Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2011, 4

Преодоление квадрата

Иван Жданов

Екатерина ИВАНОВА

ПРЕОДОЛЕНИЕ КВАДРАТА

Иван Жданов

С именем Ивана Жданова прочно связана слава сложного поэта: метаметафориста (по версии К. Кедрова) или метареалиста (по версии М. Эпштейна). Целесообразность оперирования групповыми определениями много раз ставилась под сомнение, в том числе и самими участниками указанных литературных групп. Однако если отвлечься от вопроса о том, может ли сегодня термин стать инструментом упорядочивания литературного процесса, нужно признать, что определение метареализма, данное М. Эпштейном, имеет к поэтике Жданова самое непосредственное отношение:

Метареализм - это новая форма безусловности, открытая по ту сторону метафоры, не предшествующая ей, а вбирающая ее переносный смысл. “Мета” - общая часть таких слов, как “метафора”, “метаморфоза”, “метафизика”, “метареальность” - это реальность, открываемая за метафорой, на той почве, куда метафора переносит свой смысл, а не в той эмпирической плоскости, откуда она его выносит <...> Метареализм - это реализм метафоры, метаморфозы, постижение реальности во всей широте ее превращений и переносов[1].

Повышенная сложность - качество, имманентно присущее современной поэзии, которая на рубеже тысячелетий чуть было вовсе не превратилась в одну сплошную “зону непрозрачного смысла”, однако именно сложность ждановской лирики воспринимается сегодня как некая аномалия.

Жесткой критике подверг поэзию Жданова Н. Славянский. С его точки зрения лирическая установка Жданова изначально ущербна, потому что в ждановском творчестве “хаос сам становится сферой его переживаний и невольным объектом его поэтического сознания”, что приводит поэта к “самой жуткой утрате” - утрате аксиологической оси и личностного начала[2].

Обвинительные тезисы Славянского отличались преувеличенно обличительным пафосом и сами, в свою очередь, стали объектом не менее острой ответной критики[3]. С основным выводом Славянского о поэтическом крахе Жданова нельзя согласиться, но необходимо признать, что он делает несколько важных наблюдений, главное из которых заключается в том, что путь поэта Ивана Жданова связан с общим кризисным состоянием поэтического слова: “Какая-то грозно-объективная воля производит в наше время ликвидацию поэзии руками самих поэтов, и она уходит из нашей жизни, унося с собой свою тайну”[4]. Как тут не вспомнить мысль В. Вейдле о том, что действию кризисных сил, убивающих искусство, подвергаются самые талантливые художники, самые чуткие души, которые просто не в силах притворяться, что все в порядке?

В поэзии Жданова явно не все в порядке, и дело не в том, что его образы непонятны. Конфликт хаоса и гармонии, смысла и бессмыслицы разыгрывается не между поэтом и читателем, но внутри самого поэтического мира - именно поэтому в ждановской лирике смысловые темноты воспринимаются как боль и утрата, мутация смысла открывает свой подлинный - катастрофический - образ, смысл ускользает там, где он должен быть, где он необходим, и на его месте остается зияющая рана.

Лирике Жданова присуща своя особая логика, ее можно назвать логикой алогизма, логикой поэтической, но как бы ее ни определить, она требует от читателя не сотворчества, или, если сказать менее пафосно, - допридумывания, а понимания в строгом смысле слова. Чтение текстов Жданова - это череда попыток постичь закон его поэтического мира, что чаще всего не увенчивается успехом. Законы ждановского мира, как кажется, непонятны и самому автору, но они реально существуют, что отличает его поэзию от подавляющего большинства текстов новейшей литературы. Мир Жданова герметичен и сопротивляется любой попытке навязать какое-либо толкование извне. Его пластичность не бесконечна.

Объясним ли Жданов? Нужно ли его объяснять? Н. Александров и Л. Оборин дают очень интересные примеры построчного комментария отдельных стихотворений поэта[5], однако примечательно, что этот анализ не становится объяснением, но сам начинает жить по законам ждановского непонятного текста. Как признается Н. Александров, Жданов “творит настолько плотную художественную среду, что нет времени перевести дух, отдохнуть. Словно стерты интервалы между словами, и стихи сливаются в единую словесную ткань. Именно потому их хочется не анализировать, а комментировать, следить за формированием, развертыванием образа”[6].

Однако интервью и статьи Жданова показывают, что сам поэт испытывает острую потребность быть понятым, хотя, по его признанию, он привык писать стихи в отсутствие читателя. Программное стихотворение Жданова “До слова” - в том числе и об этом трагическом разрыве:

Ты - сцена и актер в пустующем театре.

Ты занавес сорвешь, разыгрывая быт,

и пьяная тоска, горящая, как натрий,

в кромешной темноте по залу пролетит...

В своем эссе “Контуры Хлебникова” Ольга Седакова размышляет о двух типах поэтических темнот: “мандельштамовской”, преображающей образы реальности так, что их сложность не может быть расшифрована, и “хлебниковской”, чья сложность конечна, “имеет дно”: “Успешные расшифровки отдельных сюжетов и “темных мест” свидетельствуют о том, что отсылки Хлебникова к источникам разного рода просты и прямы; источник (культурная или бытовая реальность) не претерпевает таких сложных трансформаций, как это случается, например, у Мандельштама. Хлебников цитирует “один к одному”, и его обращение с “чужим словом” и “готовым предметом” напоминает технику аппликации. Сложно уловить точки, на которых задержалось внимание поэта, сложно повторить путь его непредсказуемой эрудиции - и это отодвигает надежду на полно комментированного Хлебникова в отдаленное будущее, а часто поручает воле счастливой случайности. Но сейчас нам важно другое: в принципе, у хлебниковской темноты есть дно. У непонятности (алогичности) другого рода - как, например, у блоковского:

В кабаках, в переулках, в извивах,

В электрическом сне наяву -

или более резкого мандельштамовского:

Играй же на разрыв аорты,

С кошачьей головой во рту! -

никакой реальный комментарий не обнажит дна, ибо его нет”[7]. Очевидно, что алогизм поэзии Жданова типологически родственен темнотам Мандельштама, а не Хлебникова, и все же он пытается нащупать “дно” поэтической метаморфозы, дать своим стихам не образное, а понятийное объяснение, свидетельством чему является, в частности, книга “Диалог-комментарий пятнадцати стихотворений Ивана Жданова”[8].

В интервью Жданов довольно точно определяет свою основную поэтическую задачу. Не расшифровывая построчно текст, что, разумеется, невозможно, он стремится объяснить читателю и, вероятно, себе самое главное: как и почему в его лирическом мире сложилась именно такая образная система.

Славянский упрекает Жданова в утрате личностного начала. Однако исчезновение из художественного пространства лирического героя - это очевидный, хотя и безрадостный факт современной литературы. И даже там, где биографические реалии жизни автора играют важную роль в формировании его поэтики, мы наблюдаем иное качество присутствия автора в своем тексте, чем это было в начале прошлого века. Жданов дает этому факту глубокое обоснование: “Поэты Серебряного века были <...> достаточно биографичны. Для них собственное бытие имело абсолют <...> Они могли сокрушаться, переживать что-то трагически, но абсолют этот был для них несомненен. А в наше время <...> бытие стало нуждаться в каком-то глубоком оправдании. То есть, человек должен уйти в то, что предшествовало этому бытию, в такие планы, как бессознательное, мифологическое и так далее. Почему? Потому что в этом есть некая устойчивость - мировая устойчивость”[9].

Сложность языка новейшей поэзии, по мысли Жданова, связана именно с неустойчивостью современного поверхностного бытия. В языке произошел сбой потому, что сбой произошел в мышлении и в духовной составляющей человека: “Теперь простые оппозиции не работают, может быть, потому, что из-под них выбита изначальная метафизическая подоплека как почва, как твердое основание. Нынешние оппозиции представляют собой деформированные конструкции, впрочем, это теперь оппозиции стали конструкциями - раньше их устройство сводилось к бесхитростной прямой линии, разводящей их по разным концам: на одном конце свет, на другом - тьма; здесь правда - там ложь; там зло, а здесь добро. Если ты отыскал любовь, то дерни за туго натянутую струну - на другом конце отзовется ненависть. Но теперь стоит задеть ту же струну, на тебя обвалится гора звучащего хаоса <...> На любовь, например, откликнется ревность, на свободу - одиночество, а на жизнь - не смерть, а нечто подобное как тому, так и другому сразу, но не являющееся ни тем, ни другим по сути”[10]. Для Жданова нелинейная логика современного поэтического сознания - это не предмет особой гордости, но следствие искажения базовых представлений о мире и человеке, что для поэзии равнозначно искажению самого мира.

В самой природе языка Жданову видится некая “криволинейная логика”, сдвиг смысла, понимаемый не как авангардистский прием, а как искажение первоосновы. Только выйдя за его пределы, можно увидеть суть подобного искривления. Именно это делает поэзия: “У математика Гeделя есть теорема о неполноте, которая звучит в гуманитарном переводе так: система сама себя не может описывать тем же языком, на котором она описывает другие системы. Чтобы обсудить эту систему, нужен некий сверхъязык, который находится за ее пределами. Вот почему мы не можем описать сам человеческий язык. Существует много определений слова, но все они не объясняют полностью, что такое слово. Потому что нет внешнего языка описания. Этим языком владеет разве что Господь Бог”[11]. За пределами искаженного языка Жданов стремится увидеть норму бытия. И это ему, конечно, не удается. Неуловимая логика поэтического мира Жданова - это логика отсутствующей онтологической нормы, в его лирике представлен даже не негатив, а “фоторобот запретного мира”: “Этот город - просто неудачный / фоторобот града на верхах”.

Язык сам по себе не ведет к познанию истины, поэтому в лирике Жданова он предстает как лабиринт, или даже “лжелабиринт”, внутреннее пространство, в котором поэт попадает в мир смысловых мнимостей:

Так шагни в этот зев, затаивший последнее слово,

в этот ложный ответ на его же пустую загадку,

в этот лжелабиринт и подобие вечного крова,

в этот свет-пересмешник, сведенный к немому остатку.

В его стихах можно найти примеры, когда чисто языковые отношения становятся источником образности:

Снег сыплет парадоксами Вийона.

Вот пень в снегу, на нем сидит ворона

цитатой из Эдгара По.

Ей невермор, что мор во время оно,

и пень под ней совсем не бюст Платона,

она - как повесть без приставки “по”.

Однако приведенный пример - это, скорее, исключение. Если Жданов и начинает стихотворение с языковой игры, то только для того, что чтобы тут же оборвать ее и перейти к иному принципу соположения объектов:

Вдоль коридора, цепляя со стен рукавами

известь сухую невзрачного, блеклого цвета,

шел снегопад - или шел разговор между нами?

Было ли это зимой? И когда? Вообще-то

это неважно, а был разговор в коридоре,

то есть в пространстве, где в сторону шаг невозможен,

там, где находишь себя невпопад, априори

в чем-то виновным, и ты от всего отгорожен.

“Разговор” и “снегопад” в структуре предложения оказываются в идентичной позиции по принципу сочетаемости со словом “идти”, однако Жданов резко выходит из языкового в онтологическое измерение, сосредоточившись на сущностных характеристиках предметов и явлений: пространство этого стихотворения - это пространство вины, и данная его характеристика не вытекает из языковых реалий.

Выход за пределы языка осуществляется не на путях речевой деформации: языковых аномалий в лирике Жданова не так уж много. Поэта интересует не язык как материя, но то, что лежит за его пределами.

Мир, который описывает Жданов, живет по законам “конструкции”, а не “оппозиции” - если немного переиначить слова поэта, приведенные выше. Это мир, в котором нет четкого противопоставления добра и зла, света и тьмы, в котором вспыхивают яркие эмоции неясной природы, в котором аксиологическая ось - нет, не утрачена, но искривлена, что порождает катастрофическое состояние смысла. Катастрофа смысла - вот та реальность, в которой мы живем, поэтому само наличие подобного состояния в лирике Жданова изъято из сферы оценок. Катастрофа - это не хорошо и не плохо. Она, как гравитация, - неотменима. Ощущение ужаса бытия возникает внезапно, но с большой интонационной убедительностью:

Храпя, и радуясь, и воздух вороша,

душа коня, как искра, пролетела,

как будто в поисках утраченного тела

бросаясь молнией на выступ шалаша.

Была гроза. И, сидя в шалаше,

мы видели: светясь и лиловея,

катился луг за шиворот по шее,

как конский глаз разъятый, и в душе

мы всех святых благодарили - три,

три раза столб огня охватывал одежду,

отринув в пустоту спасенье и надежду,

как выстрел гибельный чернея изнутри.

Был воздух кровью и разбоем напоен,

душа коня лилась и моросила,

какая-то неведомая сила

тащила нас в отечество ворон.

Кто вынул меч? Кто выстрел распрямил?

Чья это битва? Кто ее расправил?

Для этой бойни нет, наверно, правил -

мы в проигрыше все!

Ужас и радость, упоение “бездны на краю” здесь “слиты воедино”, они представляют собой не прямолинейную оппозицию, а искривленную конструкцию. Образ коня-грозы связывает человека с прошлым, но этот контакт происходит не через категорию памяти, а через категорию беспамятства:

Не надо домыслов, подробностей. Рассказ

предельно краток: здесь коня убили.

И можно справиться, пожалуй, без усилий

со всем, что здесь преследовало нас.

В стихотворении “Гроза” внешним поводом для поэтического описания локального апокалипсиса становится явление природы, и при желании этот текст можно прочитать сквозь реалистическую призму. В других случаях реалистический внешний повод для погружения в катастрофические пласты бытия просто отсутствует:

Был послан взгляд - и дерево застыло,

пчела внутри себя перелетела

через цветок, и, падая в себя,

вдруг хрустнул камень под ногой и смолк.

Там тишина нашла уединенье:

надрезана кора, но сок не каплет,

и яблоко надкусанное цело.

Первый акт разыгрывающейся драмы вызван тем, что взгляд человека останавливает время[12], и здесь напрашивается сравнение с фотоаппаратом - хотя это сопоставление нельзя закрепить текстуально. Однако помещенная внутрь поэтического “объектива” реальность не просто застывает во времени, но начинает жить своей особой жизнью. Взгляд является лишь внешним поводом для оправдания странных метаморфоз, главной из которых становится схлопывание пространства, погружение предметного мира внутрь себя. Время же ведет себя не менее странно: остановленное, оно все равно движется в каком-то неведомом временном измерении, лето превращается в осень и переходит в вечную зиму[13]:

Внутри деревьев падает листва

на дно глазное, в ощущенье снега,

где день и ночь зима, зима, зима.

Во втором акте драмы взгляд, “заморозивший” пейзаж, взрывается:

В сугробах взгляда крылья насекомых,

и в яблоке румяно-ледяном,

как семечки, чернеет Млечный Путь.

Вокруг него оскомина парит,

и вместе с муравьиным осязаньем

она кольцо срывает со зрачка.

В воронке взгляда гибнет муравей,

в снегу сыпучем простирая лапки

к поверхности, которой больше нет.

(курсив мой. - Е. И.)

Погружение в глубину, затягивание - ключевое действие в лирике Жданова. Однако этот процесс обратим, и невозможно сказать наверняка, как внутреннее и внешнее соотносятся в ценностном плане. Конфликт внутреннего и внешнего, на котором построены такие стихи, как “Ниша и столп” или изумительное в своей особой - ждановской - простоте “Мелкий дождь идет на нет...”, неразрешим, как все конфликты в лирике Жданова.

Даже если поэт открыто декларирует свое желание, произнесенное с интонацией приказа, уйти от внешнего мира, остается непонятным его действительное отношение к своему “плену” и “заточению” внутри некоего замкнутого пространства:

Останься, боль, в иголке!

Останься, ветер, в челке

пугливого коня!

Останься, мир, снаружи,

стань лучше или хуже,

но не входи в меня!

...........................

Но стоит уколоться

кому-нибудь, как вдруг

свет заново прольется,

и мир во мне очнется,

и шевельнется звук.

Хочет ли поэт уйти от мира и его звуков или радуется его будущему пробуждению в себе, трудно сказать с большой степенью вероятности.

В стихотворении “До слова” внутренний мир поэта изображен по законам сновидения: человек прорывается к слову из своей одинокой тюрьмы, в которой одинокая речь (монолог) уподоблена сизифову труду. Но не все однозначно: где-то сбоку от магистральных образных рядов этого стихотворения мелькает образ “горчичной тюрьмы”, а значит, мир сновидения потенциально может превратиться в Царствие Небесное:

Но где-то в стороне от взгляда ледяного,

свивая в смерч твою горчичную тюрьму,

рождается впотьмах само собою слово

и тянется к тебе, и ты идешь к нему.

Говоря о поэзии Жданова, нельзя не вспомнить высказывание О. Мандельштама: “...зачем отождествлять слово с вещью, с предметом, который оно обозначает? Разве вещь хозяин слова? Слово - Психея. Живое слово не обозначает предмета, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но незабытого тела”[14]. Мандельштам пишет о разрыве вещи и слова, взятого в его онтологической сущности. Вслед за ним Жданов тоже фиксирует разрыв, но не между словом и вещью, а между вещью и ее главным признаком, неотчуждаемым атрибутом, что рождает удивительное мерцание смысла. Не есть ли этот признак - тайная суть явления, не важнее ли полет - птицы? бег - коня? звук - музыки?[15] Этот прием, столь богато представленный в его лирике, вырастает из известных строк Мандельштама:

Быть может, прежде губ уже родился шепот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

До опыта приобрели черты.

Одно из его воплощений - “полет без птицы” - настолько соприроден поэтическому видению Жданова, что обратная - нормальная с точки зрения обыденного сознания - ситуация, когда “птица и полет <...> слиты воедино” - в представлении поэта нуждается в оговорке.

Образ птицы в его лирике связан со смертью:

Когда умирает птица,

в ней плачет усталая пуля,

которая так хотела

всего лишь летать, как птица.

Или:

Я поймал больную птицу,

но боюсь ее лечить.

Что-то к смерти в ней стремится,

что-то рвет живую нить.

Это “что-то” - само качество смертности, разлитое в природе вещей. Смерть - самый радикальный разрыв неразрывного, души и тела. В мире, где возможен такой разрыв, все остальные смысловые расслоения (бега и коня, птицы и полета, человека и его имени) не удивительны[16].

Происхождение этого образа, очевидно, восходит к стихотворению Мандельштама, в котором птица отождествляется с Божьим именем и сердцем человека, покидающим грудную клетку: “Божье имя, как большая птица, / Вылетело из моей груди. / Впереди густой туман клубится, / И пустая клетка позади”. У Жданова больная птица “опускает в сердце крылья, / между ребер шелестит, / надрываясь от бессилья, / под ладонью верещит”.

В предметном мире Жданова есть один особенный объект, который не подвержен смысловому расслоению, не отбрасывает тени:

Но тени нет у одного предмета,

Который и предметом-то назвать

Едва ли можно: тени у креста,

Настолько свет его соправен солнцу...

Крест в ждановской лирике предстает как поэтический образ, неделимый на составляющие, но зашифрованный, спрятанный за масками других сущностей: “то, что снаружи крест, то изнутри окно”. Но в поэтике Жданова есть и образ, противоположный кресту, образ-антипод - это куб или квадрат, замыкающий крест в неприродную, геометрическую оболочку:

Как ни развертывай, не вызволишь креста,

Выходит лишь квадрат, незримый или черный.

Как оборотня шум, его молва чиста

И хлещет из ушей божбой неречетворной.

..................................................

Допустим, это ад, где каждому свое:

Ни темени, ни тьмы, но остается с теми,

Кто черный куб влачит как совесть и жилье,

Горами черепов изложенная тема.

Крест в лирике Жданова - это единственный подлинный образ в мире смысловых мнимостей. В мире, живущем по закону сновидения, этот образ несет в себе память о боли, способной разбудить человека: “О, дайте только крест, и я вздохну от боли”. Чтобы его увидеть, нужно взглянуть на мир с определенной точки зрения, если можно так сказать, - “преодолеть” квадрат:

Душами разорванный квадрат - крест,

черный от серебряных заноз - крест.

Музыки спиральный лабиринт - диск,

дерева идущего на крест, - срез.

Блуждает изнуренная игла

по кругу, и ушибами горит

черный, несмывающийся срез.

Там стрелочник в горящих рукавах

за волосы подвешен в пустоте -

стрелки перепутаны впотьмах.

И белые висячие сады,

как статуи, расставлены на льду -

черный несмывающийся срез.

И копится железо для иглы,

и проволоку тянут для гвоздя,

спиливают дерево на крест.

Дерева срывающийся жест - лист.

Небо, развернувшее звезду, - свет.

Небо, разрывающее нас, - крест.

В приведенном стихотворении крест предстает как смысловой центр, соединяющий хаотичные образы. Дерево превращается в крест и круг, похожий на диск (пластинку), который есть спиральный лабиринт для музыки, которую мучает игла (гвоздь). Поэт нашел ракурс, позволяющий увидеть, что разрозненные феномены искаженного мира складываются в картину распятия. Эта катастрофа - мучение музыки, боль дерева, страдания стрелочника, стрелки часов, которые показывают искаженное время, - “впечатана” в мироздание. Но есть ли в стихотворении хотя бы намек на спасительный смысл явления креста в мир? Да, есть, хотя он заключен только в одной строчке: “Небо, развернувшее звезду, - свет”. Небо разворачивает звезду к человеку, освещает его правильным, неискаженным светом, принимает в его жизни участие. А ведь может быть и по-другому:

Когда неясен грех, дороже нет вины -

и звезды смотрят вверх и снизу не видны.

Они глядят со стороны на нас, когда мы в страхе,

верней, глядят на этот страх, не видя наших лиц.

Им все равно, идет ли снег нагим или в рубахе,

трещат ли сучья без огня, летит полет без птиц.

Им все равно, им наплевать, в каком предметы виде.

Они глядят со стороны, колючий сея свет,

и он проходит полость рук, разомкнутых в обиде,

и возвращается назад, но звезд на месте нет.

В одном из своих интервью Жданов сказал: “Наша поэзия неотторжима от православного сознания”[17]. Возможно, эта мысль упрощает реальное, во многом трагическое, отношение культуры и религии, но она задает тот вектор понимания метафизических и метафорических поисков поэта, которым мы не вправе пренебрегать, хотя в его лирике христианские образы часто живут по закону “конструкции”, тоже будучи погруженными в хаос распадающегося мира, законы которого непонятны. Так в лирике Жданова появляется “неканонический” образ плачущего Иуды:

Иуда плачет - быть беде!

Опережая скорбь Христа,

он тянется к своей звезде

и чувствует: она пуста.

В ней нет ни света, ни тепла -

одна промозглая зола... -

или Царствия Небесного, которое не может пройти к верблюду сквозь игольное ушко: “Верблюда помнят, а разве Царство / в ушке игольном застрять не может, / когда б решилось пойти навстречу?” Помещенные в пространство искривленного смысла, эти образы теряют духовную однозначность и обретают свойственную культуре амбивалентность.

Главный смысловой жест Ивана Жданова - это жест выхода за пределы метафоры, формы, физики, реальности. Можно сказать, что четыре “мета”, отмеченные М. Эпштейном, образуют смысловой квадрат, который силится разорвать ждановская поэзия. Но что там, за пределами метафоры? Очевидно, область чистого смысла, который не может быть описан в поэтических категориях. Жданов стремится прорваться к базовым онтологическим основам бытия, не становясь ни философом, ни богословом, но оставаясь в рамках своей трагической поэтики искаженного мира, требующей и от поэта, и от читателя смирения перед непостижимой тайной поэтической реальности.

г. Саратов

 

 

 

 

С Н О С К И

[1] Эпштейн М. Постмодерн в русской литературе. М.: Высшая школа, 2005. С. 163.

[2] Славянский Н. Вестник без вести // Новый мир. 1997. № 6. C. 202.

[3] Александров Н. Оправдание серьезности. Иван Жданов - непонятный или непонятый? // Дружба народов. 1997. № 12.

[4] Славянский Н. Указ. соч. C. 206.

[5] Александров Н. Указ. соч.; Оборин Л. Перезагрузка системы: об эволюции одного приема. Осип Мандельштам и Иван Жданов // Вопросы литературы. 2006. № 5.

[6] Александров Н. Указ. соч. C. 185.

[7] Седакова О. Контуры Хлебникова // Собр. соч. в 2 тт. Т. II. Проза. М.: N. F. Q. / Ту Принт, 2001. С. 497-498.

[8] Жданов И., Шатуновский М. Диалог-комментарий пятнадцати стихотворений Ивана Жданова. М.: Изд. ун-та истории культур, 1997.

[9] Жданов И. Шила в Москве не утаишь // http://www.filgrad.ru/ texts/zdanov8.htm

[10] Гальперин И., Жданов И. Возможность канона // Арион. 1996. № 2.

[11] Иван Жданов: “Я просто не слышу ненужного” // НГ Ex libris. 2009. 06 апреля.

[12] Об этом приеме в лирике О. Мандельштама и И. Жданова см.: Оборин Л. Указ. соч.

[13] Возможно, Жданов имеет в виду два значения английского глагола to freeze - “застыть” и “заморозить”.

[14] Мандельштам О. Слово и культура // Мандельштам О. Сочинения в 2 тт. Т. 2. Проза. М.: Художественная литература, 1990. C. 171.

[15] О платоновской подоплеке этого приема в творчестве поэтов-метаметафористов см.: Аристов В. Заметки о “мета” // Арион. 1997. № 4.

[16] Нужно отметить, что и в приведенных выше словах Мандельштама разрыв слова и вещи описывается как разрыв тела и души, что и есть смерть.

[17] http://www.litkarta.ru/dossier/nasha-poesiya-neottorzhima-ot-pravoslavnogo-soznan/dossier_1589/

Версия для печати