Современная антология

Елена ПОГОРЕЛАЯ

В ДОЛИНЕ ДАГЕСТАНА

О книге Алисы Ганиевой “Салам тебе, Далгат!”

Возможно, об этой книге не говорилось бы столько, если бы ее подготовка, предпринятая проектом “Дебют” и издательством АСТ, не сопровождалась подземным гулом, на протяжении прошлого года изо дня в день наполнявшим столицу; если бы в декабре 2010-го - одновременно с ее появлением - из многонационального парового котла, который на сегодняшний день представляет собою Москва, не вырвались на поверхность кровавая пена и накипь. События на Манежной, напомнившие не только о весенних терактах в метро, но и о том, как и какими старшие братья митинговавших возвращались с проваленных чеченских кампаний, кругами разошлись по страницам сетевых СМИ и газет; публицистика, призванная реагировать на происходящее ритмично и быстро, выстрелила рядом статей; читающее сообщество, еще не отвыкшее поверять события текущей реальности - текстом, приготовилось ждать отклика от “серьезной” литературы - той самой, что не умеет работать в режиме он-лайн и для художественного осмысления происходящего нуждается часто в значительном временном интервале. На удивление, долго ожидать в этот раз не пришлось: год катаклизмов - человеческих и природных - открылся незаслуженно не замеченным критикой романом Максима Кантора “В ту сторону”, переплетшим линии чуждых, враждебных друг другу культур, - а завершился книгой “Салам тебе, Далгат!”, распускающей эти сплетенные историей линии вплоть до основы.

Книга Алисы Ганиевой - живущей в Москве уроженки Махачкалы, выпускницы Литинститута - приглашает увидеть происходящее с той стороны, изнутри, уводя нас не в горы, где стреляют герои Прилепина, Садулаева, Ермакова, и не в прогламуренные столицы, куда возвращаются эти герои затем, чтобы столкнуться здесь с персонажами Гришковца, но в самую сердцевину естественной жизни сегодняшнего Кавказа, лишенного мифологического ореола и точно так же топчущегося на распутье, как и вся остальная страна.

В небольшой сборник в твердой обложке, украшенной рисунком дагестанского художника М. Баганова, кроме одноименной повести и продолжающего ее поэтику рассказа “Шайтаны” издательство включило цикл автобиографических миниатюр “Дагестанские очерки” и несколько реплик Алисы о современной литературе. Пересказывать историю публикации книги нет смысла - этот сюжет оказался одним из самых театральных и ярких в литературном процессе конца нулевых: участие в премии “Дебют” в номинации “Крупная проза” - выход на финишную прямую с повестью, созданной под экзотическим мужским псевдонимом “Гулла Хирачев” (каковая мистификация крепко сбила с толку жюри, до оглашения шорт-листа уверенное, что в премиальной гонке решил поучаствовать самородок - никому не известный прозаик из Дагестана), - безоговорочная победа и череда публикаций - в журнале “Октябрь”, в региональной прессе, в сети... Бурное обсуждение и книги, и автора на мусульманских форумах, где публичные признания в том, что все, о чем написала Ганиева, - чистая правда, перемежаются с религиозным кликушеством: “Девушка без хиджаба - какой бы шедевр она ни создала, для Аллаха это не имеет никакого значения!”, - и первые отзывы в толстых журналах, несмотря на сдержанность возводящие ганиевскую прозу к устойчивым образцам “кавказского текста” в русской литературе - Лермонтову, Толстому, Маканину^[1]...

Впрочем, если здесь вправду необходимы подобные параллели, я бы сблизила “Салам тебе, Далгат!” и “Шайтанов” никак не с кавказскими пленными / пленниками, а с жутковатой предперестроечной повестью А. Приставкина “Ночевала тучка золотая” - о русских сиротах-детдомовцах, в военные годы высланных на Кавказ. Толстой и Маканин, не говоря уж о Лермонтове, все-таки имеют дело прежде всего с кавказскими мифами, с неким условным “естественным” миром, недосягаемым для человека культуры, тогда как Приставкин (извне) и Ганиева (изнутри) подходят к реальности неприкрытой, изъятой из мифа, непроявленной в чьем-либо культурном сознании и оттого - еще более страшной. При этом, разумеется, импрессионистическая манера Ганиевой: широкие цветовые мазки, зыбкость меняющегося фона, вибрация звука (протяжное “лаиллаhaиллалаh”-то, пробивающееся сквозь уличную ругань, базарный гвалт, застольные разговоры!) - далека от “физиологического” приставкинского письма, тем более что и интересуют ее не политические преступления и даже не человеческие трагедии, а бурлящее национальное целое; если угодно - тот самый этнический “рой”, в чьем несмолкаемом гуле чуткое ухо писательницы то и дело выхватывает отдельные “земные приметы”.

Сквозь многоголосый шум в причудливый аварско-русский суржик прорываются знакомые и пугающие слова: джихад, имамат, куфр, нифак, шариат... Постраничные сноски, перебрасывающие необходимый русскому читателю мостик через поток местной речи, помогают почувствовать себя если не участником действия (что предполагается - как такового, сюжета в прозе Алисы Ганиевой нет, есть череда эпизодов, вовлекающих в себя “типических” представителей современного кавказского быта), то, по крайней мере, внимательным наблюдателем, способным, не приближаясь к героям вплотную, увидеть их жесты, услышать их разговоры - со стороны. Это тем более интересно, что и сами ключевые ганиевские герои - прежде всего, конечно, Далгат, но и Наида из более позднего рассказа “Шайтаны” - занимают в своей среде двойственное, промежуточное положение между наблюдателем и изгоем. И хотя сама писательница в случае с Далгатом настаивает на психологической “прозрачности” молодого аварца, утверждая, что “главный персонаж повести <...> довольно нейтрален, у него как будто бы нет собственных убеждений, он просто выслушивает встретившихся ему знакомых, сканирует происходящее. Это своеобразная мобильная камера, для которой не существует ни предрассудков, ни клише...”^[2], - стержневая черта в его облике все-таки вырисовывается: неприкаянность, чуждость среди этнических и правоверных “своих”.

Откуда взялось это внутреннее одиночество, почему оно столь очевидно болезненно даже стороннему - русскому - взгляду? Потому ли, что почва - родная, пропитанная мифами, кровью и верой предков, - уходит из-под ног у Далгата, что он, в конечном итоге, упирается в ту же проблему, какую поднимает в эмоциональном “трактате” о легендарной судьбе Дагестана поэт Яраги: “Где ты, мой Дагестан?” - или, как сформулировал в своей страстной речи на презентации книги в московском Доме национальностей критик Казбек Султанов, - “Где Дагестан, который мы потеряли?”

Постановка султановского - и одновременно, предположим, ганиевского - вопроса кажется в чем-то знакомой. Разумеется, сходство вопросительной интонации не предполагает обязательного сходства ответов; однако, двигаясь по улицам вслед за Далгатом, разыскивающим неуловимого Халилбека, сталкиваясь с разнородным, разномастным, разноречивым населением, мы постепенно избавляемся от магии местного колорита и начинаем различать в гортанной смеси “аварского, русского и бандитского”^[3] привычные нотки, в цветовых пятнах широкой восточной палитры - привычный окрас. Чем, в сущности, отличается “один день” современного Дагестана от “движений по мелочи” в рядовой среднерусской провинции? Та же гопота на улицах, те же “четкие тачки”, дешевые забегаловки, ларьки, магазинчики, наскоро переделанные в “бутики”, те же девичьи толки о шмотках и брендах... Это Россия, застывшая в оцепенении перед Западом и в то же время остервенело вцепившаяся в разного рода “old Russian traditions”, Россия, застрявшая где-то на уровне 90-х, отброшенная очередной перестройкой в бандитский разгул, покорежившая патриархальный уклад и не приобретшая нового - словом, Россия, включающая в себя в том числе и “Россию, которую мы потеряли”, - не случайно память о пройденном историческом опыте время от времени брезжит в отрывистых репликах дагестанских героев. “С Россией надо быть, харам от нашей верхушки идет. Верхушку надо поменять...” - замечает Арип, сын Халилбека, призывая юного родственника Далгата молиться и наставляя на праведный путь. “Подыгрывают Русне и кяфирам!” - возмущается Мурад, молодой салафит, настаивая на необходимости “истинного ислама” и “независимого имамата”. После первой беседы Далгат уносит с собой “тонкую книжечку с описанием молитвенных технологий”, после второй - сам того не понимая, ввязывается ненароком в деятельность экстремистов, известных в республике под именем лесных братьев. Это ли выход? Любые попытки заставить прежние механизмы работать бессильны - даже ярые поборники ислама “намаз делают, а пиво пьют”, и девушки в богатых мусульманских нарядах “закрываются” либо из-за позора, либо потому, что “боевики на Рамазан всех девушек, кого без платка увидят, убивать будут. Уже убили двух!”. Так говорит на веселой свадебной вечеринке молодая Залина, поблескивающая “длинным открытым платьем”, - говорит за несколько быстрых минут до того, как раздастся выстрел, прервавший на полуслове велеречивый и праздничный свадебный тост.

Женские голоса в текстах Алисы Ганиевой слышатся редко, звучат приглушенно - невзирая на то, что именно “девичьему” сюжету посвящен рассказ “Шайтаны”, сработанный, на мой вкус, куда более тонко, нежели премиальная повесть “Салам...”. Память о прошлом и мысль о душе Дагестана в этом рассказе не ограничена рамками вставной новеллы, но вмонтирована в повествование, сцеплена с чуть ли не детективным сюжетным “экшном”: похоронным обрядом, похищением невесты, преследованием, терактом, стрельбой... Здесь-то и появляется очередной ганиевский человеческий “сканер” - Наида, подруга похищенной девушки, во время погони по серпантину в полубреду пляшущая перед шайтанами на горной тропе:

 

Наиду стало крутить и закидывать в самые невообразимо дальние точки. Ее бросало то в неглубокие пещеры, где сверху сочилась родниковая вода, то в густые тляратинские леса, где таились от охотников дагестанские туры, пугливые олени, бородатые козлы, улары, тетерева и куропатки, то на безлюдные перевалы, крошащиеся сланцем, а то сжимало в темной карадахской теснине <...> Ее метало над полями сотен полузабытых браней с захватчиками со всех сторон света. Кружило над “холмом, где убили Ивана”, над осыпающимися сигнальными башнями, которые когда-то от вершины к вершине, от поста к посту передавали весть о близкой угрозе. Над огромным камнем, где по преданию зарыт оружейный клад Шамиля. Над гробницей христианской отшельницы Тамары, где колышутся на ветру привязанные к деревьям светлые тряпки и откуда далеко внизу виднеются село Бацада, чьи жители варят из березовых смол черную жвачку, и серая трасса, и крошечные автомобили. И снова заныла зурна, затренькал пандур...

 

Наиде требуются головокружение, дурнота и усталость, чтобы, выпав из обессмысленной, хотя и скрепленной обрядами и адатами внешней жизни, погрузиться в жизнь тайную, внутреннюю, ощутить глубокую личную соприродность горному миру, связь с которым постепенно теряют все остальные герои. Людей, причастных к живому - и в чем-то мифическому - Дагестану, в ганиевской прозе немного: часто они прячутся в эпизодах, сквозят сразу в нескольких текстах, завязывают и скрепляют сюжетные линии. Такова семья таинственного Халилбека: его сыновья - ратующий за насаждение повсеместного шариата “тяжелобровый Арип” и веселый Хаджик, король и любимец дворовых компаний, сестра Аминат, хранящая память о горских обычаях и обрывающая адаптированные для наивного слушателя дагестанские байки красотки Бики... Пожалуй, некие сокровенные надежды писательницы связаны именно с этой семьей, несмотря на несходство судеб и характеров живущей в любви и друг с другом, и с раздираемой в постперестроечных распрях землей, - недаром самый прозрачный и самый искусно выписанный эпизод целой книги - история Камиля, который, выбравшись на прогулку, становится очевидцем вечерней вылазки ваххабитов, - разворачивается возле дома Аминат, сестры Халилбека:

 

Камиль вспомнил, что у него есть одно дело на окраине. Когда проходил мимо мальчишек, те закричали:

- Камиль, Камиль! Сюда иди!

Камиль настрожился, оглянулся на них вопросительно, но все же пошел своей дорогой.

На выезде из села пахло кузнечиками, пылью, травами и еще чем-то непонятным. Чуть ниже, обложенный мешками с цементом, стоял контрольно-заградительный пост. Камиль остановился в нерешительности и стал внимательно разглядывать шевелящиеся на посту фигуры <...> Внезапно раздались хлопки. Камиль вздрогнул. Скучавший милиционер стремительно присел и вскинул автомат, беспорядочно стреляя поперек дороги. Второй схватился, скорчившись, за плечо и спрятался за мешками. Снова раздались хлопки, сильно запахло гарью и дымом. Камиль испуганно залег наземь, потом снова вскочил и пустился наутек. Забежав в дом, он стремглав проскочил веранду и прыгнул на чистое покрывало комнатной кровати.

- Ччит, Камиль! - крикнула ему сестра Халилбека и согнала кота на пол.

 

Взгляд кота кажется единственным непредвзятым и правильным взглядом на происходящее в этих горах, окутанных дымным, колеблющимся маревом, откуда к измученной дурнотою Наиде приходят шайтаны - не то вырвавшиеся на поверхность сознания кошмары, не то непременные спутники пресловутого “независимого имамата”: “Они меняли обличье, подделывали голос, умыкали и сводили с ума заснувших в поле людей...”. Что ж получается: там, где приверженцы мусульманских традиций вроде Арипа ревностно ловят знаки присутствия Аллаха (вот американец в космосе явственно слышит азан, вот помидор, украшенный арабской вязью, “у праведных людей вырос...”), - Ганиева наблюдает разгул бесовщины? Раз испытанное, это диковатое ощущение больше не оставляет читателя - тем более, что все вокруг подтверждает неожиданную и “крамольную” для гипотетической аудитории книги догадку. На высоком пике Седло-горы голосит зурна, пляшут неистовые шайтаны, ниже, в горных селеньях, - “вертолеты, танки, гьарай-гьурай”, еще ниже, в осевшей к Каспию разношерстной, полубандитской Махачкале, - “четкие тачки” с остервеневшими пацанами, “ваххабитские посиделки”, изнасилованные девушки, ставшие героинями порнографических роликов, распространяемых в Интернете... Дьявольский карнавал, прошедшийся по России периода 90-х, теперь шумит на Кавказе, где его отзвуки оказываются грознее и резче, - но свидетельство ли это “пропасти, которая легла за последние двадцать лет между Москвой и кавказскими республиками”^[4], или, напротив, общего пульса истории, повторяющейся на отчужденной от нас территории на новом витке?

Судя по реакции читателей Ганиевой (в отличие от русской аудитории, воспитанной на всякого рода дьяволиадах, - не привыкших к подобной метафоре), пляска шайтанов как модель происходящего на Кавказе вряд ли кого-то удовлетворит. Однако в “нечеловеческом гуле, то тонком, то низком”, подслушанном засыпающей тихой Наидой, звучат и тоска, и угроза, и боль - и там, где Алисина героиня проваливается в темноту, чувствуя, что она “обессилела думать”, писательница продолжает говорить и додумывать за нее...

 

 

С Н О С К И

[1] Гликман К. Один день в Дагестане // Новый мир. 2010. № 11.

[2] Беседа А. Ганиевой и С. Аведисьян // Акция. 2010. 31 декабря.

[3] Кучерская М. Герои нашего времени // Ведомости. 2009. 17 декабря.

[4] Мильчин К. Книги на выходные // Ведомости. 2010. 24 декабря.