Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 4

Покаянные заметки дважды редактора

ПОКАЯННЫЕ ЗАМЕТКИ ДВАЖДЫ РЕДАКТОРА

Я уже не помню, каким образом при подготовке “Поэтического словаря” в редакции литературы и языка (ЛИЯ) издательства “Советская энциклопедия” жребий редактора пал на меня. И как в недрах той же редакции родилась идея обратиться к Александру Павловичу Квятковскому с предложением извлечь “из стола” рукопись его многолетней работы. Подозреваю, что я оказалась на скрещении двух своих литературных знакомств. А. П. к этому времени я уже знала и ходила к нему набираться ума-разума вместе с другими молодыми людьми, среди которых были поэты А. Вознесенский, Н. Горбаневская, И. Шкляревский, художница Н. Доброхотова-Майкова. Обо мне как о возможном помощнике А. П. вспомнила, скорее всего, Ирина Александровна Питляр, старейшая сотрудница ЛИЯ, которая привлекла к продвижению Словаря своего ленинградского друга, известного стиховеда В. Холшевникова. (Впоследствии он был возмущен тем, что Квятковский “протащил” в Словарь свою тактометрическую теорию, и негодовал даже по поводу благодарности, выраженной ему автором в предисловии; из уважения к его памяти я эту благодарственную фразу во 2-м издании Словаря решилась аннулировать; как видим, Михаил Леонович Гаспаров оказался несравненно толерантнее и шире.) Ирина Александровна, до этого уже подключившая меня к авторской работе для “Краткой литературной энциклопедии”, верила в мою пригодность и к такому делу, как редактирование весьма специфического научного текста, - что с ее стороны оказалось, как я сегодня понимаю, большим преувеличением.

Наша совместная с Александром Павловичем работа началась в первые месяцы 1965 года у него дома (трогательную аскетическую обстановку его жилья я описала в своих воспоминаниях о нем). Рукопись была не в лучшем состоянии, многое - на отдельных листках, пожелтевших от времени (А. П. не надеялся на издание, оно явилось для него неожиданным подарком), тем не менее почти все можно было разобрать и уточнить. Кое-что делалось фактически заново (помню, как дружно мы трудились над формулировками в статьях “Символ” или “Суггестивная лирика”). Это было радостное время в моей жизни - общение с таким глубоким, оригинальным и умудренным человеком. А. П. обратил меня в свою стиховедческую веру, каковой я в значительной мере придерживаюсь и теперь. Но, конечно, в целом ряде нуждавшихся в проверке областей (прежде всего, это античная метрика, западноевропейская версификация, малоупотребительные термины риторики) я была полнейшим профаном и всецело доверялась автору, при том что нам обоим издательский план не оставлял времени для дополнительных разысканий - обычная спешка. Это не значит, что в издательстве не было проверяющих, - еще как были! И библиограф, и специалист-античник, отвечающий за греческую терминологию и ее написание в оригинале, и “научно-контрольная редакция”. Но все они вместе, как выясняется, не могли сделать того, что в одиночку сделал молодой М. Гаспаров (ему, как и мне, шел 31-й год), когда прочитал свеженапечатанный Словарь.

Увы, Александр Павлович, с которым у меня сложились теплые, доверительные отношения, все же был, видимо, так ошеломлен критическим письмом М. Л., что не стал мне его показывать. (Я вообще почти ничего от него не слышала об их профессиональном диалоге, об этом, столь важном для А. П., творческом знакомстве.) Только несколько месяцев спустя он обмолвился: “Гаспаров нашел у меня 300 ошибок”, - я запомнила это легендарное число; теперь читатель может выяснить, насколько оно соответствует реальности.

Главная же драма для меня - уже как редактора нового издания книги (“Школьный поэтический словарь”, 1998; первое слово заглавия присочинено издательством “Дрофа” ради “профильности”) - заключается в том, что замечания Гаспарова (целая брошюра объемом в печатный лист) к тому времени еще не были обнаружены в архиве А. П. Так что, хоть я за десятилетия поднабралась некоторого опыта и сведений, 2-е издание, в силу моей недостаточной компетентности, тоже получилось с немалыми дефектами. Помимо уточнений и дополнений, не совпадающих с указаниями Гаспарова, мне удалось внести в это переиздание всего 15 поправок из числа тех, которые, как я теперь знаю, были в свое время предложены М. Л., то есть не более 10 %. Остается надеяться на 3-е издание Словаря, которое позволило бы учесть большинство его замечаний.

Решусь перечислить эти 15 словарных статей для удобства пользователей обоих изданий Словаря.

Алкманов стих (опечатка в схеме исправлена); Аллюзия (сомнительный пример устранен); Анаколуф (опечатка в цитате исправлена); Анакреонтическая поэзия (написание собственного имени исправлено); Анапест (уточнено); Антистрофа (опечатки в цитате исправлены); Апострофа (дополнено недостающим примером); Верлибр (неудачное выражение устранено); Дактиль (неточность устранена); Интонация (ошибка в названии стихотворения устранена); Квинтилла (дополнено схемой рифмовки); Клаузула (формулировка исправлена); Памфлет (статья устранена как не имеющая отношения к поэтике стиха); Ронсарова строфа (неадекватный пример устранен); Терцина (уточнено).

На фоне покаянных признаний в редакторском браке я все-таки осмелюсь отметить свои несогласия с отдельными указаниями ученого.

В ряде случаев Гаспаров со временем сам приходил к суждениям, несколько отличным от представленных в письме Квятковскому. Это видно по статьям в “Литературной энциклопедии терминов и понятий” (М.: НПК “Интелвак”, 2001), подписанным его именем. Так, здесь он переводит (см. в его ст. “Доля”) латинское слово mora не как “задержка” (что предложено в письме к А. П.), а как “промедление” и даже “промежуток”, что гораздо ближе к греческому аналогу “хронос протос”. Катахрезу он здесь же определяет не только как “стертое”, но и как “слишком непривычное” выражение, что по сути совпадает с дефиницией Квятковского. За Литотой он теперь признает обозначенное в Словаре второе значение: “обратная гипербола”, а термин “мейосис” вводит факультативно.

Далее - еще несколько моих реплик на замечания М. Л.

Ряд статейных позиций Гаспаров счел неуместными в поэтическом словаре. Но как стилистические и игровые приемы они занимают в современной поэзии определенное место (достаточно заглянуть в “Занимательное стихосложение” Н. Шульговского или в более свежую книгу - “Зевгму” С. Бирюкова). Так, Аббревиатура - стилевой знак причастности к советской действительности (“Я человек эпохи Москвошвея” - О. Мандельштам); во 2-м издании Словаря я позволила себе подкрепить эту статью двумя дополнительными примерами. Соответственно, Анаграмма - нередкий предмет поэтических игр (к сожалению, в статье недостает возможных примеров).

Автология (здесь и ниже я следую за алфавитным перечнем Гаспарова). Я не нашла разночтения в толкованиях термина “Поэзия”, на которое указывает автор письма. На с. 221 1-го издания Словаря речь идет о художественных произведениях в стихах, а на с. 9 справедливо констатируется, что некоторые рифмованные сочинения нельзя отнести к числу художественных.

Акромонограмма. В термине “Анадиплосис” в обоих изданиях Словаря ударение поставлено правильно.

Авторская глухота. Разумеется, “...к жерлу прижав жерло...” - у Маяковского метонимия, но, Квятковский все же прав, - она неудачна: зрительное впечатление от пушек, прижатых друг к другу жерлами, озадачивает. Просто мы со школьной парты привыкли к этим строкам и не удивляемся им.

Ассонанс. В этом месте пушкинской “Полтавы” властелин рифмуется через строчку выше с Репнин; недвижим повисает-таки ассонансом в паре с дружин, но потом подкрепляется рифмой перед ним. Случай спорный. В принципе, ассонансы совершенно не характерны для рифмовки Пушкина. Но все - Руссо (“Евгений Онегин”, 2, XXIX) тоже, мне кажется, можно счесть ассонансом.

Белый стих. Помимо прилагательного blank в значении, указанном Гаспаровым, авторитетный толковый словарь английского языка дает глагольную форму to blank (out) - to cross out or delete, то есть “вычеркнуть”, “удалить”, “стереть”. Конечно, то обстоятельство, что взято не основное значение переводимого слова, нельзя не признать погрешностью, но все-таки не “очень досадной ошибкой”.

Былины. Никак не могу признать, что русские былины “полностью аналогичны английским народным балладам, испанским романсам и т. д.”. Это очень своеобразный исторический эпос, своеобразно же исполнявшийся; родовое обобщение здесь мало о чем говорит. Другое дело, что увлеченность А. П. русским поэтическим фольклором, можно сказать, “зашкаливала”.

Варианты. Поскольку И. Доронин был членом группы пролетарских писателей “Рабочая весна”, большой ошибки в определении его статуса нет.

Гекзаметр. Ввиду того, что автор Словаря говорит о русской имитации гекзаметра (а в своей ныне изданной “Ритмологии” - даже об “искаженной имитации”), он вправе отметить в этой имитации, соответствующей русской просодии, хорошо ощутимую на слух цезуру после третьей стопы. Не могу согласиться с тем, что это “заурядный словораздел”. В “Ритмологии” приводится пример бесцезурного русского гекзаметра, где словоразделы действительно заурядные:

 

Я никог/да ниче/го не вы/игрывал. / Но не в о/биде.

 

Ср.:

 

Встала из / мрака мла/дая // с перс/тами пур/пурными / Эос...

 

Георгики в современном литературоведении рассматриваются и как жанр. См. обширную статью Т. Юрченко в “Литературной энциклопедии терминов и понятий”.

Гиатус. Звук й (йота), насколько помнится, принято считать не согласным, а полугласным. Поэтому приведенные в статье примеры гиатуса, с моей точки зрения, приемлемы. В качестве аналогичного примера Квятковский вспоминал удивительную ямбическую строку своего друга, поэта Г. Оболдуева: “И обаяние ее”.

Ирония. Мне не совсем понятно, отчего в некрасовском “Калистрате” не слышится горькая ирония, пусть для ее выражения и применен оксиморон. Разве не тот же саркастический оборот в знаменитой песне “Не шуми, мати зеленая дубравушка”: “Я за то тебя, детинушка, пожалую / Середи поля хоромами высокими, / Что двумя ли столбами с перекладиной”? Впрочем, при подобных расхождениях правота какой-либо одной стороны недоказуема.

Период. По условиям формата Словаря, его автор не мог обращаться за примерами к прозе, поэтому вынужден был ограничиться “слишком простыми” и тем не менее убедительными стихотворными образцами.

Составная рифма. У Маяковского - изящная и изобретательная каламбурная рифма, под стать прославленным минаевским: ... жизнь с кого - Дзержинского. (Каюсь, во 2-м издании Словаря я заменила этот пример, из-за его идеологической окраски, другим, из Маяковского же, - и, вероятно, поступила неправильно.) У Брюсова - невыносимое насилие над языком и здравым смыслом. Но для Гаспарова оба примера равноценны, так как он принципиально отрицал такое понятие, как “эстетическая ценность”, считая его ненаучным. (Он, кстати, это написал на верстке одной из моих статей для “Краткой литературной энциклопедии”.)

Эпикруза. Термин изобретен Квятковским как необходимый элемент его учения о тактометрическом периоде. Введение новых терминов, образованных с помощью греческих или латинских корней, - обычная практика в естественных и гуманитарных науках. Но сам факт нововведения следовало бы оговорить.

 

В заключение хочется сказать вот что. В записке Михаила Леоновича и его письме, прочитанных тогда, когда автора уже нет в живых, меня поразила, наряду с научной, человеческая их сторона. Чувствуется, что писал их молодой исследователь, еще не признанный бесспорным научным светилом, нуждающийся в диалоге с человеком столь же независимого ума и научной честности, притом - старшим по возрасту и опыту. Но все эти мотивы не умаляют той удивительной благорасположенности, доброты и даже заботливости, которые здесь проявлены, - не говоря уже о щедрой готовности потратить нешуточное время и силы ради сверхдобросовестного отклика. Не будучи знакома с М. Л. (несколько деловых телефонных контактов не в счет), я представляла его совсем другим. В своих “Записях и выписках” он, вспоминая об отце, говорит: “Доброжелательность без доброты <...> Таким, к сожалению, я чувствую и себя”. Обыкновенно так думают о себе люди, которые крепко не любят себя самих. Но они-то и оказываются по-настоящему добры.

Ирина РОДНЯНСКАЯ

Версия для печати