Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 4

Скитальческий парус

«Бог дождя» Майи Кучерской: опыт ассоциативного прочтения

 

Новейшая антология

Елена ЛУЦЕНКО

СКИТАЛЬЧЕСКИЙ ПАРУС

“Бог дождя” Майи Кучерской: опыт ассоциативного прочтения

...Так спрячем эту суть,

Чтобы душа Адамова металась,

Ища покоя... Чтоб когда-нибудь,

Пусть не любовь познав, так хоть усталость,

Он пал бы мне на грудь!..

Джордж Герберт. “Шкив”. (Перевод Д. Щедровицкого)

В 2007 году роман[1] Майи Кучерской “Бог дождя”, который - как писали впоследствии “Известия” - обязательно “должен прочесть каждый молодой человек от 15 до 25 лет”[2] получил премию “Студенческий Букер” “за смелое решение - честно и эмоционально обсудить с читателем важную для нашего времени проблему духовного поиска”[3].

Магистральная идея романа Кучерской о душе, стремящейся услышать гармонию небесных сфер и одновременно обрести согласие с началом подлунным и телесным, забывая о роковом их поединке, - общекультурный архетип еще со времен раннего Возрождения. Но если в XIV веке Петрарка решился на напряженный диалог о мирском и духовном с блаженным Августином тайно (“Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру”), то в XXI веке беседа на подобную тему выносится на общее обозрение в телевизионной дискуссии. Одно из последних тому подтверждений - программа В. Ерофеева “Апокриф” с названием “Дух и плоть - навстречу гармонии”[4].

Нет сомнения, что “Бог дождя” - роман своевременный по духу и новый для русского сознания по тематике: любовь юной прихожанки к своему духовнику - тема, крайне редко звучавшая до Кучерской в отечественной крупной прозе. И едва ли Кучерская следует мощной русской классической традиции Толстого и Бунина, предложивших два - разных по жанру - текста с казалось бы схожим мотивом.

При упоминании имени Анна (главной героини Кучерской, студентки филфака МГУ) на ум приходит небольшой рассказ-быль Бунина 1916 года “Аглая”. Анна, как кличут Аглаю в лесной деревушке, слушая долгими вечерами сестру, в упоении читавшую вслух церковные книги о святых и мучениках, “земное презревших ради небесного, восхотевших распять плоть свою со страстьями и похотьми”, в пятнадцать лет от роду уходит в женскую обитель, где знакомится с отцом Родионом. Народная молва складывает легенду о кротости Аниного нрава и силе духа (“за все свое пребывание в обители ни на единый час не подняла очей - как сдвинула покров на них, так и осталась”), за которые крепко возлюбил ее отец Родион, допускал в свою хижину, вел с ней длительные разговоры о Боге, доверял свои сновидения, называл своим счастьем. Аня угасает в самый краткий срок - три года - “за свое непосильное трудничество” и за ту непомерную духовную ношу, которую возлагал на девушку отец Родион в своих беседах.

История отца Антония - духовного наставника Ани, героини Кучерской, - и его отчаянной, провалившейся попытки противостоять земным страстям (бывший актер, а ныне батюшка одного из московских храмов, он влюблен в замужнюю женщину) - напоминает о повести Льва Толстого “Отец Сергий” со схожим мотивом преодоления искушения плотским желанием. На пути затворничества отца Сергия (бывшего командира лейб-эскадрона, который уходит из мира, узнав, что его невеста была фавориткой императора) - два тяжких врага - сомненье и “женский соблазн”. В минуты большой слабости отец Сергий взывает о помощи к святому Антонию. Возжелав женщину, которую случайно приютил на ночь в доме и решившую искусить его ради забавы, монах искупает плотское желание страшным физическим страданием - берет топор и наотмашь ударяет им по своему указательному пальцу “ниже второго сустава”, а женщина, потрясенная его действием и решимостью, постригается в монахини.

Суровы, непреклонны и сильны духом Аглая и отец Сергий, герои Бунина и Толстого, ведомые одной целью - служением Господу. Оба эти героя (особенно отец Сергий) все еще принадлежат той эпохе, когда была сильна и неразрывна связь русского человека с православием. В советскую эпоху нить Ариадны сильно перетерлась. Своим сюжетом Кучерская показала неудачную попытку людей перестроечного времени вернуться к святости веры и духовности.

Кучерская - во многом бессознательно - создала особый тип слабой личности, вариант современного маленького человека, не способного оказать сопротивленье и вечно “ставящего каверзный вопрос”.

Отец Антоний продолжает ряд богом забытых (как бы парадоксально это ни звучало в его ситуации!) людей - предмет русского размышления еще гоголевских времен. Кучерская, однако, вносит новый акцент, ни разу у русских классиков не звучавший - никогда еще маленький человек не оказывался по роду своих занятий... не мелким чиновником или станционным смотрителем, но - священником. Словесный портрет отца Антония по роковой случайности как две капли воды схож с описанием внешности Башмачкина - он тот же рябоватый человечек с маленькой лысиной на лбу: “Перед ней (Аней. - Е. Л.)] стоял человек - в синей куртке, брюках <...> Невысокого роста, с плохо растущей (какими-то неровными вялыми клоками) рыжеватой бородой и небольшой лысиной”[5].

Эта связь не случайна, даже если возникает на подсознательном уровне - отец Антоний, подобно герою “Шинели”, социально незначим - он один из]. Личная жизнь этого священника - как читатель узнает из полупьяного телефонного романа отца Антония с Аней - неразбериха и кошмар с “армией пыльных бутылок” и горьким пьяницей-соседом, от сожительства с которым батюшка не в состоянии избавиться, так как не находит душевных сил уговорить местного владыку дать ему другое жилье.

Эволюция развития этого характера такова, что отец Антоний практически не оправдывает своего имени, в религиозной традиции связанного с образом человека, достойно преодолевающего соблазны и искушения жизни. Отец Сергий из повести Толстого не случайно в минуту душевной суеты поминал святого Антония. Один из самых ярких эпизодов жития святого, написанного Афанасием Александрийским, повествует о том, как в пустыне, где монах жил отшельником, явилась ему царица-обольстительница, чары которой он превозмог. Эта сцена запечатлена в культурной памяти триптихом Босха “Искушение святого Антония”. Одна из створок триптиха изображает обнаженных бесов, поддерживающих накрытый стол, на котором стоит кувшин, а из горлышка торчит свиная нога - символ чревоугодия. Если отец Антоний на картине Босха с честью выдерживает испытание, то его тезка из романа Кучерской к мудрости не способен. Аня начинает сомневаться в праведности своего духовника уже тогда, когда случайно узнает со слов мужа Петры, своей “подруги”, что Петра и “слабый и грешный” (как он сам себя называет) священник частенько пьют вместе пиво.

Доминанта характера “Антоши” - непредсказуемость, противоречивость поступков. Так, путаясь в словах, он говорит Ане, что любит и Аню, и Петру, а некоторое время спустя признается, что на чувство не способен вовсе, ибо “любить - означает положить за другого душу”. Свобода поведения отца Антония, что бы он ни делал, оставляет “кровавый отсвет” в Аниной душе. Но что же - сама Аня?

Особенность этой романной формы в том, что роман медлит ]и наполнен ожиданием]. Медлительность обоснована, возведена у Кучерской в прием.

Неспешно и размеренно его обстоятельное начало с описанием электрички, сопящего слева от Ани мужичка, бабки “в шерстяном зеленом платке” и липких ладошек какого-то ребенка. Тонко подмеченные автором детали умело организуют быт романа, наполняют его уютной достоверностью, создавая особый “интонационный фразовый рисунок”, подсказывающий “неуловимые, и вместе, конкретные черты рассказчика”[6] (Ани).

Образ Ани, от лица которой ведется повествование, - несомненная удача Кучерской, где продумано и обнажено до мелочей каждое движение становящейся души, не сразу обретающей способность разглядеть за деревьями лес.

Аня - одна из тех романтических девушек, которые “при отуманенной луне” готовы наблюдать, как “почивает” “восток ленивый” и держат книгу под подушкой (“...и никого вокруг, только громадная белая луна за занавеской в январском морозном небе” (Кучерская)). Задумчивость, тоска по несбыточному идеалу, в которой слышится почти блоковское “предчувствую тебя”, - одна из лучших подруг Ани с колыбели. Состояние девушки, когда ее впервые видит читатель, сродни ощущению, выраженному А. Скрябиным в его раннем этюде до-диез минор, написанном композитором в возрасте, когда он был чуть моложе Ани[7]. В скрябинской интонации, как и в Анином томлении, слышится тревожное предчувствие грядущего; но эта исполненная меланхолии дрема, владеющая ранней юностью, оттенена в средней части этюда нотой довольства и ясности, после которой душевный разлад ощутим еще острее (Анино - “И все внимательнее она глядела в истоптанную, усыпанную окурками землю под балконом, все неотступнее ее тянуло вниз”).

Весь роман Аня ждет и медлит. Чем призрачнее ее надежда на спасенье души, тем губительней ее томленье. Сначала ждет “вестника иного мира”, которым на недолгое время становится профессор Журавский, “чудо и дар” классического отделения филфака МГУ[8]. Затем - духовного наставника, проводника в мир божественных идей, которым по воле случая становится отец Антоний, внутренне к этой роли совсем не готовый. И наконец - ответного чувства, взаимности, реальных действий от горячо любимого ей духовника. Гордиев узел разрубают в конце романа ничего не ведающие родители Ани, под нажимом которых она принимает решенье о продолжении учебы за границей, в университете Торонто. Окончательный выбор Ани - в отсутствии выбора, в невозможности противостоять слепому стечению обстоятельств, так как Аня - как и многие другие герои современной литературы последнего десятилетия - лишена силы воли и спокойствия сердца.

Диалектика души, тончайшая градация любовного переживания - забытый современной литературой толстовский прием - становится основным в эволюции образа Ани. От осторожного Аниного интереса к отцу Антонию - к захлебывающемуся удивлению и открытию в священнослужителе человека (“А еще (он) рассказал ей два церковных анекдота - про пьяного дьякона и пономаря-заику <...> А еще он ходил в кепке слегка набекрень...”). От осознания, что отец Антоний ее духовник - к пониманию, что она хочет быть с ним рядом. От жаркой жертвенной любви и жалости к нему (“никогда еще она не благодарила Бога с такой горячностью: за то, что Он сделал так, чтобы этот человек родился, чтобы он жил и ходил по земле, за то, что она повстречала его, Господи”) - к жгучей ярости, почти неприятию. Трагедия Ани в том, что она воображает в маленьком человеке большую душу, и ее затуманенный взор упорно хочет видеть в отце Антонии отца Родиона из бунинского рассказа. Только в порыве “жгучей ярости”, когда отец Антоний грубо отзывается о современных писателях[9] (Аня - талантливый филолог и пишет рецензии на современную прозу), называя их “козлами”, “которым совершенно нечего сказать, вот и гребут из собственных закоулков <...> дерьмо”, Аня осознает, что герой ее романа - “безвольный мизантроп” и обыкновенный... хам. И только тогда - от безумной “нутряной” сдавливающей виски боли - к последнему разрыву.

С филфаком МГУ и Аниной увлеченностью современной литературой в роман проникает современный “шелест новостей и истин”, призывающих читателя в свидетели литературного быта конца 80-х, момента в истории России, когда начинают печатать Ходасевича и Гумилева, когда Аня скупает книги Шаламова, Мережковского, Берберовой и заставляет родителей подписаться на “Октябрь” и “Новый мир”.

Одна из статей, которая приносит Ане первую литературную известность и заставляет задуматься о собственно предназначении, своем паломничестве в литературу, а вовсе не в церковь - разговор с читателем “толстых журналов” об Иосифе Бродском как поэте-метафизике. По инициативе Ольки-подружки, Аня, изучая поэта, проглатывает разговоры Волкова с Бродским, купленные Олькиными родителями за границей[10]. Упоминает Аня и подборку Бродского в “Новом мире”, некий сколок эпохи: стихотворения Бродского с общим названием “Ниоткуда с любовью” действительно стали литературным событием декабря 1987 года. Середина 80-х годов показана в романе, хотя и фрагментарно, как период, когда читать Бродского, рассуждать о его переводах и связывать его имя с метафизической поэзией XVII века, вспоминая при этом его “Большую элегию Джону Донну”, становится последним веянием литературной моды, а в издательстве МГУ выходят переводы из Донна.

С именем профессора МГУ Журавского в роман входит античность с “нежными курчавыми греками”, поклоняющимися языческим богам, вульгарной латынью, гедонистическим принципом мировидения и язычеством. В сутуловатом седом профессоре, протяжно рассуждающем с кафедры о “вечном отроке” Вергилии и “меднолицых римлянах”, цитирующем на память из Гесиода и Катулла, мнится Ане “вестник иного мира”, способный растолковать все причуды и таинства древности. Не случайно в минуту любовной невзгоды с Аниной полки падает на пол вовсе не Евангелие и не книга архимандрита Киприана, с которого начинается церковный опыт Ани, но томик Овидия, на котором она решает погадать.

Профессор-античник, прекрасный своей недосягаемостью, полной отрешенностью от внешнего мира, не претендует на роль последнего знатока истины. Он проповедует с кафедры любовь к слову, а не к ближнему своему, как это делает отец Антоний. Журавский для юной Ани - один из языческих богов, гений слова, которого она боготворит. Узнав о смерти филолога, девушка, словно подчиняясь древнему языческому поверию, безропотно, будто бы рабыня-язычница, едет умирать на дачу, нисколько не сомневаясь в правильности своего поступка.

На собственный вопрос души, был ли Журавский православным, Аня неожиданно отвечает словами Гамлета - “он был человеком”. С этой фразой, оброненной в самом начале повествования, в роман входит мотив неустроенности, постоянной рефлексии, вселенской тоски, прародителем которой - в Анином случае - является заявленный в названии “бог дождя”.

Позиция Кучерской, настаивающей на строчной букве в названии, вызывает в памяти “Разговоры с богом” современного поэта Геннадия Русакова, который также пишет слово “бог” с маленькой буквы, ибо этот бог не всемогущ и не только не дарует, но и забирает самое любимое. Казалось бы, случай Кучерской и Русакова - непростительная вольность с точки зрения христианства. Католическое мышление, однако, вполне допускает иную крайность - панибратски-восторженное отношение “на ты с Творцом”, в котором грешная душа видит единственного своего слушателя. Об этом еще в XVII веке заявили поэты-метафизики, и чаще других - Джон Донн, которого переводил любимый Аней Бродский, - давшие миру образцы благочестивых сонетов, где они говорили с Богом так же, как если бы обращались к любимой.

Вездесущий Бог... Бог Глеба (университетский приятель Ани) и Бог Журавского... Кто б он был? - вопрошает Аня мирозданье, подобно Тамаре из рубинштейновского “Демона”. Быть может, это тот самый языческий бог, бог живительной дарующей силы, известный еще по “Повести временных лет”? Увы, весь роман пребывая в блаженном присутствии Господа, Аня, в самый напряженный, грозовой момент романа, когда отец Антоний довел ее почти до помешательства, до ощущения, что она живет в мире, где воздух “накалился до задыханья”, “до невозможной пыльной духоты”, “обморочной дрожи”, оставив ей на память (после пяти лет замираний и вскриков!) об их отношениях два коротеньких слова (“все” и “с Богом”), Аня молится... даже не Даждьбогу, а самому мокрому на свете богу... Дождя.

Сила языческого начала, опутывающего Аню, не только в названии. Вопрошающий и заклинающий эпиграф к “Богу дождя” взят из стихотворения немецкого поэта-романтика Гельдерлина - “К Эфиру”: “О кто бы направил/ К золотым твои берегам / Скитальческий парус!” Сын Эреба и ночи, Эфир, как писал Гесиод, символизирует тончайшую воздушную материю; во власти его пребывает сам Зевс. Юная душа, по Гельдерлину, подобная виноградной лозе, вечно стремящейся к сладостному воздуху небес, ищет в эфировых покоях отдохновенья. К Эфиру стремится душа Ани, но, увы, больше не может взлететь, “хоть с детства была крылатой”!

Значимо и то, что Аня пишет диплом по Гельдерлину, имя которого она впервые слышит от Журавского. Поэтический мир Гельдерлина близок и понятен Ане с самой первой лекции профессора, после которой Аня жадно листает в библиотеке хрестоматию по европейской литературе[11]. Забавно, что Аня для исследования выбирает поэта - язычника по своему мировоззрению (!), узревшего в природе божество, чему ярчайший пример - текст, прочитанный Аней на старших курсах филфака по-немецки. Со стихотворением “К солнцебогу” (часто цитируемым по третьей строфе “Dich lieb ich Erde”) в жизнь Ани - на целое мгновенье - входит обворожительный образ божественного юноши (“Entzuckende Gotterjungling”), купающего златые кудри, отрока, перед которым в блаженном упоеньи наконец смолкает и успокаивается душа[12].

Всякий раз, когда Аня увлечена, - мир для нее замкнут на одном-единственном человеке, который в дремлющем, почти мифическом сознании Ани становится - на определенный период, до развенчания - богоравной личностью, богочеловеком. Аня долго живет в мире языческой грезы, сколько бы она ни рассуждала о Христе, а потому пропускает тривиальное предостережение отца Антония - о несовершенстве творения, созданного Творцом и о том разочаровании, которое подстерегает каждого, в мечтаниях которого объект упоения - другой человек, а не Господь. Alas, романтическая Аня мучительно отказывается прозреть в “божественном” - земное, слабое и жалкое создание, наделенное божественной благодатью, но лишенное одного дара - покоя, дабы, как однажды написал английский поэт-священник, младший современник Джона Донна Джордж Герберт, он не возлюбил природу сильнее Создателя ее.

День за днем - после смерти Журавского - отец Антоний все глубже входит в ее сердце, и Аня в своем горячем порыве второй раз нарушает одну из заповедей Христовых, - “не сотвори себе кумира”.

“Церковный” опыт Ани начинается со слушания панихид в Покровской церкви и чтения отца Архимандрита Киприяна, и крещения в Покровской церкви, куда ее приводит лучший друг Глеб и где знакомит ее с отцом Антонием. Сцена знакомства знакова, поэтому выписана детально. Кучерская показывает, как Аня робеет при первой встрече с отцом Антонием, перед таинством крещения, как немеет от изумления, что Глеб целует руку священника, и как дома, чувствуя неловкость этой первой встречи, Аня рассуждает о случившемся: “...Он совсем не обрадовался тому, что она пришла креститься, даже ни разу по-человечески не улыбнулся, не сказал: “Ах, как хорошо, что вы пришли. Какое правильное вы приняли решение!..”..... > Сказал только: “Вымойтесь!”. Было в этом предвестие каких-то совершенно новых, неведомых отношений - нелицеприятных и вместе с тем странно домашних.... > В самой нервности (речи священника. - Е. Л.) ей почудилась неровность, расслышался отголосок страшной именно в своей непреодолимой серьезности борьбы, которую вел внутри себя этот человек”.

На вопрос, почему сердечным избранником Ани становится отец Антоний, мало ответить пушкинскими словами “Пришла пора - она влюбилась”. Отец Антоний -единственный в мире человек, который говорит с ней о ее душе. Оттого Аня в своей им увлеченности и замечает мельчайшие детали его поведения: то он странно говорит, почти не глядя на собеседника, то угловато одет, то в его обыденном “как дела?” Ане чудится некий высокий смысл. С самого начала отношений Аню мучит вопрос о том, как достучаться до его сердца, и она проговаривает про себя различные варианты ответов на элементарные бытовые вопросы.

Подобно пушкинской Татьяне, по законам любовного жанра Аня получает письмо от отца Антония, где он отвечает на Анины вопросы о “жизни не во Христе”, и этот текст становится для Ани залогом новых, более личных отношений со священником. Письмо - деталь, которая двигает действие, и внешнее, и внутреннее.

Постепенно отец Антоний (совсем как пушкинский Онегин!) при удобном случае начинает проводить беседы со своей духовной дочерью Анной в условленном месте - в пустой аллее, на лавке недалеко от церкви. С этими редкими заветными встречами в роман входит мотив вечной жертвенности Ани и ее вечной разлученности с любимым батюшкой.

В православном “старце”, который - помимо бесед на лавке и по телефону - захаживает к Ане на чай после службы, Аня - не зная, как еще оправдать это смущающее ее общение, - мучительно хочет увидеть не только предмет сердечной привязанности, но пастыря. Отец Антоний нетерпеливо объясняет ей, что он не старец, не пастырь, а “никто” и не желает ответственности, которую православные хотели бы переложить на плечи духовника. Постепенно допуская Аню в свой мир, отец Антоний начинает играть чувством дистанции, рождая в юной душе призрачную, но пустую надежду на взаимность. Открывая обыденность отца Антония, его необязательность, Аня нарушает еще одну библейскую заповедь - “и какой мерою судите...”, доходя в своей боли до презрения и отрицания священника. Нарушает она и еще одно непреложное церковное правило, ибо, как говорил преподобный Ефрем Сирин, “кто презирает священника, тот презирает и Господа его”.

Пять долгих лет язычница Аня неустанно ведет внутренний монолог - совсем не с богом, будучи не в силах вытрясти любовный словесный сор из своего сердца. Любить отца Антония для Ани, как и для бунинской Аглаи беседовать с отцом Родионом, - тяжелый крест, непосильная ноша, но секрет души и харизмы отца Антония равносилен для Ани разгадке жизни; Аня испытывает некий религиозный экстаз, сходный с учением неоплатоников, которые в духовном соединении с объектом их страсти находили способ познания Бога.

Стремясь познать мир через другое, Аня никак не услышит саму себя. С одной стороны, она завидует земному гедонистическому мироощущению своей знакомой Вики, у которой много поклонников, или Ольки, обожающей поспать и не проводящей ни дня без шоколадки, потому что все земное безумно привлекательно своей жизненной энергией, тогда как паломничество в сферы иные часто ведет к душевному расстройству. С другой стороны, больше шоколадок и поклонников Аню влечет “туманный перезвон душ”, который ей дарует общение с таинственной Петрой, увлекающейся “сладостным стилем” и успешно переводящей с итальянского “обоих Гвидо”. Влюбленная в Ренессанс, пытавшийся воскресить душу античности, Петра, увы, сама творить не может, потому что обречена на несвободу - жизнь с мужем и несчастливую любовь к отцу Антонию. Не сразу понимает Аня, что на сознательной недосказанности - молчании ее “подруги” и отца Антония - лежит печать фарисейства. Анина беда, а не вина, как сказано в знаменитом романсе на музыку Андрея Петрова, что она “наивности образчик” в стране притворства и непокоя.

* * *

В принципе, трепетная любовь героини романа к священнослужителю - случай совсем не исключительный: подобный мотив в западной литературе дан в двух знаменитых версиях - протестантской и католической.

Еще в 1850 году Натаниэль Готорн рассказал протестантскому миру историю женщины по имени Эстер Прин, жившей в Бостоне в XVII веке, на платье которой пришит красный лоскут - “алая буква” - вечное напоминание о грешной связи с молодым богословом и проповедником Димсдейлом. Эстер, нарушившая заповедь Христа о прелюбодеянии, приговорена строгим пуританским судом на три часа у позорного столба на городской рыночной площади и осуждение толпы и протестантской церкви.

Второй сюжет - историю большой любви Мэгги Клири к католическому священнику Ральфу де Брикассару - поведала миру австралийский врач Колин Маккалоу в “Поющих в терновнике” (1977). Героиня Кучерской, юность которой пришлась на конец 80-х, вполне могла бы знать этот бестселлер по русскому переводу Норы Галь, сделанному для “Художественной литературы” в 1980 году.

Аня и Мэгги Клири - девушки, выросшие в разной культурной и исторической среде, непохожие по своему темпераменту - в юности приходят к пониманию одной истины - “все лучшее покупается лишь ценою великого страдания”. Мэгги узнает об этом из легенды о птице, бросающейся грудью на острые шипы, которую ей рассказывает Ральф де Брикассар; Аня - из цитаты Новалиса в ее любимой книге Гессе “Степной волк”, говорящей о том, что “всякая боль есть память о нашем высоком назначении”.

Разница культурных контекстов не дает основания для типологического сопоставления указанных романов, но позволяет задать вопрос о читательской реакции. Роман “Поющие в терновнике” был, прежде всего, воспринят на Западе и в России как сага, хроника жизни нескольких поколений одной семьи. Крылатой стала фраза о том, что “это ответ Австралии на вызов, брошенный “Унесенными ветром” Маргарет Митчелл”[13]. В истории запретной любви Мэгги и священника читатель не увидел святотатства, согласившись со словами старшего наставника Ральфа де Брикассара, кардинала Витторио. Читатель счел, что роман Ральфа с “розой”[14] на острове, хотя и был нарушением обета Господу, дал Ральфу понимание того, что человек несовершенен, и тем самым умерил его гордыню, а потому Ральф должен благодарить свою “розу” за осознание непреложной истины. Вековая значимость католической церкви в романе Маккалоу неприкосновенна, Ральф и впоследствии его сын Дэн - образы ревностных служителей Господа.

История развенчания авторитета священника в романе Кучерской (который бестселлером не стал, как то предсказывали в “Новом мире”) вызвала вместо сопереживания Ане... сердитые отклики провинциального духовенства и яростное неприятие... женщин средних лет. Недавно в “Школе злословия” Кучерская привела в пример реакцию одной из слушательниц радиостанции “Свобода”, куда была приглашена: “Майя, Вас надо забросать камнями”[15]. Сама же Кучерская считает, что камни нужно бросать только вверх[16].

Воцерковленные современники зря упрекают Кучерскую в святотатстве. На самом деле, спор (разрыв ли?) с традицией, который предлагает Кучерская, и необходим, и своевременен. Он показывает основную черту героев нашего времени - безверие, в широком понимании этого слова.

“Бог дождя” несомненно доказал: Кучерская - профессиональный филолог[17], умеющий не только замедлить и задержать дыхание летящего слова, но поставить перед читателем верные для данной “задачи” les pourquoi18. Самый важный из них - почему путь паломницы к Господу оборачивается для нее путем к богу языческому, который, вместо того, чтобы изливать живительную влагу и спасать жаждущих, заставляет плакать и скорбеть.

Неизбежен и иной вопрос: так ли напрасен и постыден труд души, на которой лежит груз безответной любви к маленькому человеку (разве кому-то из героев русской литературы приходило в голову его полюбить?). И надолго ли человека преображает мир чувственности с его свежим запахом березы, “душистой, клейкой зеленью” дерев, благоуханием “бутонов неведомых темно-зеленых кустов, которыми <...> обсажена детская площадка” и “мясным духом” из чьей-то открытой форточки[19]? Природа (внутренняя и внешняя), с которой влюбленный вечно ищет слияния, не отталкивает ли она от самого Творца?

Душа Ани подобна качающемуся на ветру парусу, вынужденно покинувшему родные края и устремившемуся на чужбину (учеба Ани в Торонто в конце романа) в поисках покоя, которого мудрый Господь лишил человека. Быть может, смертельная жизненная усталость героини и есть - как о том поведал Герберт - единственный путь души к Спасителю?

...В отличие от своих западных и русских предшественников, Кучерская написала роман воспитания чувств, искреннее размышление о становящейся душе, о бесконечном (и очень типичном для юности) стремлении человека найти путь к самому себе, чтобы в более зрелом возрасте не пришлось сказать словами Л. Улицкой: “Однажды обнаруживаешь, что тебя нет. Ты разбит на тысячу кусков...”

 

 

 

 

 

С Н О С К И

[1] Так критики определяют жанр в условиях современной литературной ситуации. Безусловно, с точки зрения классической традиции и по формальным сюжетным признакам в жанровом отношении текст Кучерской - повесть.

[2] См. в рубрике “Техника чтения с Натальей Кочетковой” (“Известия”. 2007. 31 мая).

[3] Такова формулировка членов жюри “Студенческого Букера”. Эссе о лауреатах премии 2007 года и мнение жюри о романе Кучерской см. на сайте: http://studbooker.rsuh.ru.

[4] См. эту передачу оnline на сайте VideoTVRU.

[5] Ср. с гоголевским описанием: “Низенького роста, несколько рябоват. Несколько рыжеват <...> с небольшой лысиной на лбу”.

[6] Тынянов Ю. Н. Литературный факт // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 268.

[7] Этюд до-диез минор датирован 1886 годом, когда Скрябину было только 14 лет. Этюд Скрябина в исполнении Владимира Горовица можно послушать online (видео): http://www.youtube.com/watch? v=jO3RjMUMFC4.

[8] О возможных прототипах Журавского см. в статье П. Короленко “Островок опасности” в четвертом номере online-журнала “Русский Репортер” от 14 июня 2007 года.

[9] Сам отец Антоний читает на досуге, устав от мудрой церковной литературы... детективы Честертона. Напомню, что главный герой новелл этого - прежде всего - христианского мыслителя, а потом уже светского писателя и журналиста - священник по фамилии Браун.

[10] Первое русское издание действительно появится много позднее Аниного студенчества - в 1998 году - и станет первой книгой Волкова, изданной в России через двадцать два года после его отъезда.

[11] Любопытно, что к тому моменту, когда Аня начнет писать диплом по Гельдерлину, издательство “Наука” выпустит том “Литпамятника”, посвященный этому поэту (1988).

[12] См. начало стихотворения Гельдерлина: “Где ты? Блаженство полнит всю душу мне, / Пьянит меня: мне все еще видится,/ Как, утомлен дневной дорогой, / Бог-светоносец, клонясь к закату, // Купает кудри юные в золоте... /И взор мой все стремится вослед ему...” (Перевод Г. Ратгауза).

[13] Цит. по: Гиленсон Б. Сага о семье Клири // Маккалоу Колин. Поющие в терновнике. М.: Художественная литература, 1988. С. 4.

[14] Так Ральф называет Мэгги, памятуя о платье цвета пепельной розы, которое она носила в юности. Именно тогда Ральф (Ричард Чемберлейн - в телесериале 1983 года) признался семнадцатилетней Мэгги, что, любя ее всем сердцем, он не может разделить с ней земное счастье - ибо Богу он предан больше, и ничто не может быть выше этой Привязанности.

[15] “Школу злословия” с Майей Кучерской - передача от 19. 10. 2009 - см. онлайн: http://video.yandex.ru/users/mizo4ka-7890tyi/ view/2/

[16] “Духовная жизнь - камень, брошенный в небо, двигаешься - летишь вверх, остановишься - падаешь на землю”, - пишет Кучерская в романе “бог Дождя”. Любопытно, что по странному сближению, одна из глубоко сочувственных рецензий на роман Кучерской называлась “Камень, брошенный в небо”. Рецензию Н. Кайдаловой см. в “Новом мире” за 2008 год, в номере 1, где критик дала подробный сравнительный анализ первого варианта романа - “История одного знакомства” и его последней версии - “Бог дождя”.

[17] См. биографию Кучерской на сайте “Православная книга России”: http://www.pravkniga.ru/kucherskaya.html

[18] Термин А. Веселовского, говорившего о том, как важно правильно поставить исследовательский вопрос.

[19] Из главы “luiboff” - одного из самых хорошо выписанных мест в романе с точки зрения стиля, создания зримого образа.

Версия для печати