Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2012, 3

Николай Либан. Избранное: Слово о русской литературе: Очерки. Воспоминания. Этюды

Книжный разворот

Николай Либан. Избранное: Слово о русской литературе: Очерки. Воспоминания. Этюды / Сост. В. Л. Харламова-Либан; подгот. текстов, редактирование О. А. Остроумовой; коммент., указатель А. В. Архангельской. М.: Прогресс-Плеяда, 2010. 720 с.

Книга приурочена к 100-летию со дня рождения Николая Ивановича Либана (1910-2007), преподавателя филологического факультета МГУ с 1942 года, историка литературы, педагога. Книга состоит из пяти разделов: лекции, которые читал Н. Либан; немногочисленные научные работы; ранняя проза (рассказ “Рассчитали” для рукописного журнала “Начало”, этнографический очерк “Алтай”); интервью, записи бесед; воспоминания учеников.

Н. Либан - фигура парадоксальная: блестящий лектор, он не имел ученых степеней и практически не публиковался. В 1950-х годах приготовил было монографию о Н. Помяловском: “Но появился некто <...> которому надо было срочно печататься, и я уступил ему место” (с. 552). Зато в начале III тысячелетия - когда едва ли пришло бы в голову издавать или переиздавать труды многих его коллег - книги Н. Либана приходят к читателю. Две были опубликованы, смерть прервала работу над третьей. “Начинающий” реагировал на эту ситуацию далеко не смиренно: “Мне обидно только одно: я поздно стал автором” (с. 566). Вместе с тем, Либан на протяжении всей жизни - и до публикаций - был постоянно окружен влюбленными учениками. Книга 2010 года - тоже объяснение в любви.

У книги есть подзаголовок - “Слово о русской литературе”, и, разумеется, ее следует читать, прежде всего придерживаясь научных “сюжетов” автора: Россия и Запад; религиозное и светское; становление личности в отечественной культуре; история образования; культурное наследие и т. д.

Вместе с тем “начинающий” автор предстал не только историком, но - утверждаю без юбилейного преувеличения - писателем. В том смысле, в каком писателем был, к примеру, В. Розанов, то есть писателем о литературе, культуре и - жизни. Имя Розанова - аналогия, а не указание на конкретную традицию. Генезис слова Н. Либана - скорее практика преподавателя, мастера обворожительной беседы. Этот эффект сложно разложить на составляющие. Н. Либан читал лекции на идеологическом факультете и был не таким, как все. Он был строг к идеям и толерантен к людям. Он умел произнести точное слово, столь необходимое в изолгавшейся советской филологии, и одновременно отсоветовать слово или имя, которые приведут ученика к неприятностям (памятным по собственному опыту). Е. Федорова вспоминает, “как верно видит и жестко оценивает он, не участвуя в ней, ситуацию - и житейскую и общественную. Вот чего уж нет в нем, так это приходящей с возрастом смягчающей сентиментальности” (с. 619).

Претерпев суровую закалку, слово Н. Либана обрело неповторимое звучание. Я уверен, что оно непременно станет объектом профессионального филологического анализа, а пока - несколько примеров, извлеченных из записей 2005-2007 годов (впервые опубликованы В. Харламовой-Либан).

Об искусстве. “У Жуковского одухотворенность, бесплотность. У него нет фамильярности, что будет потом у Пушкина. Недаром за тем утвердилось, что он “похабник”. Но он знал, что у Жуковского можно заимствовать (“гений чистой красоты”)” (с. 546). “Гончаров не дотрагивался до тайн религии, христианства. У него это только обрядовая сторона, праздники. И в этом смысле он ничего не разрушил, как Толстой и Достоевский” (с. 548). “Из поэтов я люблю Некрасова. Человек он был дрянной, а стихи писал хорошие” (с. 549). “Немирович стоял несоизмеримо выше Станиславского по мировоззрению и эстетике” (с. 559).

О времени, о современниках. “Я пережил три времени, три формации. И не хотел бы пережить это еще раз. И ни в одном времени не было хорошо <...> Но я избежал репрессий. Разве этого мало?” (с. 556). “Жизнь можно было сделать куда лучше. Почему не сделали? Ведь Херасков предлагал идеальное устройство. Подумать только! Вся интеллектуальная жизнь России ушла на поиски и построение социализма, и оказалось - не то! Как после этого строить курс?” (с. 561). “Я выразил Благому свой восторг по поводу того, что он мой научный руководитель. Это было время, когда я начал льстить людям. Беспардонно льстить. Благой принял это очень спокойно, рассудительно, красиво, сказав, что ему приятно слышать такой нелицеприятный отзыв от ученика” (с. 595). “Прошел этот шквал - шквал увольнения, научного раскулачивания. Тогда известная нормализация была в моде. Половина ректората была отстранена. А очень многие просто умерли” (с. 603).

О себе. “У меня всю жизнь была идея перевести энергию болезни на энергию постижения знаний, и тогда больного можно излечить. Я всю жизнь занимался больными” (с. 555). “Хитрость - это для примитива. Подставить щеку - это такт христианского смирения. Христианский такт - сделать врага другом. Сделать вид, что ты не обижен, апеллируя к чувству противника. У меня в большом смысле не было врагов и противников. Так все, мелкие сошки” (с. 562). “Я монархист, а не антисоветчик” (с. 562).

И, наконец, потрясающее: “У меня перед Россией долг. Я вождь всех отринутых, отверженных, больных” (с. 567).

М. ОДЕССКИЙ

Версия для печати