Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2012, 4

Путешественник по Империи

Андрей Битов

Литературное сегодня

 

Лица современной литературы

Сергей ЧЕРЕДНИЧЕНКО

ПУТЕШЕСТВЕННИК ПО ИМПЕРИИ

Андрей Битов

Андрей Битов принадлежит к последнему предвоенному поколению; если точнее - к поколению родившихся в 1937 году, к поколению таких разных писателей, как Валентин Распутин и Владимир Маканин, Мариэтта Чудакова и Белла Ахмадулина, Александр Вампилов и Эдуард Успенский. Однако типологические черты эпохи и судьбы этого поколения оказались присущи в превосходной степени именно Битову: тяжелое военное детство в эвакуации; удачно совпавшие с периодом хрущевской оттепели молодость и литературный дебют; творческая зрелость - увы, омраченная идеологическим гнетом и мукой непечатанья в мутные годы застоя; во второй половине 80-х - возвращение к российскому читателю в полном объеме; возможность подведения итогов ХХ века и личной творческой биографии в 90-е; наконец, статус “живого классика” в нулевые годы нового тысячелетия, дающий право собеседовать с главным классиком русской литературы - Пушкиным: именно ему посвящены книги Битова, вышедшие в начале нового века, после 200-летнего пушкинского юбилея.

Основной же корпус художественных текстов был завершен и издан с максимальной полнотой и точностью в конце 90-х - начале нулевых. “Полнота и точность” - характеристики здесь не случайные, а первостепенные. Именно стремление к этим качествам текста заставляло Битова несколько раз переиздавать главную свою книгу “Империя в четырех измерениях”. В наиболее полном варианте книга вышла в 2002 году, в одном огромном красном томе толщиной в 800 страниц. Прозу, изданную в напоминающем монументальность сталинской архитектуры формате, читать физически неудобно. Но над соображениями комфорта доминирует эстетическая задача: автору было важно в последний раз указать читателям и исследователям на то, что все вошедшие в Книгу стилистически и жанрово разнообразные произведения есть части единого сверхтекста, обладающего внутренней целостностью. Чтобы больше никто не называл “Империю...” словами вроде “собрание сочинений” или “четырехтомник” (именно в более удобном формате четырех отдельных томов выходили другие издания). Открывается Книга словами, написанными в 60-е: “Хорошо бы начать книгу, которую надо писать всю жизнь... То есть не надо, а можно писать всю жизнь: пиши себе и пиши. Ты кончишься, и она кончится. И чтобы все это было - правда. Чтобы все - искренне” (рассказ “Автобус”, написанный в начале 60-х, опубликованный впервые только в 1988 году). Здесь - главное, что должно быть присуще писателю большого масштаба: еще не знание, но уже предчувствие собственной судьбы. А заканчивается “Империя...” строчками, подчеркивающими осознание судьбы, пути, личной истории (все слова можно написать с большой буквы):

Прощай! - другой судьбы не будет!

Иль это было не со мной,

Иль это не было судьбой?..

Прости за все, а Бог рассудит.

А ты - прощай, и Бог с тобой.

Между началом и концом - около пятидесяти лет. И портрет этого теперь уже ушедшего времени и теперь уже несуществующего пространства. Одна Книга, четыре измерения Империи, четыре части.

Часть первая - “Аптекарский остров”. Сюда включены рассказы из одноименного цикла 60-х годов, дубль (Битов склонен изобретать окказиональные жанровые формы) “Дачная местность” и роман “Улетающий Монахов”, писавшийся в 60-70-е, впервые опубликованный полным отдельным изданием в 1990-м. С точки зрения хронологии - начало творческого пути. С точки зрения пространства - изображение отправного пункта будущих путешествий, которым является “особый и достаточно автономный локус - Аптекарский остров”[1] в родном городе Битова Петербурге-Ленинграде. Справедливо в этом отношении суждение С. Бочарова: “Андрея Битова как лидера городской прозы 60-х годов было у критики в обычае ставить в противопоставление к писателям деревенской прозы тех же годов. Но присмотримся: Битов тоже писатель-почвенник”[2]. Таким образом, первое измерение Империи - малая родина, детство и юность Героя, “почва” под его ногами.

Часть вторая - “Пушкинский дом”. Работа над главным романом шла в основном в 1964-1971 годах. Впервые опубликован в США в издательстве “Ардис” в 1973-м, в России - в 1987-м в журнале “Новый мир”; наиболее полное комментированное автором издание вышло в 1999-м. Как правило, этот роман вместе с “Москвой - Петушками” Вен. Ерофеева и “Прогулками с Пушкиным” Абрама Терца с уверенностью причисляют к первой волне русского литературного постмодернизма[3]. В романе, безусловно, есть многие черты постмодернистской поэтики: подчеркнутая цитатность, вскрытие приемов, сюжетная игра, образ автора, существующего на равных правах с образом главного героя, и т. д. В то же время все эти приметы постмодернистской поэтики не являются самоцелью, а обусловлены, как это бывает в классическом реалистическом или модернистском романе, профессией главного героя: Лева Одоевцев - филолог, научный сотрудник петербургского Пушкинского дома. И герой-филолог, и особенно автор-писатель существуют не в пространстве обыденной жизни, а в пространстве русской классической литературы, и все их попытки вернуться в реальность, обрести подлинность существования оборачиваются комическим крахом - “дуэлью на музейных пистолетах”[4]. Это второе измерение Империи - русская классическая культура.

Часть третья - “Путешествие из России”. В нее входят “Уроки Армении”, повести “Колесо” и “Наш человек в Хиве” (объединенные в еще один дубль “Повторение непройденного”) и “Выбор натуры. Грузинский альбом”. На всем протяжении своего творческого пути Битов постоянно обращался к одному из наиболее гибких эпических жанров - путешествию. Уже дебютная книга 1963 года “Большой шар” включает повесть “Одна страна (Путешествие Бориса Мурашова)”, написанную по впечатлениям от поездки автора в среднеазиатские советские республики. Впоследствии повесть многократно переиздавалась с измененным в сторону большего художественного обобщения подзаголовком “Путешествие молодого человека”, а критика тех лет относила эту и следующую крупную вещь “Такое долгое детство (Призывник)” к условному жанру “молодежной повести”. Кроме того, в 60-70-е годы выходят произведения: “Путешествие к другу детства. Наша биография”, “Колесо. Записки новичка”, “Уроки Армении”, смело названные Игорем Золотусским “уроком для современной прозы”[5], “Выбор натуры (Три грузина)”, “Наш человек в Хиве, или Обоснованная ревность”. В 1976 году Битов предпринимает первую попытку собрать перечисленные произведения, так или иначе относящиеся к этому жанру, под одной обложкой - так появляется книга “Семь путешествий”. Спустя десять лет, в 1986-м, почти в том же составе выходит “Книга путешествий”. И наконец в 2000 году Битову удалось выпустить антологию своего излюбленного жанра под окончательным заглавием “Книга путешествий по Империи”.

Формальная причина столь многочисленных переизданий состоит все в том же стремлении с абсолютной полнотой и точностью довести до читателя свой замысел, но художественные истоки приверженности Битова к древнему жанру путешествий лежат глубже. Смысловым стержнем первого и второго “измерений” Империи является проблема самоидентификации героя. Витя из рассказа “Бездельник”, писатель Сергей из “Дачной местности”, филолог Лева из “Пушкинского дома”, главный герой “Улетающего Монахова” Алексей - все эти молодые люди в произведениях Битова 60-х годов смотрят на мир как бы через мутное стекло. Вот герой рассказа “Автобус” едет утром на работу и, лениво разглядывая через окно просыпающийся город, предается фантазиям; он не видит города и окружающих людей, он сосредоточен на своем внутреннем мире, а мир внешний попадает в его сознание только в форме искаженных проекций. Вот Алексей рефлексирует над своей любовью: “Смесь ненависти и восхищения чувствовал Монахов, когда понимал, как близко и сразу приблизилась жена к его действительности, только с другой стороны; словно они трогали стекло (здесь и далее курсив мой. - С. Ч.) с двух сторон и касались пальцами пальцев, но через стекло...”. Образ разделяющего стекла встречается и в других текстах, становясь в художественном мире Битова симптомом релятивистского отношения героя к реальности и символом непреодолимой границы при попытке обрести свою подлинность через общение с другими людьми.

В “Пушкинском доме” Битов предпринял другую попытку - идентифицировать героя через принадлежность к русской культуре XIX века. Параллельно с этим в конце 60-х - начале 70-х более отчетливая идентификация вслед за героем потребовалась и автору, и Битов пытается обрести подлинность и постичь себя через постижение других культур. Но границы Империи заперты изнутри (Битов был “невыездным” вплоть до середины 80-х годов), и писателю не остается ничего другого, кроме как направить свой поиск на иные культуры в пределах Империи, на ее окраинах. В этом и состоит генезис жанра путешествия, отсюда и появляется интерес к Средней Азии, Башкирии и Кавказу. Большую роль сыграл в этом и биографический момент, по сути - счастливый подарок судьбы: в 1965-1967 годах Битов учился в Москве на Высших курсах сценаристов и режиссеров, куда в те годы набрали “представителей” от национальных республик. Там он познакомился с Грантом Матевосяном (Армения) и Ревазом Габриадзе (Грузия), ставшими впоследствии его друзьями на всю жизнь и “вергилиями” в многочисленных поездках на Кавказ.

Вот как автор описывает ощущение экскурсанта по новому, неизвестному, чужому ему миру спидвея в повести “Колесо”: “Я попал в мир гонок, который поразил меня своей условностью и серьезностью и удовлетворил соответствием, гармонией этих двух понятий. Мир этот не разочаровал, но и не очаровал меня. Он оказался достойным своего собственного существования, и тем более мне становилось непонятно, как и по какому праву я в него затесался. И раз этот мир был миром и убедил меня в своем праве быть миром, то оказался он обширен, и глубок, и вечен - бесконечен... И он оказался тем миром, в котором либо уж жить, либо уж не жить совсем. И я привычно поражался безбрежности и истинности каждого из миров... Я элегически думал о глубине и бесконечности любого дела, любого предмета этой жизни...” Интонация элегических раздумий становится основной в “путешествиях”, а мотив непреодолимой границы между автором (теперь уже не героем) и миром находит разнообразные образные воплощения.

Кроме того, в “путешествиях” Битов расширяет типологию персонажей. Вместо рефлексирующих “бездельников” на страницах третьей части “Империи...” появляются и активные жизнелюбивые “положительные герои” (вулканолог Генрих из “Путешествия к другу детства”, спортсмены-гонщики из повести “Колесо”), и мудрые прославленные художники (Мартирос Сарьян из “Уроков Армении”, Отар Иоселиани, Реваз Габриадзе, Эрлом Ахвледиани из “Грузинского альбома”). Таким образом, третье измерение - пространство поиска иных миров (профессиональных и культурных) и новых масштабных личностей.

Четвертая часть - “Оглашенные”. Вновь синтетическое жанровое образование “роман-странствие”, включающее в себя три крупных вещи - повести “Птицы, или Новые сведения о человеке”, “Человек в пейзаже” и роман “Ожидание обезьян”. И вновь путешествия, главное из которых в “Птицах...” - на знаменитую Куршскую косу. Но внешняя событийная сторона этих новых странствий, писавшихся с 1971 по 1993 год, отодвинута Битовым на второй план, сюжетное напряжение ослаблено до предела, его заменяет напряжение интеллектуальное. На первый план вынесены “сократические диалоги” автора с биологом Доктором Д. (Виктором Дольником, посвятившим Битову научно-популярную книгу по этологии “Непослушное дитя биосферы”), с художником и вдохновенным алкоголиком Павлом Петровичем, наконец, с собственным двойником. Во всех трех произведениях так или иначе присутствует животный мир. Но если в “Птицах...”, созданных еще в 70-е годы, он совершенно реален (читатель вслед за автором готов расплакаться над смертью вороны Клары), то в “Человеке в пейзаже”, написанном в 1983 году (по уверению автора, за одну ночь), перед читателем - только живописные образы птичьих клювов, а в “Ожидании обезьян”, законченном в 1993-м, долгожданные приматы с обмороженными хвостами так и не обнаруживаются.

Тема четвертого измерения, конечно, не животное царство, а царство человеческого разума, точнее - продолжая лексический ряд античной философии, - Нуса. Критика 80-х пыталась подверстать новые неожиданные произведения Битова к модной тогда экологической теме, но если тут и заводить речь об экологии, то только об экологии человека. Битов как с формальной, так и с содержательной точки зрения продолжает сократическую традицию: он занят не натурфилософией, а художественно-философской антропологией. Четвертое измерение “Империи...” - измерение внутреннего мира личности.

Как и “Пушкинский дом”, роман-странствие “Оглашенные” дает много внешних поводов для того, чтобы вмонтировать Битова в, условно говоря, “русский постмодернизм”. Сам автор с иронией относится к попыткам причислить его к этому направлению: “Перед “Пушкинским домом” у меня были два образца (их подметил один американский профессор, я ему очень благодарен) - “Тристрам Шенди” и “Евгений Онегин” - это самые постмодернистские произведения, которые были написаны до сих пор. А вообще, постмодернизм - это явление достаточно выдуманное. Как сказал один специалист по постмодернизму - это все то, что не удалось иначе обозначить. На этом выросло очень много спекуляций”[6]. И как бы создавая удобную для себя концепцию реальности, точь-в-точь в соответствии игровому принципу постмодернизма, Битов расширяет его хронологические пределы: “У нас, начиная с Пушкина (а может, и с более раннего периода), один подход. У Пушкина есть все черты постмодерна: и комментирование, и автокомментирование... В общем, бездна таких черт, которые мы считаем признаками постмодернизма. Поэтому я легко прыгаю от Пушкина до наших дней, находя образчики единого состояния”[7].

Постмодернизм, безусловно, существует, и это не столько литературный - или шире: художественный - стиль, сколько диагноз нынешней социокультурной ситуации, в которой “художник, утративший дар воображения, жизневосприятия и жизнетворчества, воспринимает мир как текст, занимается не творчеством, а созданием конструкций из компонентов самой культуры”[8]. Разумеется, Битов трезво осознает эту ситуацию “смерти автора”, “конца истории”, распада советской Империи, который уже в 70-е представлялся ему неминуемым и закономерным. Однако писатель далек от того, чтобы с радостью дикаря приветствовать центробежные силы, разрывающие современный мир и культуру. Если отвлечься от стилистического уровня “Пушкинского дома” и “Оглашенных” и обратиться к уровню мировоззренческому, к уровню позиции автора, то становится ясно, что проза Битова несет в себе скрытую антипостмодернистскую направленность. Писатель использует некоторые приемы, характерные для постмодернистской поэтики, но с целью противостоять культурной и антропологической энтропии.

Битов не занимается конструированием текстов из разных стилистических кубиков, просто в “Пушкинском доме” звучат самостоятельные голоса разных персонажей и разных литературных эпох. Ведь что такое Пушкинский дом? Это и научно-исследовательский институт в Ленинграде, и сам город на Неве; а если продлевать метафору - то и вся Россия, и сама русская литература, и современный русский язык, “обжитый” Пушкиным. А потому многоголосие культурных кодов в романе “Пушкинский дом” - это тоже форма мимесиса, это способ показать, что культурное прошлое абсолютно живо и присутствует в настоящем.

Да, в прозе Битова, особенно в “Оглашенных”, много остроумной словесной игры, но с ее помощью он демонстрирует извилистые ходы мыслей героев и автора, а в конечном счете - пытается обнаружить некую вечно ускользающую Истину, в существовании которой, в отличие от постмодернистов, он бесконечно убежден: “Есть счастливая закономерность в том, что истина удаляется по мере приближения к ней, и если вы так уж рветесь, вам придется довольствоваться всякой дрянью, подобранной по дороге. Истина, как и Муза, женщина - она уступает сама и каждый раз не тому. Трудно анализировать ее выбор. Вряд ли чего добьешься от нее по расчету - необходимо чувство. Насилие исключает познание”.

В “Аптекарском острове” и “Путешествии из России” доминирует авторская позиция наблюдателя, но меняется объект наблюдения - от внутреннего мира частного человека, близкого автору, к попыткам разобраться в мире совершенно иных персонажей, занимающих активную общественную позицию, и в мире иных культур. “Осваивая” новые территории, Битов обращает внимание прежде всего на тех людей, с которыми сталкивает его странствие, отсюда - разнообразие психологических портретов в “путешествиях”. В “Пушкинском доме” автор становится экспериментатором. Все тот же “частный человек” Лева Одоевцев, пусть и довольно карнавальным способом, пытается обрести и понять себя через обращение к классической культуре (яркая сцена карнавальной самоидентификации - дуэль с Митишатьевым). Наконец, в “Оглашенных” Битов находит позицию вопрошателя. Он выбирает метод сократической майевтики, и предметом его вопросов становится уже человек как таковой. Вероятно, эта авторская позиция незнания и вопрошания оптимальна для Битова, поскольку она же сохраняется в эссеистике, которую он пишет в 90-е - нулевые годы, после завершения работы над основным корпусом текстов “Империи...”.

Но сама жизнь бесконечно мудрее и вопрошающего, и отвечающих, и ее ирония состоит в том, что сколько бы ты ни спрашивал о сущности человеческого, все время наталкиваешься на определение человека, древнее, как сама человеческая мысль: “существо бескрылое, двуногое, с плоскими ногтями, восприимчивое к знанию, основанному на рассуждениях”. Именно к бесконечным и порой блистательным рассуждениям Битов приходит к концу своей “Империи в четырех измерениях”.

Однако закончить книгу, которую “надо писать всю жизнь”, оказывается невозможным. В каждом новом переиздании “Империи...” Битов прощается с ней, ставит очередную “последнюю точку”. Но Книга уже живет сама по себе и время от времени призывает автора дописывать себя, когда жизнь дает к этому повод. К сожалению, в последние годы - только печальные поводы. В 2002-м умирает Грант Матевосян, и Битов включает в переиздание 2008 года стихотворение “Гранту - 1973” в качестве завершающего текста “Путешествия из России”. В первом номере “Октября” за 2012 год выходит новый рассказ “Последний из оглашенных”, повествующий о недавней поездке автора в теперь совсем другую и потому чужую ему Абхазию, где умирает ставший отшельником Павел Петрович, герой “Человека в пейзаже”. В конце публикации стоит дата: 1960-2011. Сколько еще эпилогов потребует от автора Книга?

В комментарии к “Путешествию из России” Битов пишет: “Все мы продолжали жить в Российской империи, выкрашенной в цвет СССР, как продолжаем жить в СССР после его распада, никогда не покидая матушки-России”[9]. С этим утверждением можно соглашаться или не соглашаться, но по тону это не более чем констатация факта. Обычно при слове “империя” вспоминается имя Александра Проханова, верного солдата “советской (или красной) Империи”, пожалуй, не имеющей отношения ни к той стране, что существовала до 1917 года, ни к той, что началась после 1991-го. Само слово “империя” на Проханова действует возбуждающе, в пафосе воспевания дорогой ему ушедшей эпохи он порой доходит до истерической экзальтации. Битов же в своей Книге создает огромную панораму Империи периодов застоя и распада, оставаясь при этом в границах эмоционального приличия. По большому счету сама советская Империя в ее послесталинский период существования и есть главный герой Книги Битова. Наблюдая, экспериментируя и вопрошая, рассказывая об имперских провинциях, где ему довелось побывать, и создавая образы живых людей, Битов на самом деле выписывает образ той страны и эпохи, с которой соединила его судьба. Вероятно, такая позиция хладнокровного, но любопытствующего путешественника и дает максимальный шанс приблизиться к пониманию мира и человека.

 

 

 

С Н О С К И

[1] Бочаров С. На Аптекарский остров // Бочаров С. Сюжеты русской литературы. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 540.

[2] Там же.

[3] См., например: Скоропанова И. С. Русская постмодернистская литература. М.: Флинта; Наука, 2001.

[4] Латынина А. Дуэль на музейных пистолетах: Заметки о романе А. Битова “Пушкинский дом” // Литературная газета. 1988. 27 января.

[5] Золотусский И. Познание настоящего // Вопросы литературы. 1975. № 10. С. 24.

[6] Андрей Битов: о гламуре, опричнине и мате // Интервью Русской службе Би-би-си. 2007. 14 июня.

[7] Битов Андрей. Изобретение каменного топора. Беседу вел Антон Кузнецов // Вопросы литературы. 1998. № 1. С. 295.

[8] Славецкий Вл. После постмодернизма // Вопросы литературы. 1991. № 11-12. С. 38.

[9] Битов А. Г. Империя в четырех измерениях: Измерение III. Путешествие из России: Повести / Битов А. Г. СПб.: Амфора, 2009. С. 552.

Версия для печати