Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2012, 4

Об интересных людях

Беседы с дочерью Ириной Медриш

Свободный жанр

Давид МЕДРИШ

ОБ ИНТЕРЕСНЫХ ЛЮДЯХ

Беседы с дочерью Ириной Медриш

Профессор Давид Наумович Медриш (1926-2011), литературовед, фольклорист, пушкинист, заведовал кафедрой в Волгоградском государственном педагогическом университете, был знаком со многими замечательными учеными, о которых рассказывает в публикуемой нами беседе с дочерью Ириной.

- Ты встречался с очень интересными людьми. Расскажи, пожалуйста, о некоторых из них.

- Начну, конечно, с Лихачева.

С Дмитрием Сергеевичем Лихачевым я познакомился вот как.

Я задумал одну работу - не буду уточнять, какую. Поделился своими планами с одним знакомым ученым - Борисом Федоровичем Егоровым. Он сказал: “Вы знаете, в этом вопросе только один человек может что-нибудь посоветовать: это Дмитрий Сергеевич Лихачев. Я сегодня с ним увижусь и поговорю с ним; но он очень занят, вряд ли сможет найти время. Но я все-таки попробую. Позвоните мне вечером”. Вечером я позвонил. Егоров ответил, что завтра в Пушкинском доме, в 11 часов утра Лихачев выступает оппонентом на защите, и он согласился придти на 15 минут раньше до защиты и побеседовать со мной.

Я, разумеется, пришел с запасом времени. Открываю двери в зал, смотрю - зал пустой, в центре сидит Лихачев. Ну, наверное, я стал смотреть на часы. Лихачев спокойно говорит: “Вы напрасно беспокоитесь. Вы пришли вовремя, даже раньше. Но мне Борис Федорович сказал, что у Вас в Ленинграде остается только два дня, и я пришел немного раньше, чтобы Вы меня не ждали”.

Вот так я познакомился с Лихачевым. У меня еще есть несколько оттисков-копий его статей с его дарственными надписями. Надписи очень теплые; можно подумать, что мы были близкими друзьями - нет, просто это был такой человек.

А дарственные появились вот как. Вышла основная книга Лихачева, итоговая книга “Поэтика древнерусской литературы”. Я написал рецензию - меня попросил Анатолий Романович Волков из Черновцов: он выпускал очередной сборник. Я уже собирался отправить, как вдруг мне попалась рецензия на книгу Лихачева. В общем, неплохая рецензия, но в ней была одна несуразность. Автор писал примерно так: Лихачев в своей книге говорит о пародии в древнерусской литературе. Но в древнерусской литературе, пишет рецензент, не может быть пародий потому, что там нет индивидуального стиля, а пародия - это высмеивание недостатков и особенностей индивидуального стиля. Но все дело-то в том - и об этом очень четко, ясно, основательно сказано в книге Лихачева, - что в древнерусской литературе пародии пишутся на жанр, а не на индивидуальный стиль, которого, действительно, нет. Вот я добавил это замечание по поводу рецензии и отослал свою рецензию. Ее напечатал в Черновцах Волков, и я рецензию послал Лихачеву, просто потому, что черновицкое издание могло до него и не дойти. Если б это было в московском или питерском издании, я бы не стал посылать.

И как же я был удивлен - ну, во-первых, теплым письмом от Лихачева; потом он мне стал присылать оттиски своих статей. Но самое интересное было вот в чем. Когда вышло второе издание его книги, он ответил на это замечание рецензента насчет пародии в древнерусской литературе (собственно, по существу этот вопрос уже был раскрыт в первом издании книги). Но, что меня удивило, - при этом Лихачев сделал сноску на мою статью, на мою рецензию. Ничего нового я не внес, я просто говорил о том, о чем он в первом издании своем написал; но он посчитал, что если я об этом написал, если кто-то об этом писал, то он обязан сослаться. Вот такой Лихачев человек.

Другой близкий мне, уважаемый и видный ученый - Пропп Владимир Яковлевич. Здесь несколько по-иному. С Проппом у меня получилось анекдотически. Я послал статью в один очень авторитетный журнал, долго не было ответа. Я был в Питере по своим делам, зашел в журнал. Там что-то сначала не знали, потом что-то искали - и вернули мне мою статью. Ясно, они о ней не знали, потому что долго искали мою рукопись. Говорят: “Статья не пойдет”. - “Почему не пойдет, в чем дело?” - “На нее отрицательный отзыв”. - “Чей?” После паузы: “Проппа Владимира Яковлевича”. Ну, поскольку имя Проппа мне было не просто знакомо - я преклонялся перед ним, я спросил: “А что он написал? Интересно посмотреть”. (Я еще не понял, в чем дело.)

“Вам сказали. Что отрицательный - и все”, - и вернули мне мою статью. При этом присутствовал один сотрудник, видимо, человек порядочный; я видел, что он что-то мнется. И когда мы остались вдвоем, он сказал: “Знаете что, если Вас интересует Пропп (он, видимо, знал, что никакой рецензии Проппа нет, просто у них завалялась моя статья, и надо было сослаться на авторитет), я Вам даю его адрес, поезжайте к нему. Спросите его, он сам скажет, какие у него замечания”.

У меня дома не было телефона, и я как-то не привык, что можно позвонить, узнать, договориться, и я прямо поехал по указанному адресу. Пропп открыл мне дверь и сказал: “Вам что, не говорили, что я болею?” Я говорю: “Нет, извините...” - “Да нет, проходите, - сказал он. - В чем дело?” Я ему рассказал. Он сказал, что никакой рецензии не писал, потому что никакой статьи ему никто не давал, он ее не видел. “А о чем статья?” - спросил он. Я сказал. “Расскажите поподробнее”. Он слушал, а в каком-то месте взял лист бумаги и стал быстро записывать по мере моего рассказа. В одном месте сказал: “Вот об этом-то и пишите”. И добавил: “Я сам отвезу статью в редакцию и ее опубликуют”. (Речь, скорее всего, шла о статье “Прямая речь в структуре повествования волшебной сказки”. - И. М.). “Только вот одна просьба, - сказал он. - Я в любой момент могу выехать за границу, и надолго. Поэтому прежде, чем присылать мне статью, узнайте, в Питере ли я, чтоб не пропала”.

Я приехал в Волгоград. Прошло еще какое-то время. Мне звонит одна моя знакомая из Питера и говорит: “А Вы знаете, мы вчера хоронили Проппа”. Я говорю: “Ой, как же... Он ведь собирался в заграничную поездку длительную...” И рассказал ей о моем разговоре. Она: “Какую заграничную поездку! Он знал, что смертельно болен и может умереть в любой момент. И он, очевидно, чтобы не пропала Ваша статья, сказал, что уезжает за границу, чтоб Вы справились, есть ли он”.

Вот такой человек. В таком состоянии он думал, как пристроить мою статью, и чтобы не пропала моя рукопись, если он умрет.

Еще об одном замечательном человеке.

В Черновицком университете славянские языки преподавал Алексей Нилович Савченко. У нас было две специализации, причем литераторам читались польский и чешский языки, а лингвистам - еще и сербскохорватский. И вот однажды подходит ко мне Савченко и говорит: “Мы готовим вечер сербского языка, к Вам просьба: не переведете ли в стихах вот эту сербскую народную песню: ведь там одни лингвисты, где уж им стихи переводить”. Я: “Но ведь я не знаю сербского!”. Он: “А я с вами позанимаюсь, помогу”.

Лет через тридцать мы встретились в Москве, в читальном зале. Я: “Алексей Нилович! Как я Вам благодарен за уроки сербского! Ведь я уже несколько лет изучаю славянский фольклор, и без сербского никак не смог бы! Кстати, только сейчас я узнал, что песня, которую Вы мне дали переводить, - из сборника Вука Караджича, а он многократно издавался в русском переводе!” Он: “Конечно, был у меня русский перевод. Но надо же мне было Вас как-то увлечь: какой же это ученый-русист без знания сербскохорватского!”

Вспоминаю, что после того, как я окончил университет, Алексею Ниловичу приклеили какой-то политический ярлык и стали травить (вскоре он вынужден был уехать - его приютили в Ростове). Общение с ним тогда могло накликать беду.

Пришел я на факультет по поводу кандидатского экзамена, начальство в холле разговаривает, велит мне подождать.

В это время Алексей Нилович идет навстречу, но, завидев меня, сворачивает в сторону. “Что это, - говорю, - Алексей Нилович, вы уже своих учеников не узнаете?” - А он повернул назад. И только тут я понял: он опасался, как бы общение с ним не навредило мне в глазах начальства...

Особое место в моей жизни занимает длительное знакомство и дружба со Львом Савельевичем Друскиным, известным поэтом. Нужно сказать, что он повернул всю мою жизнь, и без него у меня не было бы того, что у меня есть. А познакомился я с ним случайно - вот так устроена жизнь.

Шел 1942 год, мне было 16 лет. Я был в эвакуации в Самарканде. До армии работал на заводе. Причем работа у меня была ужасно грязная: надо было все время мыть станки, смазывать их. И мой рабочий костюм был весь измазан нефтью и чем угодно. И вот в таком костюме я пошел по городу и увидел, что продают стихи. Я купил. Это были украинские стихи Максима Рыльского - “ПЁсня про рЁдну матЁр”. Они начинались так:

Благословен той день Ё час,

Коли уславилась пЁснями

Земля, яку ходив Тарас

Своїми босими ногами,

Земля, яку скропив Тарас

Своїми дрЁбними сльозами.

Я давно уже не покупал книг, а тут - два или три листочка, я купил, сел и стал читать, прямо на улице. Мимо проходили двое, я запомнил их фамилии навсегда: Феоктистов и Крептюков, два члена Союза писателей (они, кажется, поэты; как писатели они мне не встречались). Я привлек их внимание: мальчик, весь в мазуте, сидит и читает стихи. Они подошли ко мне, спросили, кто я, что я. И сказали: “Знаете, Вам как-то надо общаться с людьми, связанными с литературой. Есть такой человек, поэт Лев Друскин. Его особенность в том, что он больной, в постели все время, поэтому он всегда находится в номере гостиницы, он там живет, его туда поместили от Союза писателей. И к нему всегда приходят интересные люди, связанные с поэзией. Вот такая-то гостиница, его номер такой-то. Сходите”. Ну, я выбрал время, пришел, познакомился с Друскиным. Он читал стихи. В силу обстоятельств его образа жизни, у него, как правило, бывали поэты. А в Самарканде были в эвакуации самые разные поэты, писатели - русские и не только русские. Приходили к нему в номер, встречались там, читали стихи. У него вечно были люди. Вот я туда попал. С этого началось. Я стал заходить к нему, когда у меня было время, познакомился с его близкими. Эта дружба протянулась на многие годы.

После войны он вернулся в свой родной Ленинград. Когда я бывал в Ленинграде или где-нибудь поблизости, то старался побывать у Друскиных, и в Ленинграде, и в Комарово, где он много лет спустя жил на бывшей даче Анны Ахматовой.

Постепенно я представил себе его жизнь. Первое большое событие - это когда он, еще школьник, написал стихотворение “Мой товарищ” и отправил его на конкурс юных дарований. Оно было замечено Маршаком, о стихотворении говорили на съезде Советских писателей.

Вот его начало:

Мой товарищ Коля Голоулин,

Сто болезней стали на дыбы,

Ты разбит, ты брошен навзничь бурей,

Повторение моей судьбы...

Собственно, это было обращение к человеку такой же судьбы, как у Друскина. А судьба его была очень трудной. Когда началась война, его, прикованного к постели, носили на носилках, и он выступал перед солдатами, участвовал в концертных бригадах. Как я уже говорил, во время войны он был в Самарканде, а после войны вернулся в Ленинград.

Он стал довольно известен. У него бывали разные люди - актеры, музыканты, писатели, поэты, ученые. Его дом превратился в своеобразный культурный центр. Приходили и просто начинающие поэты, и уже известные: Высоцкий, репрессированный ранее академик-астрофизик Козырев...

Я бывал у Левы и встречался у него с интересными людьми. А главное - там я получил поэтическое образование, потому что я жил в Виннице (типичный украинский город), где русской поэзии вообще не было. Короче говоря, для меня открылась поэзия, в том числе - современная. Друскин много работал, много писал. В числе тех, кому он читал свои стихи, была и Анна Андреевна Ахматова, у которой он бывал на даче в Комарове. После ее смерти на даче поселили Друскина. Вот стихи, которые были там написаны:

Эпиграф из Ахматовой:

“Тень моя на стенах твоих”.

Я еще не привык, я смущен,

Будто впрямь совершаю кощунство

Тем, что в комнате этой живу,

Открываю окно по-хозяйски,

И несу на веранду цветы

В знаменитой надтреснутой вазе.

 

Лучше б мне, как два года назад,

Робким гостем стоять на пороге,

Острым локтем в портфеле зажав

Ненавистную, милую папку.

 

Я сажусь на чужую скамью,

Я к столу наклоняюсь чужому,

И мне кажется все, что сейчас

Выйдет тень величавой старухи

И, стихи мои перечеркнув,

Настоящие строчки напишет.

Вот это преклонение перед Ахматовой было у него постоянным.

Надо сказать, что Друскин по своим взглядам проделал огромный путь. Когда я с ним познакомился, он был очень наивным, наивно-правоверным: если кто-нибудь хоть что-нибудь критическое говорил о наших порядках, он тут же свирепел, заставлял замолчать; слепо верил во все догмы. Таким он был вначале. Постепенно он узнавал жизнь, общаясь с разными людьми, которые были диссидентски настроенными. Его стихи становились все более актуальными, целенаправленными, с современным подтекстом:

Мушкетеры господина де Тревиля!

Неужели вас гвардейцы затравили?

Разве можно, разве можно, чтоб всегда:

“Шпаги в ножны! Шпаги в ножны, господа!..”

У него в доме встречались, многое обсуждали, читали стихи. У него стали оставлять на хранение рукописи. Все это привлекло внимание соответствующих органов.

Никогда не забуду случай, когда я заехал к Друскину. Это было через много лет после нашего знакомства (где-то в середине 70-х годов). У них дома был мальчик лет 17-18-ти. Лева и его жена (тоже инвалид) представили мне его как большого любителя поэзии, человека, который очень им помогает. Он выдавал себя за студента, но целые дни проводил у Друскиных. Когда мы с Левой разговорились, я вдруг заметил, что этот мальчик не просто слушает, а подслушивает: когда разговор касался чего-то такого не совсем официального, он все бросает, настораживается - именно подслушивает. Когда он зачем-то вышел в коридор, я сказал об этом Друскину. Лева ответил: “Ты что! Это наш самый верный и преданный друг, помощник”.

Забегая вперед, скажу, что этот “самый верный друг” оказался подосланным стукачом, и не просто стукачом: когда к Друскину пришли с обыском, то, собственно, обыска как такового уже не было: эти люди подходили к определенному ящику или определенной книжной полке, извлекали рукописи, спрятанные книги - они уже знали, где что лежит; этот парнишка их обо всем проинформировал. Кончилось все это грустно. Поэта Льва Друскина, парализованного человека с больной женой, выставили, буквально вытолкнули из страны, и он стал изгнанником...

Еще я могу сказать, что это был человек необыкновенной доброты и бескорыстия. Я не помню, чтобы он кого-то о чем-то просил для себя, но он часто, по телефону, помогал молодым поэтам, связывал их с редакциями, со знакомыми ему редакторами, работниками культуры. И немало молодых поэтов обязаны своими первыми шагами вот этому бескорыстному, веселому, несмотря на то, что ему было тяжело, Льву Друскину.

Последний привет от него я получил благодаря нашей общей хорошей знакомой, ленинградке Вере Ивановне Петрушиной. Левушка ее давно знал, любил, доверял ей, она часто у него бывала. Когда Лева был изгнан из страны - а время было очень жесткое, Вера записалась в турпоездку в Германию. И, по тому времени, она совершила подвиг: оставила без разрешения туристический автобус и на перекладных добралась до Друскина, была у него дома, привезла оттуда сборник его стихов, который вышел за границей.

Лев Друскин был светлым человеком. И стихи у него были светлые. Вот одно из замечательных его стихотворений:

Скрипит поселок дачный

Обшивкой корабельной.

На соснах, как на мачтах,

Огни святого Эльма.

И если хочешь к звездам,

Нам будет по пути.

Еще тебе не поздно

На палубу взойти.

Мой скарб к земле привязан,

Мои в чернилах пальцы,

Но ты узнаешь сразу

Межзвездного скитальца.

Сотрем друг другу слезы,

Незримые почти...

Еще тебе не поздно

На палубу взойти.

Ну ладно, ну не плачь ты, -

Ведь нам нельзя отдельно,

На соснах, как на мачтах,

Огни святого Эльма.

Зачем скитаться розно?

Обнимемся в пути!

Еще тебе не поздно

На палубу взойти.

Путь в филологию

- Как и где ты получил школьную золотую медаль?

- Когда война закончилась, в конце 1945 года старшие возрасты демобилизовали, а нас, молодых, послали на их места, где были старики. Так я попал в комендатуру Красноводска. А вместе со мной послали в другие места нескольких молодых ребят, они как-то кучно держались - ленинградцы. У них у всех было среднее образование - 10 классов. И писарь, автоматически, мне в бумаги тоже вписал 10 классов, - я этого не знал, просто взял документы, и все. В комендатуре было много вольнонаемных, в основном - девушки: санитарки, на кухне работали. Подходит ко мне одна девушка и говорит: “Дима! - они меня называли Димой. - Помоги мне задачу решить. Я учусь в школе, в 10-м классе; нам задали задачу, а я не могу решить”. Я отвечаю: “Но ты же в 10-м, а я только 8 классов закончил”. Она говорит: “Ах, какой ты вредный, не хочешь помочь. Я же видела твое личное дело, у тебя 10 классов”. Она так пристала, что я согласился: “Ладно, - говорю, - оставляй задачу, только принеси учебник”. Где-то к утру я решил эту задачу. На следующий день она подошла: “Слушай, ты правда закончил только 8 классов?” - “Правда, а что?” - “Дело в том, что эту задачу решили только двое: я и еще один парень, о котором все знают, что он окончил 10 классов и учится снова в 10-м, чтобы получить золотую медаль и поступить в вуз. А ты окончил только 8 классов! Так тебе надо учиться! Иди в вечернюю школу!”

Я пошел сразу в 10-й класс (это было уже после Нового года). Документов у меня никаких не было, но я стал учиться. И все пошло хорошо. Ну, литература - само собой; но и математика пошла хорошо, все пошло, и где-то через некоторое время мне сказали, что я иду на золотую медаль. А тогда только-только ввели золотую медаль. И вот я иду на золотую медаль, и вдруг началась демобилизация, новый поток. И временно нашу комендатуру - капитана, меня, делопроизводителя и еще Колю (был такой) - перебрасывают на какое-то время в Чарджоу. Я говорю: “Товарищ капитан, разрешите задержаться: мне осталось два экзамена сдать”. Правда, я сначала сдуру пошел не к нему, а к полковнику-коменданту. Тот ответил: “Я - полковник, и у меня 5 классов; а ты - младший сержант, а хочешь 10 классов закончить! Нет, не разрешаю”. Все, казалось бы, кончено. И капитан мне так и ответил. А на следующий день капитан говорит: “Оставайся”. Я не понял, почему такая перемена (потом понял). А он только спросил: “Коля сможет за тебя работать?” Я сказал: “Сможет”. Мы когда уходили гулять в самоволку, друг друга с Колей подменяли. Капитан добавил: “Учти, если тебя задержат, ты дезертир, а я - укрыватель дезертира. Гражданский костюм у тебя есть?”

Я остался, сдал все отлично, дал об этом телеграмму: “Сдал экзамены. Представлен к золотой медали. Выезжаю” (а поезд в Чарджоу уходил через сутки). Получаю ответ: “Поздравляю. Оставайся выпускной вечер. Капитан Иванов”.

Я снова удивился. Только потом, когда я приехал, он как-то спросил (а у него дочь была, Галя, которая и подбила меня на вечернюю школу): “Что у тебя с моей Галей?” - “Ничего. А что такое?” Оказывается, Галя-то училась в дневной школе, а я вот - в вечерней. И когда сказали, что я не могу оставаться и должен уехать до окончания экзаменов, то Галя (а ей было обидно за меня; она училась неплохо, а я ведь шел на медаль, ее оставляют учиться, а я должен уехать) сказала отцу: “Если ты Диму сорвешь с экзаменов, то я тоже все брошу и уеду в Чарджоу, не буду сдавать дальше за 10 классов” (почему он потом и спрашивал, что у меня с Галей). Ну и ему пришлось меня оставить. Она сделала это из чувства солидарности и справедливости.

И я был награжден золотой медалью № 1 - первой золотой медалью по Туркменистану. Кстати, на ней написано: “Отлично учил...”, - в общем, что-то по-туркменски.

- А как ты стал студентом филологического факультета в университете?

- Я увлекался стихами еще в школе. Потом такой важный момент - это дружба с Друскиным. И вот я демобилизовался в 1946 году и еду домой из Красноводска. Причем документы и золотую медаль я оставил у знакомых в Ленинграде, чтобы потом поступать в ленинградский университет со следующего года, потому что этот уже кончается: я демобилизовался в декабре, под Новый год. Без документов приезжаю в Винницу, к родителям. Мама стала плакать, чтобы я не уезжал никуда, учился в Виннице, ведь они меня столько времени не видели. И так меня растрогала, что я пошел, на всякий случай, на филфак Винницкого пединститута. Захожу к декану, говорю вот так и так, я хотел бы учиться. Он ответил: “С нового года придете”. Я сказал про свою золотую медаль - нет. Только с нового года. Причем резко очень он мне ответил. Я вышел. И вдруг смотрю - моя знакомая, которую я давно не видел: “Ты что здесь делаешь?” Я ей рассказываю. “Ой, - говорит она, - он, декан, у нас такой, если уж сказал “нет” - значит “нет”. Как жалко... послушай, у него сейчас идея - создать джаз-оркестр. Ты же, кажется, до войны на скрипке играл?”. Я говорю: “Ну, играл...” - “Скажи ему, что ты играешь, он тебя возьмет”. Я возвращаюсь. Только открыл дверь, он: “Я же Вам сказал? Выйдите вон”. - “Да. Но я могу играть на скрипке, в оркестре...” - “Можете играть на скрипке в джаз-оркестре?!” - “Да”. - “Давайте документы”. Я говорю: “У меня документы в Ленинграде”. - Он: “Беру без документов!” Так я стал учиться и играть в этом оркестре. Причем этим оркестром руководил опытный халтурщик. Он на нас подрабатывал. Он договаривался где-то там, где какой-то праздник, вечер, свадьба и получал за это деньги. Бывало так, что мы играли, а он уезжал, оставлял нас. Правда, нас кормили.

Моя мама работала в библиотеке. Однажды к ней записывалась девочка и сказала, что учится в пединституте. Мама спросила: “Так, может, Вы моего сына знаете?” - и назвала меня. - “Так его весь институт знает!” - ответила девочка. Мама страшно возгордилась. А девушка продолжила: “Я весь джаз знаю”. А я от мамы скрывал, потому что она джаз вообще не переносила. А тут она узнала, что я играю в джазе...

Ну вот так я стал учиться в Виннице.

А в Черновцы попал таким образом. Судьба забросила сестру моей мамы, Полину, в Черновцы: ее муж был военнослужащим, и его туда направили (позднее к сестре поехала и моя мама).

И вот я приехал в Черновцы в гости. А в Черновцах был университет. Сейчас это сгладилось: пединституты стали все университетами. А тогда это были две совершенно разные вещи, два совершенно разных уровня. Да еще в моем представлении. Да еще это здание университета (бывшая резиденция митрополита) - фантастическое! А лекции читали профессора! Я зашел на факультет, зашел к декану, спросил, можно ли перевестись в Черновицкий университет. Декан сначала принял меня холодно, но когда я сказал, что у меня золотая медаль, - взял. Это был Пулинец Александр Степанович, замечательный человек, который мне потом во многом еще помог. Так я перевелся в университет, после первого курса пединститута.

Но без анекдотов не бывает. Когда я пришел на факультет, мне составили список предметов, которые я должен сдать. Естественно, между пединститутом и университетом была разница: некоторые предметы в университете на первом курсе, а в пединституте - только на втором, и в числе этих предметов была военная подготовка. Я пошел и все это сдал. Но оказалось, что военная подготовка - полтора года, и майор Ильин сказал, что я еще должен ходить. Потом мне сказали, что если я был в армии, мне не надо ходить; военная подготовка вместо армии. Я пошел к майору, но он сказал: “Раз Вы уже записаны - все, будете ходить до конца”. Я бы мог, как говорится, плюнуть на это, и мне бы ничего не было, но я ходил. А летом были сборы. И судьба отыгралась на майоре Ильине.

Сейчас я как-то этого не замечаю уже, а тогда я очень плохо видел в темноте. Мы знали, что будет ночная тревога. Так как остался один день, то знали, что тревога будет в эту последнюю ночь. Мои однокурсники пошли к майору: “Освободите Медриша от тревоги, он плохо видит в темноте, а кругом нарыты траншеи; он может в темноте попасть в траншею и сломать ногу”. Тот ответил: “Ничего подобного. Положено, значит положено”. Он не знал, и я тоже не знал, что меня назначат в наряд, то есть часовым на посту. А часовые по тревоге не ходят. Всех подняли по тревоге, а я должен заступать на пост. Стою на посту, вдруг несколько человек идут, что-то несут. Я говорю по уставу: “Стой! Кто идет?” - “Свои”. - “А что несете?” - “Майора Ильина несем: он в темноте попал в траншею и сломал ногу”.

Роман с Чеховым

- Расскажи, пожалуйста, историю с находкой пропавшего чеховского романа.

- Эта история начинается вот с чего. Я кандидатскую писал по творчеству Бориса Горбатова, вообще занимался советской литературой. И когда уже многое было сделано, я поехал в Москву, поступил в аспирантуру. И вот там я познакомился с такими людьми, как Елена Краснощекова, Владимир Корнилов, Галина Белая и другими видными впоследствии литературоведами, которые трезво смотрели на вещи. И у меня выработался совершенно иной подход к Горбатову и к писателям такого типа. Но уже диссертацию написал, защитил. А когда приехал в Волгоград, куда меня направили после защиты, то мне так надоела подобная литература, что я, чтобы отвести душу, положил все тома Чехова и стал читать том за томом, том за томом, чтобы отбить оскомину от этой, как я теперь понимаю, псевдолитературы.

И вот, читая том за томом, дошел до последнего, в конце которого напечатаны рассказы, которые не были опубликованы при жизни Чехова, сохранились в рукописи, и, видимо, Чехов, как сказано в комментарии, не успел их довести до законченного вида, чтобы опубликовать.

Я читаю том за томом, вижу, как развивается стиль Чехова, как он изменяется. И вдруг, когда я стал читать эти последние рассказы, то я почувствовал, что это стиль Чехова на 15 лет раньше. Для меня это было бесспорно. Просто стал читать - батюшки! Да это же Чехов конца 80-х годов Х╡Х века. Стал смотреть, чем же Чехов занимался в конце 80-х, что писал. Оказалось, что он, судя по письмам его к знакомым, по свидетельствам очевидцев, писал роман, который потом бросил, так и не довел до конца. Когда я сопоставил все известное об этом романе, а он упоминал отдельные мотивы, персонажей, то оказалось, что эти якобы незаконченные предсмертные рассказы на самом деле - написанные на 15 лет раньше главы незавершенного романа. Это было совершенно бесспорно, тем более когда я еще сопоставил с другими упоминаниями о романе.

Тут еще один момент интересный, вернусь назад. Мне надо было по одному делу в Москву. Дело было такое: что-то мою диссертацию не утверждали - затерялась она, что ли (это был 1964 год). Я попросил заведующего кафедрой командировать меня для работы в Москве. Он сказал: “Так я тебя послать не могу. А вот есть у нас приглашение на конференцию. Я тебя пошлю на конференцию, а там ты займешься и своими делами”. - “А какую взять тему для доклада?” - “Да любой кусочек из своей диссертации”. Но мне моя диссертация уже осточертела. Я сказал: “Знаете что, я вот сейчас читаю, том за томом, Чехова (а к тому времени я еще не дочитал до последнего тома); у Чехова первый рассказ в форме письма - “Письмо ученому соседу” - и последний, предсмертный рассказ в виде письма. Возьму тему “Жанр письма в творчестве Чехова”, сопоставлю эти два рассказа. Когда что-нибудь сопоставляешь - что-нибудь будет”.

Вот эту тему я и записал. А когда я дочитал Чехова до последнего тома, тогда и понял, что этот якобы последний, незаконченный рассказ в жанре письма - глава ненаписанного романа.

Вот уже такие тезисы я послал на конференцию, что это - главы ненаписанного романа, который не могут найти. В Москве это, очевидно, произвело впечатление, потому что, когда я приехал, там уже ждали моего выступления. Мне ясно было, что есть еще одна возможность установить истину: надо взять рукописи Чехова, посмотреть почерк. У каждого человека почерк в течение 10-15 лет явно меняется. Определить почерк, какой это: то ли Чехова предсмертный, то ли Чехова конца 80-х годов, на 15 лет раньше.

Я пришел в Чеховский фонд, но там, к сожалению, не было Коншиной, ответственной за этот фонд. Я оставил ей записку, что хотел посмотреть рукописи Чехова, вот этих последних рассказов; объяснил причину.

И вот как раз когда я после доклада уже отвечал на конференции на вопросы (одни отнеслись с доверием, другие - с сомнением), вдруг появилась и пошла по сцене женщина. Я увидел, что у нее в руках моя записка, это, видимо, Коншина. И тут же все зашумели: “Вот она все и расскажет, она - специалист по рукописям Чехова”. И что же сказала Коншина? Она сказала: “Вы знаете, я виновата во всем: я настолько верила утверждениям, что эти рассказы - предсмертные, последние рукописи Чехова, что я без особого анализа их запечатала и написала, что это последние его рукописи. Теперь, когда я открыла и посмотрела, мне стало совершенно ясно, что это написано в конце 80-х годов, на 15 лет раньше”.

Ну, я не буду рассказывать, что было дальше, потому что в это время готовили к изданию полное собрание сочинений Чехова, академическое издание. Позвонили в редакцию, приехал редактор. Когда ему позвонили, он, видимо, кое-что посмотрел, уже кое о чем подумал. Он сказал: “Я попрошу докладчика, он сам все и прокомментирует”. Так в 7-м и 8-м томах академического издания появились эти якобы предсмертные рассказы, на самом деле - главы ненаписанного романа, с моими комментариями и ссылками на меня.

С тех пор это печатается и общепризнано как главы незавершенного романа Чехова. Вот так.

У этой истории было комическое дополнение. Я в это время довольно часто выступал с литературными передачами на телевидении. И, в частности, была передача, в которой я рассказывал о находке чеховского романа (кстати, какой-то восторженный любитель литературы прислал на телевидение письмо, в котором написал: “Теперь и у нас появился свой, волгоградский Ираклий Андронников!”).

Прошло немного времени после этой передачи. Как-то я куда-то торопился, мне надо было побриться. Я электробритвой пол-лица побрил - и вдруг в нашем доме выключился свет. В соседнем, пятом доме по Бакинской, свет был. Я подбегаю с электробритвой к соседнему дому. Там у подъезда сидит мужчина. Говорю: “Вот у нас, в соседнем доме, свет отключили; скажите, пожалуйста, можно у вас добриться?” Я только потом понял, что он был выпивши изрядно. Он посмотрел на меня и сказал: “Я тебя в телевизоре видал!” Я понял в прямом смысле, что он меня видел по телевизору, слушал передачу, уважает и пустит меня. Говорю: “Ну, хорошо, спасибо. Значит, можно побриться?” - А он: “Я тебя в телевизоре видал!” Это продолжалось несколько минут; он меня не пустил. И только позже я узнал, что это выражение - “Я тебя в телевизоре видал!” - имеет, оказывается, иронический смысл, означает, мягко говоря: “Я с тобой дела иметь не хочу!”

О Пушкине

- Скажи, пожалуйста, как ты пришел к пушкинской теме и каким образом возникла тема “Сказки Пушкина”?

- У меня так получилось, что я шел хронологически как бы в обратном порядке: сначала Чехов, потом Гоголь, потом Пушкин. Были разные обстоятельства и причины, но, наверное, все-таки главное то, что я искал корней, и вот дошел до Пушкина. Тогда остановился, и уже многие годы потом занимался Пушкиным.

Сказки... Со сказками получилось так. Я все время интересовался фольклором и фольклором в литературе. И я как-то обратил внимание, что Пушкин как писал сказку, так печатал. А потом издал их вместе, и все сказки напечатал в той хронологической последовательности, в которой они были написаны. Но в одном случае сделал перестановку, и “Сказку о Золотом петушке” сделал последней, хотя она написана была раньше некоторых других. Короче говоря, ясно, что он это печатал уже не как собрание сказок, а как цикл. Иначе, почему он до сих пор печатал их в хронологическом порядке, а здесь переставил? Я подумал: в чем же здесь суть этого цикла? И оказалось, что они размещаются по ниспадающей сказочности, по убыванию сказочности. Что значит “по убыванию сказочности”? Сказка всегда составляется по очень строгому стержню. Его впервые основательно описал Владимир Яковлевич Пропп.

Так вот. Первая сказка - “Сказка о царе Салтане” - двойная сказка, в ней - усиленные сказочные традиции. Там все, что происходит, - происходит дважды: сначала с Салтаном, а потом с его сыном Гвидоном. Все этапы сказки дважды проходят. Таким образом, оказывается как бы удвоенная сказка. В ней все сказочные ситуации, обстоятельства повторяются дважды, усилены все. И счастье там удвоено. В последующих сказках Пушкин постепенно, так сказать, приходит к традиционной форме сказки. А в “Сказке о Золотом петушке” все напротив, все наоборот.

В сказке должно быть так, а там - наоборот. Начиная с того, что сказки заканчиваются счастливо, а здесь - несчастье; в сказке счастливая развязка разрешает все, и герой обретает престол, а в “Золотом петушке” - по противоположному принципу: царь наказан за свои неблаговидные поступки и теряет все: престол, а потом - и жизнь. Это уже антисказка, опровержение сказки. И вот я об этом статью написал - “Сказки Пушкина как цикл”. И послал в журнал, по-моему, это был “Новый мир”. Я был в Москве, зашел узнать. Мне говорят: “Вот хорошо, что Вы зашли. Ваши “Сказки” мы печатаем в четвертом номере. Хорошая статья. Мы ее печатаем”. Я уже собирался уходить, как кто-то из редакции между прочим сообщил: “Вам еще повезло. Статья хорошая, но мы должны были в первом номере печатать статью Непомнящего о сказках Пушкина как о цикле. Но у него произошли неприятности, и статью из печати изъяли. Две статьи на одну тему не пошли бы. Вам повезло...”

Я знал, что недавно Непомнящий подписал письмо в защиту диссидентов, кажется, Даниэля и Синявского. Понятно, что за неприятности у него начались и почему сняли статью. Я сказал: “При таких обстоятельствах я не буду публиковать свою статью”. И я забрал ее из редакции. Очевидно, кто-то рассказал об этом Валентину Семеновичу Непомнящему, потому что через какое-то время он написал мне письмо. Мы начали переписываться.

В дальнейшем Валентин Семенович пригласил меня сотрудничать в “Московском пушкинисте”, составителем и научным редактором которого он стал. Там печатались мои статьи.

- Что тебя побудило написать о “Песнях западных славян”?

- Собственно, эта работа появилась в результате других интересов. А появилась вот как. Я перечитывал Пушкина заново, каждый раз, несколько лет. Читаю я - как-то раньше не обратил внимания - набросок Пушкина, черновой набросок из двух строк:

Расходились по поганскому граду,

Разломали темную темницу.

В комментарии издателей собрания сочинений говорится, что это - набросок неизвестной пушкинской песни или же запись неизвестной русской народной песни. Это меня сразу поразило своей бессмыслицей. “Расходились по поганскому граду”. Значит, “поганские” - в граде, а русские идут на штурм града? Но это же не русская картина мира, а прямо противоположная. (Русская картина - в городе сидят русские, а кочевники идут на русский город.) Это картина южных славян; когда турки заняли города, заняли селения южных славян, а славяне из степи приходили в города бороться с турками. Это они “расходились по поганскому граду”. То есть это никакая не запись русской песни, это - сербская песня.

Известно, что у Пушкина есть цикл “Песни западных славян”. Причем считалось, что написан он только под влиянием сборника Мериме, который назывался “Гузла”, - не буду рассказывать об этом сборнике; он вышел в 30-е годы.

Но дело в том, что этот набросок пушкинский восходит к поэтике сербского фольклора, а находился он - на другой стороне рукописи Пушкина “Я помню чудное мгновенье”, которая датирована 20-ми годами, то есть до того, как вышел сборник Мериме. Значит, Пушкин занимался фольклором сербов и сделал набросок задолго до того, как прочитал Мериме, - это очень важно.

А потом выяснилось, что это действительно так. Потому что когда я взял сербский эпос, то там оказались подобные строки, не дословный перевод, а подобные строки. Но они были изданы в сборнике Вука Караджича после смерти Пушкина. Значит, Пушкин знаком был с сербским эпосом в натуре, так сказать. Наверное, он во время ссылки на юге общался с сербами, которые бежали в Россию от турецкого ига, и сделал вот этот набросок либо перевод - трудно сказать. Но такая формула есть в сербском эпосе.

А значит, Пушкин интересовался песнями западных славян, этим эпосом (в России тогда всех славян - и западных, и южных - называли одним словом - западные), и сделал первый набросок на русском языке по сербскому эпосу задолго до того, как вышел сборник Мериме “Гузла”.

Пушкин и здесь оказался первооткрывателем в сербской поэзии. Вот так.

Версия для печати