Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2011, 3

Паразитный текст и массовое книгоиздание

 

Алексей КАРАКОВСКИЙ

ПАРАЗИТНЫЙ ТЕКСТ И МАССОВОЕ КНИГОИЗДАНИЕ

История паразитного текста

“Паразитный текст”... Откуда такое странное сочетание слов? На эту мысль меня навел электротехнический термин “паразитная емкость” - явление, когда расположенные рядом элементы электрической схемы начинают влиять друг на друга, произвольно ослабляя или увеличивая мощность. “Паразитной засветкой” называется то, что мы получаем на фотоснимке, фотографируя против света или под углом 75 и более градусов (блики). В этом смысле “паразитный текст” действительно является фактором влияния - чужеродным элементом, разрушающим целостность и смысл (иногда - до основания).

Писатель Сергей Алхутов в размещенной в собственном блоге статье о словах-паразитах приводит этимологию понятия: “Явление паразитизма впервые научно описано в биологии, но термин восходит к обозначению отношений между людьми. ПАРАΣIТОΣ по-гречески значит дословно “кушающий рядом”. ΣIТОΣ - хлеб, как в колосьях (ср. русское “жито”), так и выпеченный, а также “хлеб” в широком смысле, т.е. пища, даже жизненные ресурсы; так что близко по значению слово “паразит” можно перевести как “прихлебатель” (а не “нахлебник” - не та приставка) <...> Характерна для отношений паразитизма еще односторонность. Один организм (он называется паразитом) использует ресурсы, организуемые другим, а другой (он называется хозяином) - нет”[1].

Максимально точный аналог такого использования ресурсов в литературе - плагиат. Однако плагиат - совсем не обязательный элемент паразитного текста. Впрочем, если он наличествует, это очень важный признак. Заимствование ранее написанных текстов и их переработка, политкорректно именуемая “компилятивной журналистикой”, - одна из самых доступных технологий генерации текста (ни здесь, ни далее я сознательно не затрагиваю таких непростых анти-копирайт-концепций, как readymade, found-poetry и ситуационизм, - это тема для отдельного разговора).

И все-таки маркер, благодаря которому можно практически безошибочно определить “паразитный текст”, находится не в области литературы, а в области психологии. Автор “паразитного текста” генерирует его как средство репрезентации. Его сверхидея - это демонстрирование невероятного интеллектуального уровня, особых отношений с мировой культурой и вечностью. Достигается эта цель разными способами: за счет привлечения большого объема справочной информации (которую самостоятельно он, разумеется, не помнит, но очень хочет помнить), намеренного абсурда, логических и языковых парадоксов. Собственно, весь расчет строится на том, что наивный читатель сочтет автора невероятной интеллектуальной величиной, если автор видит художественный замысел текста, а читатель - нет. Однако читатель не идиот. Результат массового производства “паразитного текста” - падение интереса к интеллектуальной литературе как таковой.

Впрочем, бывают и другие случаи. Иногда “паразитный текст” используется для генерации объема произведения - особенно если платят за количество знаков, как это часто бывает с романами. В поэзии “паразитный текст” такого рода также распространен: достаточно прочесть любой венок сонетов любого современного среднего поэта, чтобы понять, сколько там содержится строк, не обязательных по смыслу, но важных для поддержания формата.

Думаю, “паразитный текст” вполне можно разделить на два типа. Первый из них - заполняющий (когда ставится задача увеличить объем произведения за счет “воды”). Второй - контекстный (когда ставится задача “обогатить текст смыслами” - какими именно, зачастую не важно даже самому автору). То есть “никому (читателю, самому автору и, главное, произведению) не нужный, бесполезный месседж, который автор несет между строк” (автор определения - К. Непома).

Возможно, я стреляю в молоко, вводя новый термин. “Паразитный текст” существовал всегда и везде, где не было недостатка в возможностях фиксации текста, - будь то глиняные таблички или береста. “Паразитный текст” отчетливо поддается вычленению в наследии классиков и в тоннах томов их эпигонов. “Паразитный текст” породил такое количество фанфиков на сюрреализм, футуризм, дадаизм и другие “авангардные направления”, что эта литература, как ни абсурдно, уже столетие с лишним имеет репутацию новой, революционной и экспериментальной.

Впрочем, отсутствие “паразитного текста” далеко не всегда порождает литературный шедевр - как и наличие заимствований не гарантирует непременное убожество и серость произведения. Кирилл Ковальджи говорит: “У Жуковского строка “Гений чистой красоты” встречается дважды, и раньше, но по праву принадлежит она Пушкину, нашедшему ей надлежащее место”. Это действительно так, потому что литература, как и жизнь вообще, - всегда сложнее и неоднозначнее любых теорий и гипотез. В том числе - и этой.

Заполняющий “паразитный текст”

Общество стало информационным, разумеется, раньше, чем появился Интернет. Однако именно в Интернете публикация текста сделалась общедоступной и массовой опцией, что быстро размыло границу между “сетевым” и “несетевым” писателем, “любителем” и “профессионалом” - причем не в плане текстологических особенностей, а в плане социального статуса. Писатель перестал быть пушкинским “пророком”, завел блог и круг общения в Интернете. Те же, кто не сделали этого, либо переехали на телевидение, либо... прекратили существовать. Во всяком случае, в информационном пространстве.

Всеобщее любительское производство текста заполняет ноосферу никому не нужным мусором. “Сейчас колбасы в магазинах мильон сортов - чего уж про книги говорить. Это одного порядка уровни <...> Технологии, которые дают человеку возможности, но при этом лишают его воли. Точнее, делают ее необязательной в достижении цели. Хочу снять кино - купил камеру за десять тысяч - снимай до изнеможения <...> Захотел горные лыжи - два мешочка денег - и ты горнолыжник. Наверно, вот только в космонавты так просто еще не попасть (если не космический турист). Всеобщая паразитация человеческого общества - в этом причина появления паразитного текста”, - пишет в своем ЖЖ К. Непома.

Самое поразительное, что этот информационный мусор можно продать и перепродать. Вот что рассказывает издатель Инесса Серова: “Думаю, сейчас вообще эпоха “паразитных” текстов, ибо каждый знающий буквы человек имеет тенденцию возомнить себя писателем. Тому виной компьютеризация (дубась себе по клаве, вот и текст получается), дурной пример Рубиных-Улицких и иже с ними с их житейскими историями и псевдоисповедальной псевдопростотой. У кого нет той клавы? У кого нет на памяти всяких-разных историй? Если “из нашего двора” практически Рубина ваяет книги, почему остальным-то не ваять? Выпендриваются по-разному: одни приплетают профессиональную тематику (медицину, обучение, спорт), другие неуклюже транслируют в текстах исторические события...”

На первый взгляд, проблема “фуфлообразования” касается только низкосортной литературы. Магазины действительно переполнены всякими “Дневниками кошковладелицы”, “Записками врача-хирурга”, “Исповедью бывшей теннисистки” и пр. Точно по таким же законам генерируются книги множества книжных серий - детективы Дарьи Донцовой, всевозможные любовные романы, как отечественные, так и переводные. Но и у интеллектуальной литературы с ее более высокими амбициями при ближайшем рассмотрении обнаруживаются те же особенности.

Нам невероятно повезло: принципы “паразитного текста” сформулированы одним из авторов, пойманных с поличным. Причем не случайным человеком в литературе, а модным, раскупаемым и обласканным авторитетными премиями Михаилом Шишкиным.

Все началось с того, что петербургский поэт Александр Танков, в марте 2006 года ставший жертвой плагиата (его стихотворение присвоила москвичка Анастасия Доронина), выступил в “Литературной газете” заодно и с резкой критикой Шишкина. Приведу лишь две цитаты из этой статьи. Первая относится к шишкинскому роману “Венерин волос”. Вторая извлечена Танковым из мемуаров популярной в первой половине века писательницы Веры Пановой “Мое и только мое” (Издательство журнала “Звезда”, СПб., 2005):

 

Гимназия начинается, собственно, с писчебумажного магазина Иосифа Покорного на Садовой. Достаточно сказать: “Билинской, первый класс”, как мне уже сооружают пакет, в котором все учебники, тетради, краски, кисточки нужных размеров, перья, резинки, пенал <...> Утром мама <...> сует каждой по пятнадцать копеек на обед. Уже по дороге деньги тратим на лакомства - леденцы или кусок халвы у уличных торговцев, те специально выбирают места недалеко от школ... Помню даже мой номер в раздевалке - 134... Все купленное в магазине для уроков оказывается совершенно недостаточным. К счастью, у меня есть опытные сестры, которые учат, что кроме учебников и тетрадей уважающая себя гимназистка должна иметь альбом для стихов и картинок <...> розовая промокашка, вложенная в тетради, является признаком безвкусицы и почти что нищеты, а надо покупать клякс-папир других цветов и прикреплять его к тетрадям лентами с пышными бантами.

 

...На Садовой улице был писчебумажный магазин Иосифа Покорного. Надо было прийти туда и сказать: “Гимназия Любимовой, первый класс”. И отлично вымуштрованный приказчик сооружал пакет, в котором были собраны все нужные учебники, тетради, даже набор акварельных красок, требуемых в 1-м классе гимназии Любимовой для уроков рисования, даже кисточки нужных номеров, и перья, и резинки, и пенал там был, и дневник, и решительно все, что могли потребовать учителя <...> Мне давали утром пятнадцать копеек на завтрак, из этой суммы я копеек пять тратила по пути в гимназию на лакомство. На этом пути тут и там сидели торговцы с лотками. На копейку можно было купить либо три больших леденца <...> либо порядочный кусок халвы <...> вешала свое пальто на колышек под № 383, запихивала в рукава кашне и шапку (у нас были пребезобразные форменные зимние шапки из грубого черного плюша) <...> Оказалось, что кроме учебников, тетрадей и тому подобного гимназистка должна иметь альбом для стихов и картинок, что розовая промокашка, вложенная в тетради, считается признаком безвкусицы и почти что нищеты, а надо покупать клякс-папир других цветов и прикреплять его к тетрадям лентами с пышными бантами...

 

Налицо очень близкое соответствие двух текстов. Но, как ни странно, нам интересно не столько их сходство, сколько различие. Шишкин не просто заимствовал чужой текст: подогнав под нужный формат, он его “переварил” и присвоил - в психологическом смысле слова.

Как и положено в спектаклях, Шишкин дождался, когда скандал утихнет, после чего написал небольшой комментарий не в “Литературной газете”, а в собственном блоге; желающих спорить на чужой территории не нашлось. По всей вероятности, Шишкину можно верить: его манифест написан с позиции безоговорочного превосходства. Если отмести откровенно маниакальные представления о своей роли в великой русской литературе и агрессивную оценку книги Пановой как “мемуарного мусора”, мы получаем забавную апологию “паразитного текста”:

 

Я хочу написать идеальный текст, текст текстов, который будет состоять из отрывков из всего написанного когда-либо. Из этих осколков должна быть составлена новая мозаика. И из старых слов получится принципиально новая книга, совсем о другом, потому что это мой выбор, моя картина моего мира, которого еще не было и потом никогда не будет <...> При этом “обыкновенный” читатель, разумеется, не обязан непременно угадывать, откуда взята та или иная фраза. Мне важно, что идеальный читатель знает все. Простой читатель сразу догадается, что предложение “Да”, заключающее этот кусок, есть Джойсово “yes”, заключающее его роман. Но мне важнее, что идеальный читатель знает, что это “да” - последний ответ Велимира Хлебникова на вопрос крестьянки, в доме которой он уходил из жизни: “Ну что, трудно умирать?” Другой кусок, занимающий десятки страниц “Измаила”, - “Приговор”. Это раскавыченные обрывки из десятков - если не сотен - книг. Поставленные плечом к плечу обрывки стилей создают в этой мозаике взрывную силу такой мощи, которой у них самих никогда не было. Это приговор самим себе, России, жизни <...> Одна из линий в романе “Венерин волос” решает задачу воскрешения. “Ибо словом был создан мир, и словом воскреснем” - эпиграф из еще одной ненаписанной книги. Реальность, в отличие от слов, исчезает, и осколки ее продолжают существование лишь в залежах слов - в дневниках, воспоминаниях, письмах. Необходимо найти в бескрайних залежах мемуарного мусора именно те реалии, который окружали ту ростовскую девочку <...> И так же важно воскресить именно тот самый писчебумажный магазин Иосифа Покорного, и того вымуштрованного приказчика, и тех уличных торговцев леденцами у ворот школы, и ощущения гимназистки, важность цвета клякс-папира, тоску старой женщины, вспоминающей о том, как нужно было прикреплять к тетрадям ленты <...> Именно эти детали нужно воскресить, а никакие не придуманные. Иначе воскрешение не состоится. Слова - материал. Глина. Важно то, что ты из глины слепишь, независимо от того, чем была эта глина раньше. Теперь о тоне дискуссии <...> Они никак не могут понять, что я пишу не их, а очень другую прозу. Я делаю литературу следующего измерения. Они судят о моих текстах, как о своих, как если бы судить о межгалактическом отношении по падению яблока. К счастью, людей, которым литература важнее, чем окололитературные скандалы, больше.

 

В завершение темы затрону уже угасающий скандал с провалом книги Эльвиры Барякиной “Белый Шанхай”. Сначала, для наглядности, опять-таки две цитаты (привожу по статье Юлии Монаковой). Первый фрагмент принадлежит перу Олега Слепынина, второй извлечен из романа Барякиной:

 

Во Владивостоке на улице Светланской располагалось (при правительстве эсера А. Медведева) кафе “Би-Ба-Бо” - притон декадентствующих лиц, “сборище кокаинистов-футуристов и гурманов-эротоманов”, как охарактеризовал его Дмитрий Корнеев, автор исторического очерка о кадетах в гражданскую войну. “Весной 1921 года, - пишет он, - воспитанники Русского восточного кадетского корпуса решили совершить акцию по воспитанию посетителей “очага культуры”. 20 мая 1921 года до пятидесяти кадет, вооруженных тесаками и палками, посетили вышеназванное кафе. Результатом визита явился полный разгром заведения и порка розгами “гениального и непревзойденного мастера слова и кисти” Давида Бурлюка - короля русского футуризма. “Оранжевый мотылек городского бомонда” поэтесса Варвара Статная отделалась измазанным дегтем платьем <...> 20-го же мая кадеты разгромили мастерские художников-абстракционистов на Алеутской улице и редакцию “Свободной газеты Вельзевул”. Воздух во Владивостоке стал чище”.

 

Иногда Феликс пугал Аду:

- Во Владивостоке мы оставили о себе память - там нас не скоро забудут! Вы бывали в кафе “Би-Ба-Бо” на Светланской улице?

- Мы по кафе не ходили.

- Ну как же! Там по четвергам было сборище кокаинистов-футуристов. В мае тысяча девятьсот двадцать первого года, двадцатого числа, мы посетили этих гурманов-эротоманов в воспитательных целях. Нас было человек пятьдесят кадетов. Разгромили очаг культуры. Их главного, короля русского футуризма, Давидку Бурлюка, выпороли розгами, а Варьку Статную, поэтессочку, измазали дегтем да вываляли в перьях.

- Зачем же? - ахнула Ада.

- А чтоб воздух во Владивостоке стал чище.

 

После Шишкина факт присвоения автором чужого текста, опубликованного в Интернете, наверное, уже не так важен (хотя прием этот, вероятно, применяется многими). В романе “Белый Шанхай” мы видим интереснейшую попытку не просто задействовать по максимуму прием “паразитного текста”, а заместить им все значимые элементы книги - включая сюжет и характеристики главных героев. Основной прием Барякиной заключается во внедрении огромного количества сжатой энциклопедической информации в тело произведения при малейшем на то поводе, а зачастую - и вовсе без повода. Одна из читательниц назвала книгу “гигантским синопсисом”. Или вот, например, отрывок из отзыва Елены Крюковой: “Она плотно утрамбовывает разнообразной информацией главы, воображая, что это интересно, - а на самом деле читатель теряется в обилии имен, диалогов, фактов, событий. Иной раз в одной главе спрессовано столько сведений, что их с избытком хватило бы на хороший, цельный роман”.

Текст книги не просто напоминает китайское полотенце в форме сердечка или яблочка, которое распухает, если его бросить в воду. Более подходящая метафора - это китайское массовое производство или даже неудержимый рост населения Китая. Радует одно: подобно тому, как поисковая система Яндекс помещает в “черный список” любителей спама или того же самого плагиата, издатели тоже очень скоро установят у себя соответствующий детектор, и больше такие приемы текстогенерации не пройдут.

Паразитный контекст в поэзии

Если “паразитный текст” в прозе является практически открытым мошенничеством, с поэзией дела обстоят совсем не так просто. Виной тому не столько формат, сколько социология поэзии.

Впервые эта проблема обозначилась еще в XIX веке. История литературы представлялась как линейное развитие текста - от “плохого” к “хорошему” - и, как следствие, - засилье одного определенного формата в периодике и, что хуже, системе образования. В настоящее время мы имеем “двуформатную” ситуацию: школьный курс литературы штампует подражателей Пушкина, Есенина, Маяковского. Однако литературные журналы работают строго от противного, действуя как фильтр. В результате на выходе мы имеем причудливую, непоследовательную и очень неровную по качеству текста картину. Это, впрочем, не мешает авторам эмпирически искать соответствие форматам таких изданий, как, например, “Арион” или “Воздух”. Объективно выхода у них нет. Они точно знают, что если их не опубликует один или несколько из двух десятков существующих литературных журналов, то их голос окажется не услышан: ведь поэзия не представляет никакого коммерческого интереса для издателя, следовательно, у журналов и впрямь исторически и экономически сложилась своя четко очерченная монополия.

В современной поэзии мы имеем дело не со стилизацией: после Бродского форма стиха значит так много, как не значила никогда раньше. Любой поэтический прием оказывает прямое воздействие на контекст, значения которому теперь уделяется гораздо больше, чем непосредственному смыслу стихотворения. Собственно, этого самого непосредственного смысла вовсе может не быть - и тут в 99% мы имеем дело именно с “паразитным текстом”, точнее, даже “паразитным контекстом”. Приведу два примера.

Строка из стихотворения: “И проходящим кажется, что этот / дом обитаем. Кем? Ни сном, ни духом, / ни именем, ни обликом. Другим” (Андрей Нитченко). В центр текста вставляется устойчивая идиома (“ни сном, ни духом”), смысл которой резко отличается от смысла фразы в целом. Да, с литературной точки зрения сделано интересно, но вы попытайтесь понять, что имеет в виду автор стихотворения, - и, я уверен, придете к выводу, что он ничего в виду не имеет. Подобных примеров можно было бы спокойно привести несколько сотен (я просто вспомнил последнее из прочитанного).

Пример второй. Однажды мне довелось печатать статью Кирилла Ковальджи “Авторы и авторство” (“Контрабанда”, 2008, № 5). Текст этот представлял собой несколько заметок-воспоминаний, посвященных, в основном, заимствованиям и бессознательным “перепевам”. Однако тема “паразитного текста” в поэзии несколько раз проскальзывает и там. Вот одна небольшая история:

“Однажды в молодости, собираясь наизусть прочитать кому-то стихи Марины Цветаевой “Идешь, на меня похожий...” (ее в те годы не издавали), я вдруг испуганно обнаружил, что забыл две строки. Пришлось быстро досочинить: “Прочти на камне старинном, / Где стерся от времени след, / Что звали меня Мариной / И сколько мне было лет”. Потом вспомнил как у Цветаевой на самом деле: “Прочти, слепоты куриной / И маков нарвав букет...”. Большая разница. У меня нечто общелитературное. У нее - свое, зримое, конкретное...”.

Ковальджи мало того, что хороший поэт, он еще и честный человек. Тысячи графоманов подражают единицам поэтов-классиков, но они не в состоянии признаться, что генерируют “общелитературное”. Ковальджи, обратив невинный эпизод в шутку, расставил все по своим местам.

Можно было бы привести примеры номер три, номер четыре и так далее, но я серьезно боюсь увязнуть в частностях: современная поэзия настолько сроднилась с “паразитным текстом”, что отделить одно от другого не могут даже сами поэты. При этом нельзя сказать, чтобы проблема ими замалчивалась: из поэтической среды время от времени доносятся драматичные вопли с заламыванием рук и закатыванием глаз. Например, Мария Степанова пишет: “Мы уже не наедине с собой, не в слепом пятне, как в начале 90-х, а в хорошо освещенном крупном торговом центре вроде ИКЕА. Сказать (купить, продать) тут можно все, что угодно; значит, без всего этого можно обойтись. Сама ситуация не подразумевает наличия необходимых слов. А стихи, хотелось бы верить, другими быть не должны”[2]. Далее автор предсказуемо развивает тему “обмеления поэзии” и отсутствия себе места в ней. А вот о “паразитном тексте” высказывается в своем блоге Валерий Нугатов: “После того, как прием найден, конкретный поэт больше не нужен. Работу за него вполне может выполнять машина, запрограммированная на производство похожих текстов” (не правда ли, очень похоже на книжные серии в крупных издательствах?). И дальше отчаянно: “В наше время, когда, с одной стороны, поэзией может быть что угодно - вплоть до sms, спама или, например, результатов “гугления”, - и когда, с другой стороны, поэзию подчас очень трудно обнаружить даже в том, что традиционно преподносится как подлинная поэзия и, на первый взгляд, обладает всеми ее родовыми признаками, как никогда остро встает вопрос: что же такое поэзия?” Риторический вопрос...

Я не хотел бы делать никаких пафосных выводов. Для меня “настоящая” поэзия - это узкий замкнутый круг ценителей редкого и слишком сложного для понимания искусства. Они могут собираться в своих клубах, читать друг другу стихи - примерно этим занимаются в современной Японии любители “подлинной” чайной церемонии, ровно то же делают российские поэты на страницах своих журналов и в “слэмах”. Но их не стоит принимать всерьез - в силу своей ненужности они обречены на сговор. Максимум - их стоит изучать как локальное культурное явление, типа кумранской секты, во многом положившей начало современному христианству.

...Главное при этом - ни в коем случае не читать “паразитную критику”.

Паразитный текст как отражение массовой культуры

Для того чтобы оценить значение “паразитного текста”, надо понимать, что мы имеем дело с явлением не литературы, а массовой культуры: ведь когда собирается толпа творцов, на них действуют не законы творчества, а законы толпы. Фальсификация литературного текста для среднестатистического человека и гражданина - не большее зло, чем фальсификация программы новостей или результатов выборов. Ни то ни другое нас не трогает; человек привыкает ко всему - так государственная политика взрастила поколение интуитивных космополитов и анархистов.

Почему так произошло? На эту тему хорошо высказался российский музыкант Леонид Федоров:

 

Столько сейчас много всякой музыки! После появления интернета я подумал: наконец-то! Если раньше мы доставали какие-то записи через непонятно что, то сейчас ткнул кнопку, и тебе выложили массу песен хорошего качества. Я думал, что у нас наконец пойдет какой-то процесс - но <...> как слушали “Ласковый май”, так и слушают <...> Бах писал для Фридриха II, и Фридрих давал ему какие-то рекомендации, он сам был музыкант. То есть они разговаривали. Екатерина II переписывалась с Дидро и Вольтером. Можете представить, чтобы, скажем, Путин переписывался с Деррида? <...> Еще даже Сталин мог оценить поэзию Пастернака - он понимал все-таки, что такое Пастернак. А Путин уже вряд ли мог оценить поэзию того же Пригова или Хвоста, для него это вообще другой мир. А в XVIII веке, скажем, Радищев и Екатерина были из одной компании. Потому она и говорит: “Он сумасшедший”, что они из одной компании, говорят на одном языке. А сейчас этого нет, полное расслоение. И так везде, но у нас особенно. Когда пришел к власти Медведев, он сказал, что его любимая музыка - Deep Purple. То есть у нас Deep Purple - это уже верх какой-то!.. С другой стороны <...> это дает полную свободу действий. Ты можешь безнаказанно делать что угодно, потому что власть даже не понимает, что ты можешь над ней издеваться, например. Для них нас нет. Для них есть “Любэ”, еще кто-то. А элиты музыкальной, интеллектуальной для них просто не существует...[3]

 

Впрочем, музыка хотя бы соответствует форматам СМИ. Ее можно воспроизводить на телевидении, радио, тиражировать с помощью дисков. Литература в этом плане имеет гораздо меньше возможностей. Аудиокниги на радиоволнах - редкость. Поэзия - тем более. На телевидении Иртеньева и Вишневского окончательно вытеснил КВН.

Сфера влияния литературы уже практически не вычленяема из сферы влияния средств массовой информации. Льва Толстого отлучили от церкви после романа “Воскресение”. Современные литераторы по масштабу воздействия на общество не приближаются даже к обычным блоггерам, один из которых хотя бы был осужден за то, что прилюдно сказал все, что думает о работниках милиции. Ни одному литератору, я уверен, это не светит. Каждый скандал с их участием - безопасная, управляемая химическая реакция, будь ее инициатором Герман Садулаев или Захар Прилепин.

Нельзя не признать: за свои убеждения писатель не готов отвечать во многом потому, что они никого не волнуют. Переизбыток информации в массовой культуре породил недоверие к информации. Мы обрели привычку к многоразовой верификации любого текста. Если, конечно, этот текст изначально имеет для нас хоть какое-то значение - что тоже уже давно далеко не норма. И потому литература читателю не нужна - ведь это дополнительный предмет верификации, лишняя и зачастую бессмысленная работа. Но, к счастью, читатель все чаще и чаще занимает активную позицию, которая побуждает писателей пересматривать свое отношение к себе. Приведу в качестве примера такой случай.

Недавно я узнал, что в Петербурге умерла моя знакомая, которую я не видел больше десяти лет, - девушка-панк, болезненный и одинокий человек, в течение многих лет не имевшая крыши над головой. Для меня происшедшее было большим ударом, и в своем блоге я рассказал о несчастной все, что вспомнил, - настолько искренне и эмоционально, насколько люди вообще способны разговаривать сами с собой. Каково же было мое удивление, когда на следующий день один из моих читателей поместил у себя в “Живом журнале” ссылку на это сообщение с комментарием “рассказ Алексея Караковского”, а журнал “Флорида” предложил поучаствовать с этим текстом в литературном конкурсе!

По-видимому, мы имеем дело с возникновением ситуаций, когда читатель, а не писатель выбирает, что ему называть литературой, а что нет. При таком раскладе самолюбование писателя превращается в опасную игру: ведь любые его слова могут истолковываться как литературное произведение. И более того: может оказаться, что вся литература написана не им. Ужасное, непереносимое открытие для любого производителя “паразитного текста”.

Следует логичный вопрос: если роль писателя так низка, то какую коммерческую выгоду могут извлечь из него издательства? Но дело как раз в том, что выгоды как таковой уже нет, коммерческий потенциал “паразитного текста” близок к тому, чтобы быть исчерпанным; оперативно перестроить же такие крупные производства, каким является, например, издательство ЭКСМО, на другие формы извлечения прибыли практически невозможно. Именно поэтому издатели сопротивляются “пиратским” электронным библиотекам, даже пишут открытые письма Президенту с формулировками “Мы обращаемся к Вам с просьбой остановить процесс легализации книжного пиратства, который сейчас происходит под благими лозунгами пополнения библиотечных фондов страны оцифрованными книгами”. К счастью, эта война давно проиграна, и массовое книжное производство обречено просто потому, что его время ушло.

Обречено и массовое производство текста. Недавно в Интернете мне встретился вот такой пассаж: “Я прочитал в ЖЖ, что одна из моих френдов завязывает с книгами. Она довольно известный автор, у нее есть своя аудитория, фан-клуб, и сотни людей ждут ее книг. Ну так вот, она устала. Книги ее продаются на бумаге все хуже и хуже, зато качают их все активнее и активнее. Из десяти запросов в ее фан-клубе восемь - “где скачать бесплатно?” <...> Работать за две копейки ей больше неинтересно, посему она уходит в другую сферу. У нескольких других моих знакомых издательства не взяли новые книги, потому что не продались предыдущие”.

Казалось бы, зачем вообще нужна литература писателю, если на ней нельзя заработать? По моим наблюдениям, лучшие из некоммерческих писателей относятся к этому спокойно: они состоялись как личности, и их книги - это как бы дополнение к индивидуальности, сильной и яркой натуре. Если такой человек вызывает симпатию и уважение, его книгу купят.

Но самое интересное, что это в результате как раз приносит доход, и “некоммерческость” талантливого, харизматичного писателя - ситуация временная. Люди готовы платить деньги не за бездарные поделки на серой рассыпающейся от прикосновения бумаге в сверхмягкой обложке, а за качественные издания с прекрасными иллюстрациями, приятные на ощупь, - настоящий книжный хэнд-мэйд. Правда, тиражи таких книг сильно ограничены, цены высоки, а адреса магазинов знают только посвященные (те же блоггеры, скажем). Но тем и интереснее эта новая книжная элита.

Что же касается людей, производящих “паразитный текст” за деньги, лучше пусть уж “уходят в другую сферу”. Если хотя бы часть необязательных книг не появится на свет, то наша повседневная жизнь будет хоть немного менее заполнена информационным мусором.

Психологические аспекты “паразитного текста”

Чем больше я задумываюсь о “паразитном тексте” как о литературном феномене, тем больше я понимаю, что его появление и распространение - неизбежны. Одна читательница с хорошим вкусом однажды сказала мне задумчиво: “А ведь и Рубина когда-то была хорошей писательницей”. Увы, любая конвейеризация литературного творчества неизбежно порождает “паразитный текст” в том или ином виде - будь то генерация авторского текста или работа литературных негров.

Производством “паразитного текста” запачкали себя почти все писатели и издатели - как крупные, так и мелкие. Вопрос, как относиться к себе. С одной стороны, мы видим неизлечимо больного “звездной болезнью” Шишкина. С другой - Дарью Донцову, косящую под дурочку, с которой взятки гладки. Или традиционно отмалчивающегося Виктора Пелевина. Или самоироничную Ольгу Славникову, которой все еще удается сохранять высокий уровень своих книг. Или покойного Василия Павловича Аксенова, шутя сводящего всех своих героев на страницах одного романа, цитирующего фрагменты из своих предыдущих произведений, помещающего в концовках глав отрывки, кажущиеся недоделанными и сырыми...

Ну а тем писателям, кто пока еще не может позволить себе такие шутки, я бы советовал все-таки воспринимать себя адекватно. И понимать истинную цену своих произведений. Иначе потом будет очень стыдно - но уже не перед читателями, а перед Господом.

 

 

С Н О С К И

1 Алхутов С. Слова-паразиты? //http://alchutoff-all.livejournal. com//10222.html

[2] Степанова М. В неслыханной простоте // http://www.openspace.ru/literature/events/details/18757.html

[3] Диктофон эпохи. Беседовали Н. Зайцева, Ю. Вишневецкая // http://www.rusrep.ru/2010/09/interview_fedorov