Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 5

Обрезание хвоста. Лев Данилкин

В Липки Василий Ширяев был приглашен на семинар критики. Хотя критика ли то, что он пишет? Согласно его саморекомендации - Камчатская критическая критика. Камчатская - по месту обитания. Критическая - по способу выражения, очень мягко обозначенному. Сам Ширяев мечтает о том времени, когда “преподавание инвективной лексики в средней школе снизило бы уровень насилия в обществе”. И повсеместно “расцвел бы жанр песен хулы и поношения”.

Жанр Ширяева обозначить трудно, поскольку его письмо - дожанровое, живущее стилем в поисках жанра как способа завершения и реализации. Я не знаю, родился ли его стиль в блоге, но блогу он родствен. Манера привязываться к чужим репликам с целью поношения. Весь “смысл в том, чтобы как можно быстрее перейти на личности. Изюм в том, что большинство блоггеров этого неосознает. Ну это как в басне “Волк и егненок”. Перед тем как впица, надо поиметь повод, хотя он собственно говоря и не нужен”.

И оставаться бы Ширяеву в блоге, но... Пишет Ширяев критику о критиках, печатающихся на газетной и журнальной полосе: Алла Латынина, Андрей Немзер, Сергей Беляков... И пишет так, что при первой встрече ощущаешь себя оступившимся в блог, а потом начинаешь читать. В этом потоке блоговой инвективы обнаруживается подводное течение мысли, прорывающейся странными соображениями, которые залетают с неожиданной стороны, но так или иначе достигают цели.

“Понятно, что Димы Быкова много, потому что он большой. Но Андрей Немзер не очень большой, его могло бы быть поменьше”.

“Алла Латынина пишет вкрадчиво, будто кота чешет”.

В стиле прорастает жанр. Вероятно, критический. Прорастет ли? Очень надеюсь на это. Если не прорастет, то стиль смоет Ширяева обратно, туда откуда, вероятно, в блог.

 

Игорь ШАЙТАНОВ

Удав что-то натворил.

Звери решили его наказать.

Мартышка говорит:

- Давайте Удаву голову отрубим!

Попугай отвечает:

- Зачем же так жестоко?..

Давайте лучше ему хвост отрежем.

По самую шею.

Как пишет Данилкин

Данилкин хорошо подбирает однородные. Когда человек хочет уразуметь нечто для себя или для другой столь же узкой аудитории, он подбирает однородные по схеме: умное и еще более умное - получаетса непонятно. Это фигура уточнения. Когда человек уразумел и хочет сообщить нечто более широкой аудитории, он подбирает однородные: умное и понятное. Это опыт и желание быть понятым.

Демократизм Данилкина заметен и в использовании варваризмов. В обзорных статьях “для умненьких” варваризмы даны латиницей, как макароны: Big Thing, listmania, bon mot, fashion-роман, based on true story, annus mirabilis. В периодических статьях для “Афиши”: “цайтгайст”, “блэкаут”, “Биг Бэнг”, “деус экс махина”, “фам-фаталь”, “их движения бизаррны”, фикшн, лавбургер, бонтон и скриптор без кавычек. Не зря Данилкин постоянно перечитывает “Незнайку на Луне”.

Контрастом и оксюморонами Данилкин пользуетса редко и осторожно, а то бы это походило на издевательство: “запредельная тривиальность”, “агрессивное добродушие”, потайной оксюморон “состояние неприкаянности”.

Данилкин необидно умеет выдать поражение за победу.

Данилкин всегда кончает за здравие

Парфянца Данилкина надо читать по-македонски. Основной текст рецензии читают и понимают не так много человек. Читают и думают, что понимают, но на самом деле не понимают, а просто нравитса, как пишет Данилкин, немного больше. Читают, просто потому что Данилкин, еще больше. Простой читатель “Афиши” читает собственно “стрелу”, последнее предложение/абзац. Из этих строк можно собрать окончательный парфянский топ-тэн.

Например.

 

Илья Бояшов, “Танкист, или “Белый тигр””: “У нас - если отбросить околичности - появился еще один большой писатель”.

 

Леонид Юзефович, “Журавли и карлики”: “Как Жохов, он чувствует потусторонний ветер Истории, именно этот ветер наполняет его легкие, подгоняет его в спину - но только при этом, как и Шубин, он умудряется удерживаться на месте: в “глазе урагана”, в центре циклона, внутри слона”.

 

Евгений Чижов, “Персонаж без роли”: “В 90-е героем-нашего-времени был Некрич - чересчур театральный, воплотившийся бог из машины; в нулевые - Струна, персонаж без роли”.

 

Вероника Кунгурцева, “Ведогони, или Новые похождения Вани Житного”: “Про то, что есть в жизни такие вещи, от которых никаким волшебным мелом не отгородишься”.

 

Андрей Рубанов, “Жизнь удалась”: “Но обманул, заморочил; жизнь не жизнь, а трюк удался”.

Иван Наумов, “Обмен заложниками”: “Резюме: одной рукой машем клетчатым флагом - первое место, “открытие года”; другой запускаем секундомер - когда будут куплены первые права на экранизацию”.

 

Александр Мильштейн, “Серпантин”: “Если называть вещи своими именами, то “Серпантин” сорокапятилетнего мюнхенца А. Мильштейна - вторая его книга после сборника рассказов “Школа кибернетики” - выдающееся произведение искусства, вызывающее беспримесное восхищение, ни больше ни меньше”.

 

Оксана Робски, “Эта-Тета”: “Разумеется, даже и в качестве автопародии это все равно бесстыдство - заставлять читателя тратить деньги и время на такую чушь; однако, во-первых, какой бы чушью все это ни было, концы с концами в романе - сходятся, повода для дисквалификации за технику - нет; во-вторых, чушь в исполнении этой женщины, как всегда, выглядит обаятельно; а в-третьих, никогда не знаешь, про что будет ее следующий текст; тот случай, когда непредсказуемость многое оправдывает”.

 

Алексей Слаповский, “Пересуд”: “Роман, в общем, ничего не объясняет, но прекрасно иллюстрирует - и трудно удержаться от того, чтобы не восхититься корректностью этой модели”.

 

Ну и так далее.

“Да, но...”

Данилкин демократичен. Разные места его рецензий адресованы разным целевым группам. Кое-что проницательному читателю, кое-что простодушному читателю, кое-что внутреннему цензору, кое-что критику, кое-что писателю - и все это он сам. То есть все это закамуфлировано под разговоры с самим собой. По должности Данилкин критик, для себя проницательный читатель, в синтаксисе - внутренний цензор, в определениях - писатель, в парфянских хвостах - журналист из Афиши.

Данилкин нарицает имена. Если роман неудачен, то он хорошо сделан. Если роман плохо сделан, то он животрепещущ. Если роман не животрепещущ, то он метафизичен. Если роман не метафизичен, то он все равно хороший. Потому что “я его не брошу”, а не наоборот. Риторика Данилкина сводитса к фигуре: это плохая книга, но это очень хорошая плохая книга. Слово “плохой” при этом не используется.

 

Схема статьи Данилкина о Прилепине:

 

Может быть...

Как бы то ни было...

Можно сколько угодно... но даже если это так...

Так или иначе... но все же...

 

Склонность к использованию фигуры “да, но...” - видимо, от огласовок собственной фамилии. Отсюда же то ли утвердительное отрицание, то ли отрицательное утверждение “Да-нет”. Это полная противоположность речевой стратегии Броцкого, как ее излагал Найман. Броцкий сперва категорически несоглашался, а потом с пятого слова пересказывал точку зрения оппонента. Данилкин, наоборот, сперва соглашаетса, потом говорит все, что угодно, а в конце опять соглашаетса.

 

Когда долго читаешь одно и то же, сама собой приходит в голову мысль понимать все в противоположном смысле.

Поэтому Данилкина следует читать долго.

Отступление о вкусе

...иногда нужно ткнуть пальцем в нечто очевидно чудовищное и сказать: “Я утверждаю, что это неописуемо хорошо”.

Лев Данилкин

“Вкус” имеет вкус только для равных. Тех, кто читали те же книжки, что и ты, которые тоже могут сочинить стихи на случай, накатать эсэ, потолковать о Ювенале, отличить ябма от хорея и т. д.

Для неравных вкус никакой законодательной силы не имеет. Следовательно. Вкус имеет силу, когда число читающих равно числу пишущих. Чтоб превратить это в бизнес, надо было увеличить число читающих, то есть поднять грамотность и перерядить миф о вкусе в миф об авторе - романтическом герое. В принципе я не против, чтобы писатели пописывали и писатели же почитывали, только героев/авторов тогда не будет, будут сплошные корреспонденты-совопросники.

Если книга становитса слишком сложной, ее нельзя прочесть, не умея писать.

Писатель пописывает, критик покрикивает

Обзор Данилкин начинает очень напористо, будто читает президентское послание. Единственно, кажетса, в отличие от президента Данилкин сам пишет свои обзоры.

Хороший лектор знает, что надо время от времени на лекции рассказывать армянские анекдоты. Хрущов, когда читал текст, разбавлял его байками, потому что понимал, что текст скучный. Сталин оперировал прибаутками. Брежнев гениально синтезировал жанр доклада и жанр анекдота своим гениальным исполнением. В жанре президентского послания Владимир Путин объединил двусмысленность горбачевского синтаксиса и напористость жириновской интонации. В жанре двусмысленной напористости решает свои доклады и Лев Данилкин.

Рецензия Данилкина обычно начинаетса с краткого пересказа. Это похоже на краткое содержание предыдущей серии бессмысленно-беспощадного американского ситкома, через точку с запятой. Так, возможно, создавалась “1001 ночь”.

Чтобы умерить эту партийную 1001 ночь, надо пересказывать ее длинными фразами, а от себя перебивать короткими: “Ну-ну. Хорошо. Что еще? Да все, пожалуй. И это правильно”. Поэзия должна быть глуповата, проза тоже. А хорошая рецензия - это не та, после которой хочетса приобрести книжку. Хорошая рецензия - после которой тоже хочетса написать рецензию. Данилкин пишет хорошие рецензии.

Повторы на уровне предложения и на уровне ряда статей - это чтобы читатель не перечитывал. Лень отматывать назад - и чувствуешь себя глупо. Для этого же повторы и врезки.

Что значат повторы в простой речи? - Элементарно. Это уговоры. Как зазывала / балаганный дед Данилкин уговаривает публику. А парфянский хвост проходит двадцать пятым кадром.

Так как Данилкин всех хвалит, его уже можно мерить на метры. Кого он похвалил пространно - того он похвалил. Кого он похвалил недостаточно пространно - считай, обругал.

Spiski и допросы

Логическое следствие парфянской тактики Данилкина - тяготение к жанру бесед и списков. Чем хорош жанр интервью? Текст разбиваетса на короткие абзацы. Вопросы даны жирным шрифтом, как заглавие. Короткие фразы, много повторов. Это, в сущности, - допрос с пристрастием.

Списки пошли от разных топ-сто и хит-парадов, а также - от списков расстрельных. Но хит-парад - это недемократично. Хит-парад стремитса к укращению от топ-100 до топ-10. Данилкин максимально демократизировал списки, чтобы их хотя бы дочитывали до конца. А именно, он развернул их во времени, как завещал Энди Ворхол, - “в будущем каждый будет знаменит на 15 минут”. Вместо лучшей книги года, которую обычный человек хотя бы мог прочитать, делаетса лучшая книга недели или книга дня (по умолчанию лучшая). Когда это приходитса собирать в годовой отчет, придумываетса масса жанров sui generis, в каждом из которых та или иная книга “не имеет себе равных”. Собственно жанры измышляютса для того, чтобы любой автор смог побыть лучшим “в своем жанре”.

“Образы воинов великой войны”, “Кто начал войну?”, “Политика Австро-Венгрии и рождение мировой войны”, “Заметки с театра военных действий”, “Австро-Венгрия и мировая война”, “Уроки войны”, “Популярная лекция о возникновении войны”, “Размышления на военно-политические темы”, “День славы Австро-Венгрии”, “Славянский империализм и мировая война”, “Военные документы”, “Материалы о истории мировой войны”, “Дневник мировой войны”, “Ежедневный обзор мировой войны”, “Первая мировая война”, “Наша династия в мировой войне”, “Народы Австро-Венгерской монархии под ружьем”, “Борьба за мировое господство”, “Мой опыт в мировую войну”, “Хроника моего военного похода”, “Как воюют враги Австро-Венгрии”, “Кто победит?”, “Наши офицеры и наши солдаты”, “Достопамятные деяния моих солдат”, “Из эпохи великой войны”, “В пылу сражений”, “Книга об Австро-Венгерских героях”, “Железная бригада”, “Собрание моих писем с фронта”, “Герои нашего маршевого батальона”, “Пособие для солдат на фронте”, “Дни сражений и дни побед”, “Что я видел и испытал на поле сражения”, “В окопах”, “Офицер рассказывает...”, “С сынами Австро-Венгрии вперед”, “Вражеские аэропланы и наша пехота”, “После боя”, “Наши артиллеристы - верные сыны родины”, “Даже если бы все черти восстали против нас...”, “Война оборонительная и война наступательная”, “Кровь и железо”, “Победа или смерть”, “Наши герои в плену”.

Капитан Сагенр подошел к кадету Биглеру, просмотрел все рукописи и спросил, для чего он все это написал и что все это значит.

Кадет Биглер восторженно ответил, что каждая подпись означает заглавие книги, которую он напишет. Сколько заглавий - столько книг.

- Я хотел бы, господин капитан, чтобы обо мне, когда я паду на поле брани, сохранилась память. Моим идеалом является немецкий профессор Удо Крафт. Он родился в тысяча восемьсот семидесятом году, в нынешнюю мировую войну добровольно вступил в ряды войск и пал двадцать второго августа тысяча девятьсот четырнадцатого года в Анло. Перед своей смертью он издал книгу “Самовоспитание к смерти за императора”.

(Ярослав Гашек,

“Похождения бравого солдата Швейка”)

 

Никто не может прочитывать по книге в день. Следовательно, совсем незачем быть по книге в день. Усекновение парфянского хвоста ведет к составлению списков. Составление списков ведет к составлению списков еще уже ненаписанных книг. Если главное - список титулов, то какая разница, написана сама книга или нет. “Если эти книги несогласны с Кораном, то они богохульны, если согласны, то излишни”. Если книг слишком много, то зачем ждать, когда их уничтожат. Можно просто их не писать. А печатать списки названий. С краткими аннотациями.

Образ критика

Виссарион Григорьевич Белинский едет по вечернему Петербургу на извозчике. Извозчик видит - барин незаносчив, из простых, пальтишко на нем худое, фуражечка, - в общем, можно поговорить. Спрашивает:

- Ты, барин, кем будешь?

- А я, братец, литературный критик.

- А это, к примеру, что ж такое?

- Ну вот писатель напишет книжку, а я критикую.

Извозчик чешет бороду, кряхтит:

- Ишь, говна какая...

Известный литературный анекдот, приведенный Львом Данилкиным в “Афише”

Зачем Данилкин умаляет роль критика? Во-первых, смирение паче гордости, во-вторых, чтоб другим неповадно было. Данилкин отлично понимает, что “хороший писатель - мертвый писатель” и что критик (Белинский, например) гораздо важнее. Что писателей читать уже некогда, а вместо этого достаточно почитать Данилкина. Писатели не нужны, они длинно пишут.

Данилкин - сталкер. Ему выгодней водить экскурсии к Кантору с двухтомным романом-учебником. Пока книги, которые истолковывает Данилкин, непонятны, Данилкин - единственный внятный путеводитель. Когда “эти небожители” научатса писать понятно, Данилкин станет излишен. Поэтому Данилкину выгодно, чтобы писатели писали непонятно.

Почему Данилкину нравитса роман Максима Кантора “Учебник рисования”? Потому что роман Кантора большой и обо всем. Роман должен быть длинным, чтобы когда читатель оканчивал его чтение, он забыл бы, с чего все началось, и перечел его заново. Роман должен быть длинным, чтобы читатель к нему привык. Поэтому к роману неприменимо понятие вкуса - роман взламывает память и создает вкус заново. В пределе каждый роман - это Библия, которая заново создает людей. Когда читатель привык к роману, становится совсем неважно, как он написан. Русский роман - это большое эсэ. Эсэ до сих пор не канонизировано, потому что у нас, чтобы писать, нужны какие-нибудь правила. А чтобы написать эсэ, достаточно правил грамматики и способности суждения.

Поселок Вулканный Камчатского края

Версия для печати