Лидия ХЕСЕД

История одного поколения

Маргарита Хемлин

Маргарита Хемлин впервые заявила о себе как писатель в 2005 году, когда в журнале “Знамя” появился цикл ее рассказов “Прощание еврейки”. К своему дебюту она шла долго: сначала был литературный институт и семинар поэзии “под началом” Льва Озерова, потом - театральная критика и работа на телевидении...

Подборка с интригующим названием не прошла незамеченной. Те, кто ожидал эмигрантской или диссидентской прозы на тему, потерявшую всякую актуальность после четвертой волны, ошиблись. Проза Маргариты Хемлин есть погружение с головой в полузабытый, уже почти чужой мир провинциального городка, любование вещами из бабушкиного сундука, наслаждение неповторимым, не описанным ни в одной книге языком еврейского местечка, и все это - на фоне послевоенных лет, полных смуты, тревоги, истерии, о которых Хемлин впервые написала с удивительным спокойствием как о данности, которую нужно просто пережить.

Между тем в свете новой старой моды на документальную прозу книги Хемлин стали открытием для читающей публики. В 2007 году писательница была удостоена ежегодной премии журнала “Знамя” за повести “Про Берту” и “Про Иосифа”. Годом позже она получила “Большую книгу” за сборник рассказов “Живая очередь”, а еще два года спустя, в 2010-м, попала в финал “Русского Букера” с романом “Клоцвог”.

Книги Маргариты Хемлин - о людях, “которые были миллионом, которых смахнули как пыль”, об ушедшем поколении, которое оживает в рассказах и вещах. Это возможность “поговорить о своих корнях, о себе, подумать о том, что мы живем каждую секунду и можем расстаться так и не понятыми своими близкими, детьми”^[1].

Желая перенести на бумагу воспоминания своих родных и знакомых, Хемлин, по сути, создает историческую хронику, которая рассказывает о временах, с одной стороны, не столь давних (30-70-е годы XX века), с другой - намеренно стертых из памяти современников, а молодому поколению известных лишь по книгам. Она, как запоздалый пассажир, прыгает в последний вагон уходящего поезда, стремясь через рассказы стариков запечатлеть и воспроизвести с поразительной точностью целую эпоху. Так, повесть “Про Берту” начинается с описания репрессий 30-х годов, вынуждающих главную героиню и ее семью метаться между Москвой, Биробиджаном, Поволжьем и Донбассом. В романе “Крайний” Хемлин с почти летописной отрешенностью изображает первые годы войны и Холокост в отдельно взятом городке, со всеми ужасами предательства, бесчеловечной жестокости и страха, которые переживает маленький Нисл Зайденбанд. Повесть “Про Иосифа” и роман “Клоцвог” посвящены послевоенным годам, которые были отмечены для героев не радостью победы, а новыми трудностями, связанными с неустойчивостью быта, общества, власти - жизни в целом: Хемлин не забывает упомянуть ни о процессе космополитов, ни о деле врачей, которые многого стоили ее героине Майе Клоцвог.

Как истинный историк, Хемлин избегает оценки событий. Не стремятся к подобной оценке и люди, живущие в ее повестях и романах, потому что, как неизменно повторяет одна из хемлиновских героинь, “дело не в этом”. Память о людях и о времени лучше всего, по мнению писательницы, раскрывается в вещах. Словно из волшебного чемоданчика достает Хемлин то, что наполняло мир ее родителей и их современников: так появляется и волчок дредл, который крутит Иосиф, сидя у развалин своего домашнего музея, и швейная машинка Берты, которая не раз спасала свою хозяйку от голода, и старенькая печатная - Оптима, на которой стучала клавишами Майя Клоцвог. Помня о том, что вещи суть прежде всего свидетели прошлого, Хемлин наделяет этим знанием и своих героев. Чем иным объяснить собирательство Иосифа, как не стремлением вернуться к истокам еврейской культуры и в древних текстах Торы найти ответы на вопросы о Боге, вере и смысле своей окончательно запутавшейся жизни? Чем абсурднее его тяга к ветхим пыльным талесам и ржавым подсвечникам, тем трагичнее непонимание родных, считающих его “сионистом, из-за чьих бумажек вся жизнь может пойти насмарку”. Между тем в сгорбленной фигуре Иосифа, склонившегося над священной книгой, в которой он не разбирает и буквы, и кроется разгадка всех героев, которые в эпоху смуты “ищут опору там, где надеются ее найти. И находят в истории своего народа”^[2].

Цель этого поиска - ответ на вопрос, переходящий у Хемлин из книги в книгу, - на вопрос об “особом роде странности - быть евреем”. Каждый из ее героев решает его по-своему, по-иному. Майя Клоцвог воспринимает свое еврейство как источник неприятностей, неурядиц, политических и житейских проблем и пытается от него отречься: уезжает из родного города, не стремится поддерживать отношения с родственниками, которые за глаза называют ее чужой, заставляет сына говорить только по-русски. В итоге этот страх передается младшей дочери, Элле, которая пытается “разоблачить как евреев” собственных родителей. Герой романа “Крайний”, Янкель Цегельник, напротив, пытается спасти свой народ даже после войны, видя, что жизнь его не улучшилась. Впрочем, свою революцию он готовит один, в то время как другой герой романа, Нисл Зайденбанд, предпочитает плыть по течению и быть евреем настолько, насколько позволяют обстоятельства. Берта волей судьбы вовсе становится немкой, переехав в Поволжье и заведя роман с немецким офицером. Ответа на то, какой путь правильный, Хемлин, увы, не дает, позволяя своим героям самостоятельно сделать еще один шаг к постижению себя.

Предоставив героям свободу выбора, Хемлин подчеркивает, что ей интересны яркие человеческие судьбы, а не судьба еврейского народа в целом. Как говорит она сама, “я пишу про евреев, как про людей. Я не хочу, чтобы это были еврейские рассказы”^[3]. Вместе с тем, черпая материал из рассказов стариков, помнящих об исчезнувших украинско-еврейских поселениях, она воссоздает на страницах своих книг тот мир, в котором жил мальчик Мотл Шолома Алейхема или Беня Крик Исаака Бабеля. Так появляется в повестях и романах Хемлин городок Остер, в котором родился ее отец; шумным и деловым, даже в военные годы, предстает ее родной Чернигов с переполненным базаром и вечно спешащим рабочим людом; сказочным и совершенно необычным кажется Чернобыль (о котором последние двадцать пять лет в принципе странно читать как о живом городе). А где-то далеко, так, что кажется недостижимой, стоит в победном блеске Москва. Жители этих, максимально удаленных от нее, мест - часовщики, столяры, торговцы, аптекари и другие “обычные люди” - мыслят по-особому и говорят на особом языке. Легко перескакивая с русского на идиш, они разбавляют свою речи ласковыми “тателе”, “мамеле”, “зуннеле”, изредка мелькают в их рассказах обрывки древних молитв. И на фоне безуспешных попыток Нисла Зайденбанда прочесть “Шма Израель” или несвязного бормотания Иосифа над древними книгами хоть раз звучит в речи каждого из героев риторический и тем более горький возглас “О вейзе мир!” (О горе мне!), как бессильный крик о помощи. Тут же эту печальную ноту перебивает веселый суржик - удивительный, никем не описанный язык, родившийся из причудливой смеси русского с украинским, щедро сдобренной шутками и пословицами. Давая возможность героям показать свое мастерство, Маргарита Хемлин регулярно устраивает им словесные перепалки, такие, как вот эта - из рассказа “Лазарь и Карп”:

 

- Сколько стоит?

- Десять гривен. А це подчеревочек - дэшевше отдам. А може, хочите несоленое? Ось яке товстэннэ! Оце сало дак сало! Бомба! Чиста бомба, а не сало! Дывиться, мужчына. Лучче не найдете нидэ! Пробуйтэ! - хозяйка отрезала квадратик и подала.

Лазарь попробовал. Вот - точно такое, как хотелось. Главное - не жуется, а тает во рту!

- Сколько вы говорите? Девять?

- Десять! Скоко вешать?

- А так, шоб купить, сбавите?

- Ну ладно, сбавлю. Скоко вешать? Кило? Два? А то тры берить. У морозилку положите, оно токо лучче будет через врэмъя. Ну, за девять отдаю.

- Ладно. Взвесьте мне с полкило.

- Ой, такой вес, а так торгуетесь, мужчына. Полкило я токо за десять. Скидка на большой вес. Вы ж сами подумайте...

 

Наряду с виртуозным красноречием Маргарита Хемлин демонстрирует и намеренное косноязычие. В первую очередь это заметно в романах “Клоцвог” и “Крайний”, где рассказчиками являются главные герои. Речь Майи Клоцвог - учительницы, проработавшей по специальности не больше двух месяцев, - изобилует политическими и газетными штампами, которые самой героине кажутся если не признаком ума, то, во всяком случае, образованности. От этого рассказ ее звучит странно, а порою нелепо, особенно когда она специфическим выхолощенным канцеляритом повествует о собственных детях: “Мой сын меня услышал через свою акустику. Но его акустика не донесла до него основного материнского желания быть рядом вместе с ним и навсегда”. Произнося комплименты (столь редкие в устах этой “железной” женщины), она будто зачитывает хвалебную статью, а упрекая дочь в непослушании - выносит политическое обвинение: “Элла перекрутила то, что я сказала. Это была детская провокация, что неоднократно описано в методической литературе”.

Поначалу такой язык настораживает, однако к нему быстро привыкаешь, потому что именно он оживляет рассказчика и создает ощущение, будто вся книга прилежно записана со слов героини. Тем более удивительно, что Майе Клоцвог удается на этой мертвой смеси канцеляризмов и политических клише рассказать о нежности, ненависти, о тоске, об отчаянии, о надежде и обо всех радостях и испытаниях, которые выпали ей на долю. Со времен Платонова, который впервые попытался приспособить неуклюжий новояз к миру человеческой души, никто не осмелился повторить подобный эксперимент.

В речи второго рассказчика, ставшего уже известным и дорогим для читателя, - Нисла Зайденбанда из романа “Крайний” - эти черты (которые в первую очередь являются чертами эпохи, заставившей людей изменить язык и, как следствие, образ мыслей) заметны меньше. Его речь более гладкая, хотя и в ней изредка мелькают партийные словечки. Тем не менее Нисл с его коронными фразами “я далеко и далеко не дурак” или “логика у меня находилась на должной высоте” гораздо более, нежели Майя Клоцвог, напоминает традиционных рассказчиков Шукшина или Распутина, которые, если копнуть глубже, суть прямая родня странникам Лескова или самому лермонтовскому Максиму Максимычу...

Впрочем, если говорить о традициях, считать героев Хемлин преемниками шукшинских чудиков или лесковских странников не стоит. Хотя странности у каждого из них есть, начиная от одной, общей на всех, - еврейства - и заканчивая личными своими особенностями, обостряющимися у некоторых героев настолько, что приводят к уходу от реальности (как в случае с Иосифом или Гилей Мельником, воспитавшим сына Майи Клоцвог - отрешившегося от материнской системы ценностей Мишу, по просьбе Гили помогшего ему уйти из жизни, не дожидаясь страданий). Люди, живущие в книгах Хемлин, - не герои в узком смысле слова. Это роднит их с галереей персонажей, вышедших еще из гоголевской “Шинели” и породивших в том числе “маленьких людей” Гришковца. Сама Хемлин, однако, дает своим героям другое, более точное имя: “люди из примечаний”^[4]. Это те, о ком никогда не писали книг, кто никогда не попадал на первые полосы газет и память о ком исчезает через два-три поколения, оставляя озадаченным правнукам несколько старых фотографий в семейном альбоме. Каждая книга Маргариты Хемлин - это попытка воскресить их. Как объясняет она сама, “я очень многим людям должна. Вопрос стоит не в денежных средствах, а в самой жизни. Я должна своим родителям, дедам, которые на войне погибли, дядям, которые были расстреляны, родственникам, умершим от голода. Они все во мне и говорят через меня”^[5]. Всякий раз, принимаясь за новую историю, Хемлин создает уникальных героев, списанных из жизни и не имеющих литературных двойников.

Кто, например, из известных книжных героинь мог бы считаться родственницей Майи Абрамовны Клоцвог? Романтического ореола, которым русские писатели традиционно окружали своих любимиц, она лишена. Как и многие ее предшественницы, Майя является героиней мыслящей, однако руководит ею в первую очередь холодный, иногда неосознанный расчет. Он проявляется во всем: и в отношении к мужчинам, за которых она выходит замуж, руководствуясь практическими соображениями (необходимостью скрыть беременность, стремлением наладить быт, желанием переехать в Москву); и в отношении к детям, которым она старается помочь - зачастую им же во вред (как в случае с сыном, вынужденным по настоянию матери заниматься нелюбимым делом далеко от дома). Даже после смерти матери Майя Клоцвог в первую очередь жалеет не о ней, а о том, что не успела получить ответы на все интересующие ее вопросы.

Железные леди в русской литературе - не новость (вспомним хотя бы Вассу Железнову), однако Майя Клоцвог, в отличие от них, не только обладательница расчетливой головы и деловой хватки, но и запуганный жизнью человек. Постоянный страх быть пойманной и преданной делает Майю холодной или, как упрекают ее родные, бездушной. Неуверенность в завтрашнем дне заставляет полагаться только на саму себя и использовать окружающих. Боязнь показаться слабой запрещает проявлять нежность даже по отношению к самым близким людям. Действуя по требованиям современной истории, Майя Клоцвог не могла бы появиться ни в какую другую эпоху. В то же время ее нельзя назвать человеком из прошлого, из всех героев Хемлин она кажется наиболее современной и понятной. Может быть, роман “Клоцвог” (ставший финалистом премии “Русский Букер”-2010) потому и стоит особняком, что в нем предельно размыта временная дистанция. Реалии беспокойного послевоенного времени, несмотря на точность описания, отходят на второй план, уступая главную роль человеческой исповеди. Сложно назвать исповедью рассказ героини, не склонной к самоанализу, но разве не в этом, крайнем, случае, человек до конца честен с собой? Честность Майи Клоцвог не просто подкупает, но и делает объяснимыми и понятными ее поступки. Вечно спешащая, не привыкшая останавливаться, не терпящая компромиссов, Майя Клоцвог оказывается близкой по духу не только своему, но и нашему времени. Ее рассказ не требует скидок на эпоху. И если сейчас она может показаться бездушной авантюристкой, сама Майя полностью оправдывает себя, говоря, что “всегда имела терпение и понимание”, хотя, оглядываясь на всю свою жизнь, была бы не прочь “кое-что исправить”.

Насколько Майя Клоцвог борется за жизнь, настолько Берта (“Про Берту”) предпочитает плыть по течению. Действуя под влиянием то подруги, то сестры, она переезжает с места на место, толком не понимая, почему вынуждена скрываться после ареста отца в 1937-м и почему ей необходимо сменить паспорт. Она не делает различия между своими и чужими: принимает во время войны ухаживания немецкого офицера, а после удивляется неприязни соседей. Она выполняет все указания своей невестки и покорно мирится с бытовыми неудобствами. Берта - одна из многих людей, не сумевших в силу обстоятельств реализовать себя. Однако она, как героиня своего времени, оказывается не менее мужественной, чем Майя Клоцвог, поскольку даже в самых сложных ситуациях сохраняет веру в то, что “все будет по-другому. И жизнь настанет другая, хорошая”.

В “хорошую жизнь” верит и Нисл Зайденбанд, хотя судьба не слишком к нему благосклонна. Чудом уцелев во время войны, он долгие годы ищет родителей, с которыми расстался будучи тринадцатилетним мальчишкой, и находит, чтобы тут же потерять - уже навсегда. Пытаясь устроиться в жизни: найти работу, завести семью, - Нисл вынужден бежать и скрываться - как “космополит” и “враг народа”. Подобие дома и родного очага обретает он среди таких же изгоев, каким является сам - встречая в лесу стариков-евреев, которые и после окончания войны продолжают прятаться от немцев в своей землянке. Из всех героев Хемлин только Нисл доживает до нового века, куда он входит совершенно один, поскольку, как он иронично замечает, “по ряду уважительных причин коллектив отсутствует”. Сожалея об ушедших (о родителях, о своей возлюбленной Наталье, о приютивших его стариках), Зайденбанд помнит о том, что “Бог может из праха восстановить всё, что хочет... Всех и всё”.

И этой памятью он силен. Как сильны все герои Маргариты Хемлин, которые, будучи, по ее же собственному признанию, людьми из миллиона, при более пристальном рассмотрении оказываются людьми на миллион, каждый из которых - вселенная.

Называя их людьми из примечаний, мы убеждаемся в том, что в данном случае примечания образуют единый глубокий интересный текст.

Герои Хемлин живут в одно время и в одном месте, более того, зная друг друга, они часто кочуют по ее произведениям. Так, например, Гиля Мельник, легенда Остра, присутствует и в романе “Крайний”, и в романе “Клоцвог”, причем в последнем, где ему отведена более значительная роль, Гиля появляется в преклонном возрасте, в этом же романе он умирает. Повести Хемлин также связаны между собой, образуя цикл - недаром она писала в одном из вступлений: “Я рассказала про Берту. Теперь - про Иосифа. Вслед за Бертой и Иосифом настанет черед Ионы, потом еще кого-то”.

В результате Маргарита Хемлин создает на страницах своих книг яркую и живую реальность, которая может до бесконечности расширяться, пополняясь новыми историями.

В этот мир без труда впишутся еще несколько людей из прошлого, которых пожелает воскресить писательница. В отличие от мира современного, в котором Иосиф, Берта, Нисл, Майя и другие герои совершено немыслимы. Для сегодняшнего читателя знакомство с ними - это знакомство с чужаками, чье время безвозвратно ушло, кануло в Лету и напоминает о себе только в виде запылившихся вещей и старых фотографий. Книги Хемлин и привлекают в первую очередь тем, что у нее - хоть на какое-то время - все это оживает, дышит и выглядит почти по-настоящему.

Но ровно это способно и оттолкнуть читателя, привыкшего во всем узнавать себя и искать в главном герое свое отражение. К тому же Хемлин обращается к теме Холокоста, о котором до сих пор непонятно, как говорить, а говорить надо, чтобы помнили. Она делает это по-своему, и каждый вправе или объявить ее книги исключительно еврейской литературой (остальным не понять) или, напротив, спросить: “А почему вы не пишете про русских (украинцев, белорусов), которые также погибали?” И как объяснить, что дело вовсе не в национальных предпочтениях, а в том, что Хемлин выросла в еврейском местечке в Чернигове и писала исключительно о том, что пережила сама или слышала со слов отца и его современников? Ведь, по ее собственному признанию, за сюжетами всех этих текстов стоят реальные истории, а стремление вернуть из небытия героев ушедших - это попытка напомнить нам - о живущих.

 

 

 

 

 

С Н О С К И

[1] Мальцева А. Маргарита Хемлин // www.afisha.prm.ru

 

[2] Рычкова О. Вода испаряется - соль остается // Российская газета. № 4727. 2008.

 

[3] Ляленкова Т. Маргарита Хемлин стоит в живой очереди // Запись передачи в эфире “Радио Свободы”, 2008.

 

[4] Бойко М. Мы все - люди из примечаний // НГ Ex libris. 2008. № 33.

 

[5] Мальцева А. Указ. соч.