Полемика

Игорь ШАЙТАНОВ

КАРТОШКА НА АОРИСТЕ

Букеровское послесловие к роману “Цветочный крест”

Выбор Букеровского жюри 2010 года имел громкие последствия. Насколько я помню, столько шуму было лишь в 1997 году, когда обнаружилось отсутствие в списке финалистов романа В. Пелевина “Чапаев и пустота”. Там не нашли того, что ожидали, а здесь яростно воспротивились тому, что жюри выбрало.

О газетном шуме. Он делу в любом случае не вредит, ибо входит в расчет премиального процесса. Для того премии и существуют (во всяком случае, сегодня, когда интерес к литературе упал, а писатель оттеснен на периферию общественной жизни), чтобы о литературе заговорили - а, заговорив, возможно, прочли. Ругают, хвалят, поносят, восхищаются - это, поверьте, не самое главное. Резонанс газетного шума недолог, но свою роль он уже сыграл. Так что - спасибо. В остальном будем разбираться после крика.

Заглянув в роман Елены Колядиной “Цветочный крест” (и продвинувшись не далее первой главы), газетные критики возмутились. Толстожурнальная артиллерия даст залп, видимо, одновременно с этим моим послесловием, но, судя по устным высказываниям критических мэтров, они в своем большинстве возмущение младших собратьев разделяют. (Если я ошибся, то с радостью принесу извинения тем, в ком ошибся.)

Первым побуждением едва ли не у всех было - стереть пыль со своих познаний по исторической грамматике и старославянскому. Аорист в XVII веке, говорят, уже не употреблялся, форма звательного падежа не та, а тут еще картошка при Алексее Михайловиче заколосилась... Критическому восторгу от собственных познаний и фактографической наблюдательности не было конца. Коллективным усилием зачет по старославу сдали, но экзамен по современной литературе опять провалили.

 

Если ошибок против истории так много, если они на каждой странице, если их начали выявлять еще до принятия ответственным жюри окончательного решения, а оно все равно выбрало Колядину, - то, быть может, не за дурное употребление аориста, а за что-либо другое? Кажется, эта простая мысль не приходила в газетные головы.

С точки зрения исторической грамматики и знания XVII века роман Колядиной - сплошная ошибка. Мне казалось, что каждый нормальный читатель это понимает на второй странице и принимает как условие игры или просто условность.

Нужно ли повторять общеизвестное? Исторический роман - всегда рассказ о двух эпохах: о той, к которой отнесено действие, и той, когда написана книга. Иногда археология знания важна и значительна. Иногда историю полностью заслоняет современность, и роман (или драма, поэма) превращается в сплошной анахронизм. ХХ век широко использовал такой прием.

Тот, кто скажет, что у Колядиной не прием, а простое незнание, вероятно, тоже (отчасти) будет прав. Самый большой урон достоинству романа нанесли интервью ее автора. Оказалось, что новое литературное имя не совсем ново, что Колядина - автор одиннадцати любовных романов (из которых, кажется, четыре напечатаны), что она - журналист, пишущий для “Космо” и “Метро”, что уже задумала сиквел “Цветочного креста” (и первое продолжение уже написала), что сама она предана массовому чтиву, а недосягаемые образцы современной прозы для нее - Пелевин и Сорокин...

Тот же букеровский случай, что два года назад с “Библиотекарем” Михаила Елизарова: Пелевину в премии отказали, а его “эпигонам” - будьте любезны. Какой-то букеровский бред (дарю в качестве названия).

Уже кем-то было сказано (обхожусь в основном без прямых ссылок, поскольку интересны не отдельные мнения, а общий характер и уровень критической оценки), что вот если бы на этот сюжет написал Сорокин...

Да, Колядиной до Сорокина так же далеко, как ему до нее. Он - мастер постмодернистского проектирования. Его постмодерн - на бумаге и на экране компьютера. У Колядиной постмодерн - в голове и в жизни, в которой она столь же искренне и стихийно приняла постмодернистскую реальность (с “Космо” и “Метро”, с Сорокиным и Пелевиным в качестве гуру), сколь сопротивляется ей, придумывая книгу о любви.

О любви по лекалам любовного романа? Менее всего хотел бы отрицать зависимость Колядиной от массовой культуры, чего она сама не отрицает:

 

...мои героини всегда гламурные, хоть слово это и затаскано настолько, что даже неудобно его произносить. Даже моя героиня Феодосья, которая живет в 1672 году, тоже гламурная. Она просит брата привезти притирки из Москвы, хочет сафьяновые сапожки бирюзовые и прочее. Моя героиня - всегда гламурная девушка, в какое бы время она ни жила^[1].

Вопрос другой: вырастает ли “Цветочный крест” из гламура, поднимается ли над массовой культурой, уходит ли от нее в то, что мы называем литературой? Я бы сказал, что выбор XVII века - знак такого желания. Впрочем, не удивлюсь, если автор неотчетливо отличает не только XV век от XVII, а XIII от XVIII. Если ее роман написан о прошлом, то прежде всего о том, насколько смутным и смешанным рисуется сегодняшнему массовому сознанию исторический палимпсест, даже когда это сознание взывает к исторической памяти.

Очень верное название роман обрел в журнале “Вологодская литература”. Из интервью автора мы знаем о предварительных вариантах. Они были много хуже, поскольку фиксировали какую-то одну сторону романной реальности: его карнавальную хаотичность (“Веселая кутерьма”) или желание вырастить книгу о любви из сниженного (совершенно исторически условного) языка и быта (“Огненная елда”). “Цветочный крест” - хороший оксюморон, поместивший героиню в том пространстве, которое она и пытается обживать, - между языческим поклонением природе и искренностью христианской святости.

Точно это название и в современном литературном пространстве. Когда-то, в марте 1991 года, на первой у нас конференции по постмодернизму (“Постмодернизм и Мы”), наслушавшись творцов и теоретиков нового движения, я в своем выступлении сказал, что вышивание реалистической гладью они заменяют на вышивание апокалиптическим крестом. Постмодернисты вбили крест в могилу культуры, литературы, автора и проч. Череповецкая девушка убрала его цветами.

 

В этом романе очень трудно (и нужно ли?) провести грань между сознательным и непреднамеренным. Автора “Космо” и любовных романов ведет желание написать современную книгу о любви. Этим путем Колядина прошла уже одиннадцать раз (я не читал тех “жанровых” книг и едва ли прочту). Я сужу только по нынешнему тексту, где XVII век (с уже не употребляющимся аористом и еще не зацветшей на Руси картошкой) - метафора желания (сознательного или непреднамеренного?) выскочить за рамки современного “жанра” и на условно-историческом языке написать о любви вне времени, хотя и в русской истории.

Удалось ли? Это хорошо бы обсудить, но этого не обсуждают, захлебываясь от негодования и иронии.

Опять же сознательно или (скорее) непреднамеренно Колядина прозорливо смоделировала в своем сюжете будущее отношение критики к роману - в образе гонителя Феодосьи юного священника отца Логгина, за поклонение цветочному кресту приведшему героиню на огненный крест:

 

Отец Логгин и сам не мог бы изъяснить словами, почему так ополчился он на Феодосью. Разве расскажешь кому, как чуть было не искусила его Феодосья на грех мысленной измены жене своей, как пленила его медовыми заушинами и земчужным смехом, как рыдал он, упав в крест цветочный благоуханный, какой испытал полет души и восторг от того, что стал очевидцем Божьего знамения, предвещавшего столько чудесного в его жизни, как плакал вновь от жестокого разочарования и крушения надежд, как... Да разве выскажешь все языком! Да и с кем такими переживаниями можно поделиться? А еще не признавался отец Логгин даже самому себе, что не может удержаться от греха мщения Юде Ларионову за его дорогие сафьяновые сапоги и кафтан с бобровой опушкой и за то, что он владел по праву Феодосьей.

 

Путь отца Логгина увлек и современных ревнителей православной чистоты. Писатель Владимир Крупин потребовал отдать автора под суд. Сильный ход литературной полемики! Но более прозорливые единомышленники Крупина осадили его, сказав, что суд - пустая проволока, от которой ничего, кроме рекламы для басурманской премии, не выйдет. На том пока и порешили.

Церкви, не только православной, частенько бывало неуютно со своими святыми, если это не иноки или старцы. Святость, обретаемая в миру, - трудная тема и не такая уж известная для русской литературы. А Колядина дерзнула написать о святости, человеческой и даже слишком человеческой. Первая попытка героини - в любви. Вторая (не отменяющая первой) - в близости к природе, подальше от людей, от которых ей не удается скрыться.

Эти “цветочные” главы жизни в лесу производят впечатление. Впрочем, не только они. Скажу о собственном читательском отношении: оно сложилось в потоке букеровского чтения - сто романов за два с половиной месяца. Времени вчитываться нет, то, что нравится, откладываешь на потом, поскольку на первом этапе нужно понять, что же войдет в число не более чем 24 романов, допущенных к конкурсу. В этом калейдоскопе должно произойти что-то неожиданное, чтобы приостановить конкурсную гонку. Так было с “Цветочным крестом”.

Читая роман, я подумал: хорошо бы его допустили, но ведь не решатся, не допустят. Тут мне позвонил один из членов жюри с вопросом: можно ли предложить условие, согласно которому каждый из них имел бы право включить без обсуждения один роман в “длинный список”. Оказалось, что он имеет в виду Колядину. И также не уверен, что его поддержат. Однако дополнительного условия не потребовалось, поскольку “Цветочный крест” на первом заседании жюри не только попал в список, но и лидировал в нем вместе с еще двумя-тремя произведениями.

Тут, сначала обрадовавшись, я забеспокоился. Выход Колядиной в финал - это сильный жест, который нужен премии, но вот если они пойдут еще дальше... Я вспомнил, как в 1997 году, когда я сам был председателем жюри, один из его членов в момент окончательного определения шестерки финалистов сделал предупреждение: “Чапаев и пустота” не попадает в финал; я тоже голосую против, но мы должны понимать - мы идем на скандал. Тогда мы пошли на него сознательно, не для того, чтобы скандал устроить, а для того, чтобы обозначить свою позицию поддержки и неприятия.

В жюри 2010 года такого отчетливого предупреждения не прозвучало. Сторонники Колядиной в качестве лауреата без всяких тактических соображений говорили о том, что роман им понравился, что “серьезная” литература стала пресной, что в ней нет ни любви, ни ненависти, нет страсти. А у Колядиной она есть, и среди прочих “текстов” ее роман - “произведение”.

В качестве литературного секретаря премии, обязанного заботиться о ее престиже, я слушал обсуждение, так и не решив для себя, хочу ли я, чтобы победила Колядина, или сейчас, в момент смены попечителя, такое решение может нанести премии опасный урон. Говорили так горячо и убедительно, что я думал не столько о премии, сколько о литературе: какая веха, поставленная в ней, будет более верной - Колядина, которая непременно породит критический скандал, или, скажем, Маргарита Хемлин со своим умным, мастерским и тоже современным по сдержанному письму романом “Клоцвог”? Но, в конце концов, решаю не я, решает жюри. И оно решило.

 

Критический скандал был предсказуем, но критический непрофессионализм превзошел самые смелые ожидания. Критик, конечно, прежде всего критикует, однако ему не возбраняется понимать то, о чем он ведет речь. Аорист и картошка - серьезные аргументы, которые, вероятно, были в распоряжении и тех, кто назвал Колядину лауреатом. Букеровское жюри состоит из вменяемых людей, дорожащих своей репутацией. В этом году его возглавлял Руслан Киреев, членами были Марина Абашева, Вадим Абдрашитов, Валерий Попов, Мария Ремизова. Едва ли они голосовали единогласно. И все же большинство голосов было подано за “Цветочный крест”.

Акт коллективного помрачения рассудка? Или, как любят объяснять то, чего не понимают, - “групповое решение”, “тусовочный выбор”? Здесь это совсем не работает, поскольку жюри никакой группы не представляет, а Колядина - настолько новый персонаж, что ни к группе, ни к “тусовке” отношения не имеет.

Более того, посреди хулы роману и причитаний о престиже премии (Ольга Славникова даже принесла публичные извинения - кому? - от имени Комитета премии, хотя ее никто не уполномочил этого делать) раздалось несколько спокойных суждений о “Цветочном кресте”: Александр Кабаков, Владимир Сорокин, Роман Сенчин, Татьяна Москвина... Что называется, на все вкусы. Я честно признаюсь, что предпочту подумать вместе с ними, чем предаваться петросяновскому юмору с газетной или гламурной полосы. Кто-то из них выразил сомнение, кто-то сказал “интересно”, кто-то не просто заинтересовался, но умно оценил роман, как это сделала Т. Москвина:

 

Роман Елены Колядиной не слишком оригинален - отливает то Лесковым, то Ремизовым, то Алексеем Толстым, а уж лубка и “заветных” сказок-баек не счесть. Но сила вложенной в него любви и тоски - самая настоящая. Это могучий языческий вопль, вопль попранного солнца, вопль оскудевшего русского лона, и пропустить его мимо ушей, конечно, можно - да только он раздастся с другой стороны. Потому что это кричит сама наша земля, одинокая и опозоренная баба.

Как художественное произведение “Цветочный крест” - занимательная литература второго ряда. Но в оболочку искусной стилизации завернуто самое настоящее чувство, исходящее даже не от сердца, а от всего “живота”. По-моему, эта книга - почти готовый сценарий для фильма. Всяко лучше, чем экранизировать постыдное и пошлое графоманство “оксаны робски”^[2].

 

Что касается Лескова и Ремизова, даже в форме “отлива”, Москвина сильно польстила Елене Колядиной. Допускаю, что эти великие стилизаторы могли быть для автора “Цветочного креста” источником знания о русской архаике, но ее собственное речевое усилие имеет иной результат. Разумеется, не тот, что усмотрели любители картошки на аористе, согласно закивавшие в сторону пародии Аверченко (“Сняв с высокой волнующейся груди кокошник, она стала стягивать с красивой полной ноги сарафан”) или кинорежиссера Якина (с его запасом славянизмов, ограниченным лепо, зело и паки) из фильма Гайдая по пьесе Булгакова. Очевидные решения, как правило, поверхностны и обманчивы.

 

Выбирая между Лесковым и Якиным, я бы предложил иную аналогию (тоже лестную для Колядиной, но более верную) - из опыта переводчиков европейской классики.

Переводя Данте и Шекспира, М. Лозинский создает стиль условной архаики, никогда не бывшей в русском языке: “Что благородней духом - покоряться / Пращам и стрелам яростной судьбы / Иль, ополчась на море смут....”

Вдумайтесь в сказанное... И сразу захочется передвинуть тире, поставив его не после “духом”, а перед. Это будет в соответствии и со смыслом, и с оригиналом, где страданию в душе противопоставлено - “взяться за оружие” (to take arms). Но так как у Лозинского вместо этого простого действия и простой фразы стоит велеречиво туманное “ополчась на море смут”, то и читатель довольствуется общим смутным впечатлением какого-то грозного эпического действа и... мирится с бессмыслицей.

Тире стало не на то место по воле самого переводчика? Или это редакторская, корректорская ошибка, каковые в этом же переводе оставались незамеченными десятилетиями, хотя совершенно обессмысливали фразу? Например, реплика Горацио, обращенная к Гамлету в финале трагедии: “Я римлянин, но датчанин душою”. Значит ли это, что Горацио - уроженец Рима, хотя сроднился с Данией? Нет, он говорит о своей готовности подражать в самоотречении римлянам и отрицает свою душевную связь с Данией-тюрьмой: “не датчанин...” Одна буква, и полное отсутствие смысла, кочующее из издания в издание.

Читатели легко доверяются иллюзии исторического стиля, если признают за этим стилем и его автором право на авторитетное слово. И если эта условность явно не нарушается. Выбирая между “необходимым анахронизмом” (без которого, во всяком случае стилистически, не обходится ни один исторический писатель) и “явным”, в ХХ веке нередко выбирали “явный”, а Бернард Шоу еще и обосновывал его преимущество - поскольку в нем обозначено присутствие современности.

“Явный анахронизм” - любимая добыча для пародистов и газетных критиков. Смысловые накладки у Лозинского проходили незамеченными, а на одновременного “Гамлета” Анны Радловой набросились с улюлюканьем. Пастернак по просьбе режиссеров и редакторов от версии к версии будет смягчать черты стилистического осовременивания...

Это шекспировское отступление сделано для того, чтобы напомнить - анахронистичность стиля в историческом произведении есть вечная проблема. Ее решение - всегда предмет спора и полемических реакций: чем условнее архаика, тем легче ей верят, чем очевиднее анахронизм, тем большее пространство открывается для фельетонного остроумия:

 

Быть или не быть?

Вот, елки-палки, вопрос ядреный!

Сдохнуть ли от рока,

Иль крепко суку взять судьбу за жабры,

Чтоб затряслись у ней поджилки!

 

Так А. Флит пародировал перевод Радловой. Пусть этот пример несколько оживит слишком уж монотонный ряд ассоциаций - между Аверченко и Якиным.

 

Архаика Колядиной изобилует “явными анахронизмами”. К цельности условного впечатления автор не стремится, да, вероятно, и не в силах ею овладеть. И в этом - не столько беда, сколько - проблема не только для автора. Стиль романа замешан на речевом опыте то ли XVII, то ли какого-то другого века. Быть может, уже отрефлектированного - Лесковым, Ремизовым? Или, судя по интервью Колядиной, - “потаенная” часть словаря Даля и вопросник для молодых священников. Не будем задумываться о том, где Колядина понабралась “старинных” слов, и тем усложнять себе задачу. Важнее другое: в ее исполнении опыт истории языка совершенно неотделим от современности - от просторечия, газетного штампа (“Космо” и “Метро”), книжного слова (““Интуитивно, бессознательно али инстинктами” - сказал бы книжный отец Логгин”). У Колядиной нет языка с глубокой памятью и подлинно исторической основой, как его нет у нашей современности, но у нее есть тоска по языку, которая побуждает ее к языковому расширению. Чем более варварскому, тем более подлинному в отношении не XVII века, а - состояния нашей массовой культуры.

“Любовь и тоска” (совершенно права Москвина) у Колядиной - “самые настоящие”. Именно об этом говорили члены жюри, проголосовавшие за “Цветочный крест”.

Можно сомневаться, насколько хороша современная литература, но нельзя сомневаться в том, что ее создают умные писатели, поскольку они пишут интересную писательскую критику и, кажется, легко могут обойтись без критики профессиональной, главная беда которой сегодня - в утрате профессионализма.

“Цветочный крест” - произведение необычное, странное, со всех точек зрения неправильное и даже ошибочное. Но искусство движется вперед путем ошибок, которые потом признаются открытиями. Какова природа “ошибок” в “Цветочном кресте” - это вопрос, которым стоило заинтересоваться. Не заинтересовались. Бог с ним, что разучились давать ответы, ибо ответы - дело субъективное, но разучились слышать вопросы.

Впрочем, по крайней мере в одной из статей (не гарантирую, что я прочел все в газетах и Интернете, но прочел много) есть необходимый вопрос, с которого стоило бы начать размышление. Я имею в виду статью Андрея Архангельского. Ему роман не понравился (и почему он должен обязательно нравиться?), но он попытался понять причину выбора:

 

Победа “Цветочного креста” Елены Колядиной - не бесчинство “Букера”, а следствие сложившихся отношений между литературой и обществом: когда литература равнодушна, роль социального камертона берет на себя графомания^[3].

 

Это мнение приводит на память важную для истории литературы закономерность, Ее когда-то сформулировал как проблему для изучения пушкинской эпохи Юрий Тынянов в сноске к своей великой статье “О литературной эволюции”. Сегодняшняя литературная ситуация в ее неопределенности, подвижности, незавершенности поисков и находок заставляет держать эту закономерность в уме как одно из главных объяснений тому, что происходит:

 

...“дилетантизм” и “массовая литература” в 20-х годах, годах “мастеров” и создания новых поэтических жанров, окрашивались “графоманией”, и тогда как “первостепенные” (с точки зрения эволюционного значения) поэты 30-х годов в борьбе с предшествующими нормами являлись в условиях “дилетантизма” (Тютчев, Полежаев), “эпигонства и ученичества” (Лермонтов), в эпоху 20-х годов даже “второстепенные” поэты носили окраску мастеров первостепенных...

 

Значение эпигонства, дилетантизма и графомании - заключает свое рассуждение Тынянов - переменчиво, “от эпохи к эпохе разное, и высокомерное отношение к этим явлениям - наследство старой истории литературы”.

Значение у них - эволюционное. Их роль чаще всего не в создании шедевров, а в открытии новых путей, на которые порой легче встать не профессиональному писателю, а тому, кто законов литературного мастерства не ведает (дилетанту), или тому, кто ими не в силах должным образом овладеть (графоману). Становится ли в “Цветочном кресте” “графомания” новой литературой?

Это вопрос, о котором следовало бы поговорить, но разговора не получилось.

 

Мое послесловие не столько о Колядиной, сколько - о ее критиках. Я совершенно не уверен, что автору “Цветочного креста” удастся создать что-либо еще литературно (хотя бы в плане “эволюции”) значимое. Это будет зависеть и от того, как Колядина оценит свой букеровский успех. Сиквел я ей не посоветовал бы писать. Хотя коммерчески, быть может, это удачный проект.

Жизненный и языковой “сор”, над которым вознесся “Цветочный крест”, еще слишком на его поверхности, не отделен и едва ли отделим от романа. В столичном издательстве “Астрель”, где сразу же оценили шансы романа на успех и быстро издали (правда, уже после присуждения премии), подвергли его серьезной редакторской чистке. Впрочем, многого там не вычистишь, да и не нужно. Скоморошья грязноватая пестрота, придуманный (и по-карнавальному) неоскорбительный мат - значимый фон для истории тотемской Джульетты, не обретшей своего Ромео, но пришедшей к своему Богу.

В этой истории, особенно в рассказе о ней, есть привлекательность примитива. Так же, как в отношении критики, требующей от Колядиной аориста, есть снисходительность “знатока”, треплющего по плечу очередного Пиросмани: “Что ж ты, милейший, малюешь, а рисовать не научился”.

Современный критик беспомощен, если пытается следовать набору нормативных правил, но он столь же беспомощен, если не утруждает себя вопросом о том, какова условность текста, подвергаемого им суждению.

Поскольку мое послесловие - о критике, повторю то, что отвечал на разного рода анкеты при подведении литературных итогов года. В них спрашивают об открытии года, о дебюте года, о провале... Провал 2010 года - реакция критики на выбор Букеровского жюри.

 

 

 

 

С Н О С К И

[1] Колядина Е. “Я придумала срамные частушки...” // Взгляд. 2010. 3 декабря.

[2] Москвина Т. Душевный крик земли - одинокой и опозоренной бабы // Аргументы недели. 2010. 8 декабря.

[3] Архангельский А. Вышибание крестиком // Взгляд. 2010. 9 декабря.