромэна Гафановича зашла речь о И. Баркове. Такие пограничные темы для Назирова, имевшего безупречный эстетический вкус, тем не менее не были редкостью. Даже их он с высоким риторическим мастерством мог обыграть без сальностей, не теряя при этом и присущей им “карнавальности”. В связи с этим как-то Ромэн Гафанович помянул поэму Баркова “Лука Мудищев”, на что один из авторов этих строк, внутренне торжествуя, объявил, что Баркову, современнику Ломоносова, этот текст, написанный языком пушкинской эпохи, никак принадлежать не может. Назиров тут же согласился, но не позволил долго радоваться, мгновенно поставив “эрудита” на место каким-то очередным редким фактом, который наша память уже не сумела удержать.

При всем этом ему было свойственно глубоко трагическое ощущение своей непонятости и врожденной культурной “глухоты” окружающих. Он порой сравнивал себя с чеховскими сестрами: как и они, он знал несколько языков и, подобно им же, мог сказать: “В этом городе знать три языка ненужная роскошь”. Конечно, здесь был элемент интеллектуального кокетства, но было, кажется, и много правды. Может быть, в этом причина его скрытности.

Полное издание докторской диссертации Р. Назирова - дело будущего. Пока же вниманию читателей предлагается один из параграфов первой главы, представляющийся нам достаточно самостоятельным.

“Фабула о колдуне-предателе” - пример назировского подхода к проблемам истории литературы. Методологически этот текст (как и вся диссертация) - своеобразный синтез структурализма и сравнительно-исторического литературоведения. Обильные примеры по каждому выдвигаемому тезису напоминают о научном стиле А. Веселовского, но базовые принципы обращения с художественным материалом, безусловно, представляют собой один из “изводов” русского структурализма.

Публикуемый отрывок дает яркое представление о стиле Р. Назирова. Это стиль подчеркнуто неакадемичный, скорее, - лекторский, просветительский. Назиров отрицал разделение на “горнюю”, академическую, науку и приземленную вузовскую практику; менторский тон, раздражавший бы в другом исполнении, у него обосновывался прочной связью с исторической и литературной фактографией и длительной подготовительной работой над темой во всей полноте ее контекстов.

Борис ОРЕХОВ, Сергей ШАУЛОВ

 

 

 

С Н О С К И

[1] Назиров Р. Г. Творческие принципы Ф. М. Достоевского. Саратов: Саратовский ун-т, 1982; Назиров Р. Г. Trois duels (Balzac, Lermontov, Dostojevski) // Cahier de L’Herne Dostojevski. Paris, 1973; Назиров Р. Г. Петр Верховенский как эстет // Вопросы литературы. 1979. № 10; Назиров Р. Г. Яблоко и гранат в мифах и сказках разных народов // Фольклор народов РСФСР. Вып. 8. Уфа, 1981; Назиров Р. Г. Чехов и Гюго: полемическое продолжение // Филологические науки. 1983. № 6; Назиров Р. Г. Пародии Чехова и французская литература // Чеховиана. Чехов и Франция. М.-Paris, 1992.

[2] Назиров Р. Г. Петербургская легенда и литературная традиция // Уч. зап. Башкирского ун-та. Вып. 80. Традиции и новаторство. Уфа, 1975.

[3] Назиров Р. Г. Избранные газетные рецензии. Уфа, 2011.

[4] Ленинец. 1957, 29 декабря.

[5] Назиров Р. Г. Уфимские рассказы // Бельские просторы. 2011. № 4. С. 3-18.

[6] См. библиографию: “Диалог. Карнавал. Хронотоп”. 2009. № 2. С. 162-170.

[7] Роман русской усадьбы. Ограбление бедняка. Фабула о колдуне-предателе. Любовь среди народной войны. Трагедия узурпатора.

[8] Фабула об избавлении девушки. Фабула о мудрости безумца. Фабула о продавшемся таланте. Фабула о возрождении грешника. Фабула о безволии мечтателя.

Версия для печати