Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 4

Между эллином и иудеем

Елена Елагина

Литературное сегодня

Лица современной литературы

Екатерина ИВАНОВА

МЕЖДУ ЭЛЛИНОМ И ИУДЕЕМ

Елена Елагина

Елена Елагина - один из самых ярких поэтов петербургской школы, литературный и арт-критик, журналист, автор поэтических книг “Между Питером и Ленинградом” (1995, шорт-лист премии “Северная Пальмира”), “Нарушение симметрии” (1999, шорт-лист той же премии), “Гелиофобия” (2004, премия им. А. Ахматовой, 2005), “Как есть” (2006), “Островитяне” (избранное из четырех книг, 2007 г.), “В поле зрения” (2009). Выстраивая свой поэтический мир внутри классической традиции, Елагина особое внимание уделяет пограничным или промежуточном состояниям поэтического слова: между прозой и поэзией, силлаботоникой и верлибром, классикой и современностью. Область соприкосновения Елагиной с современным, даже можно сказать - с сиюминутным - не ограничивается поэзией. В настоящее время она ведет в прямом эфире на Радио России - Санкт-Петербург ежесубботнюю пятидесятиминутную публицистическую дискуссионную программу “Радиоклуб на Карповке”.

Почти все стихи Елены Елагиной вращаются вокруг двух осевых тем: любви и времени - тем, вызывающих в памяти имена Анны Ахматовой и Иосифа Бродского, особенно значимые в контексте петербургской традиции; если перефразировать слова последнего, ее интересует в первую очередь то, что любовь и время “делают с человеком”. Елагина абсолютно не боится столь немодных и чуть ли не предосудительных сегодня отсылок - наоборот, всячески подчеркивает эту преемственность, ведь молодое поколение может ее и не заметить.

И все же голос, звучащий в стихах Елагиной, - совсем не ахматовский и даже не совсем женский. Вернее, ее поэзия лишена того, что принято не без уничижения относить к области сугубо женского письма: не иррациональна, а рациональна, не телесна, а бестелесна - даже в тех стихах, в которых передается опыт телесной любви. Елагина стремится не выразить чувство, а выразить мысль, не объясниться в любви, а просто - объясниться. Потому и не страшит поэта мощная поэтическая аура любовной лирики Ахматовой, что пишет она о том же, но принципиально по-другому. Настолько по-другому, что можно говорить не о влиянии, а о сознательном отталкивании от классического образца. Ахматова - петербуржанка, научившая “женщин говорить”, открывшая в лирике измерение женской судьбы. Однако сегодня и лирика, и Петербург - иные. Главное, что отвергает Елагина в поэтическом каноне, доставшемся нам от Ахматовой, - образ мужчины-адресата, вообще адресата, потенциально способного услышать и понять поэта. Елагина пишет не столько рассчитывая на собеседника в мандельштамовском смысле, сколько ожидая встретить стену холодного равнодушия. Лирика Елагиной становится жесткой, жестокой по отношению к себе самой, и именно жесткость жизненной позиции делает ее поэтом сегодняшнего дня.

Основная, самая яркая, больно бьющая по нервам тема ее стихов - рассказ о судьбе женщины, которая пережила возраст любви и все же осмеливается любить. Из всех возможных ролей многократно разыгранной драмы “судьба женщины” Елагина выбирает самую невыигрышную - “старухи-травести” - и играет ее с блеском. Получается почти что по Бродскому: “Человек, дожив до того момента, когда нельзя его больше любить, брезгуя плыть противу / бешеного теченья, прячется в перспективу”. Правда, Елагина никуда не прячется: напротив - стремится как можно четче, как можно больнее для себя описать сложившуюся ситуацию жизненного цейтнота:

Либо череп, обтянутый кожей,

Либо рыхлое рыло свиньи -

Выбирай свою старость, пригожий,

Не по письмам мадам Совиньи,

А по атласам анатомички...

И уже спокойнее, прозаичнее, но все о том же:

Упав в стихи чужие, я забыла

О том, что должен позвонить мне некто

Сегодня именно - не раньше и не позже,

О чем безостановочно мечтала

Весь месяц.

............................................

Но кровопийцы, злостные пиявки,

Впились в меня своей сосущей сворой -

Не отпускают! Чистый Гулливер,

Спеленутый вербальной паутиной.

“Под шестьдесят”? Язвительный Голынко

Подписывает цифрам приговор,

Но суть судьбу выхватывает верно,

Диагноз ставя твердо, как прозаик.

Стихи Елагиной замыкаются в циклы, в книги, выстраиваются вдоль силовых сюжетных линий некоего поэтического романа, захватывающего читателя, заставляющего лихорадочно переворачивать страницы: что же будет дальше? как будут развиваться отношения между “фарфоровым ангелом”, молодым, возможно даже “актуальным” поэтом нового поколения образца 1990-х годов - и лирической героиней?

Ангел ты мой, фарфоровый ангел,

Ничего-то обо мне ты не знаешь,

Хоть так часто сидишь напротив

И в глаза мне смотришь подолгу

Пристальным взором вундеркинда

В новомодной тонкой оправе.

....................................

Для приличия даже не спросишь,

А со мной-то что происходит,

....................................

Иногда, правда, вдруг встрепенешься:

“Интересно?” - спросишь, смутившись.

.........................................

Я в ответ поцелую взглядом,

Как смогу, успокою речью:

Про тебя мне все интересно!

Всю бы жизнь тобой любовалась,

Несравненный мой, ненаглядный,

Целовала б прядку за ухом

С темно-медным древним отливом,

Если б только Господь позволил.

В стихах Елагиной о “фарфоровом ангеле” вырисовывается узнаваемый портрет человека, чья внешность, привычки, характер, внутренний мир достоверны так, как могут быть достоверны только черты романного героя. Через личную драму неравной любви Елагина показывает образ “поколения Х” и - шире - образ современности, новой эпохи:

Даже если умру, не заметит. Не скажет ни разу:

“Господи, как тяжело! Бездна какая зияет!”

О, полцарства за эту милость, за эту фразу

Отдала бы! Какое! Живет себе - поживает,

Как и все они, в своем существуя прайде,

Между делом подружек встречая, друзей провожая,

Ни единым волосом не пожертвует ради

Понимания речи другой. Что ему чужая?

Сюжет отношений молодого возлюбленного с лирической героиней захватывает не только подлинностью, достоверностью личных переживаний, мастерски переданных - как от своего лица, так и от лица “несравненного” и “ненаглядного” ее друга. “Фарфоровый ангел”, герой-любовник, - не просто воплощение молодости и последней любви, но и поэт - и как поэт представляет собой своеобразное зеркало будущего, в которое с болезненным вниманием глядится лирическая героиня Елагиной, пытаясь понять природу его “инакости”. Происходит встреча не только двух поколений, но и двух поэтических языков:

Ангел сомненья, как живо он взвился, когда

Я после долгого чтенья его сочинений

Строго, как завуч в учительской, проговорила:

“Все хорошо, кроме слова, торчащего дико

В цивилизованном тексте”.

“Трахаться?” - быстро спросил.

“Что ты! Помилуй! Куда омерзительней - “фотка”!

Можно, правда, поспорить о том, какое же все-таки слово из двух, предложенных на выбор, менее цивилизованно, но нельзя не отметить, что в двух последних строках Елагина создает точный портрет поэтики нового поколения - не исключено, что в несколько облагороженном варианте. Тонко и ненавязчиво поэт показывает внутреннею неуверенность своего героя, ощущающего ущербность легковесного стиля жизни и языка, якобы называющего вещи своими именами. Псевдоантичный пентаметр здесь настолько органично вписан в контекст современности, что легкая пародийность повествования о новом Ипполите почти не ощущается, но и эпическое значение разворачивающегося любовного конфликта - смены времен, смены стилей, смены поколений - доходит до читательского сознания не сразу.

Драматургия поэтического романа не исчерпывается конфликтом поколений. В его основе - конфликт экзистенциальный, о природе которого замечательно точно пишет А. Машевский: любовь в лирике Елагиной “становится не просто эмоцией, а эстетическим фактором, экзистенциальной проблемой, когда обнаруживает внутри себя некую необъяснимую невозможность реализации, загадочное несоответствие себе самому”[1]. Любовь перестает быть любовью, мужчина - мужчиной, женщина - женщиной, поэзия превращается в перфоманс. Поставлена под сомнение не только реальность любовной истории, но и подлинность бытия...

И здесь проявляется принципиальное отличие поэзии от поэзии актуальной: последняя фиксирует распад бытийственных связей, первая - стремится его преодолеть.

Один из способов восстановления утраченного ощущения истинности бытия в лирике - апелляция к деталям быта, к автобиографической достоверности. Часто, наполняясь прозаическими деталями, поэзия не выдерживает давления материала и превращается в рифмованные слова. Не то у Елагиной. Она обладает широким интонационным диапазоном, но наиболее естественная для нее, если можно так сказать, наиболее “елагинская”, - длинная строка, порой не умещающаяся на странице, произносимая с полуразговорной, полудидактической интонацией. Стихам Елагиной как будто тесно в рамках лирики, предполагающей некое лирическое обобщение. Она стремится к тому, чтобы стихи прямо указывали на автобиографический подтекст, чтобы лирическое повествование стало непосредственным рассказом о судьбе, “человеческим документом”. С этой целью поэт перенасыщает тексты незначимыми деталями, ничего не говорящими читателю, но такими, из которых героям ее лирики “все тайное наше - о, ужас! - становится явным”. Повествование Елагиной рвется в прозу, однако не переходит этой грани: “от прозы кайф другой”, непригодный для тех, кто рожден говорить стихами. Думается, что если бы не эта странная привычка, из Елагиной получилась бы образцовая “актуальная” поэтесса, пишущая тексты примерно в таком духе:

Выходит седеющая,

но задорная не по годам поэтесса

с косичкой на затылке -

и задыхающимся голосом

матерой астматички

читает

один-единственный

многостраничный верлибр,

враз задуривший публику

и сиротливо оставшийся

без аплодисментов.

Елена Елагина стремится как можно полнее, порой даже в ущерб лиричности, передать образ времени, включить в свои стихи сразу все, поэтому так длинна ее строка, а метафорические узоры так причудливы и по-гомеровски подробны.

Ход времени для нее - самый весомый повод к высказыванию, самый неистощимый источник метафор. Недаром в своих неопубликованных записках Елагина пишет: “У человека по большому счету в земной жизни есть только один непримиримый враг-разрушитель - время. Только время наглядно соединяет в одну цепь человека, грех, смерть, Бога и дьявола, устраивая, в результате, ту самую “пляску смерти”. Не трудом наказал Господь согрешивших в раю перволюдей, а временем. Вот почему самое гениальное у Ахматовой это все-таки - “Но кто нас защитит от ужаса, который / Был бегом времени когда-то наречен?”...”

Описание времени как глубоко личной трагедии человека и как метафизической категории, раскрываемой через ряд изящных метафор, создает образ жесткой, непоэтичной эпохи и поколения, которое разучилось слышать кого-нибудь, кроме себя. Время в поэзии Елагиной, в отличие от без-человечной и сверх-человеческой природы времени в творчестве Бродского, предельно очеловечено, можно даже сказать - биологично.

Самое важное в ее стихах начинается там, где заканчивается наглядность ярких образов и смелых метафор, очевидная современность и подробная повествовательность. За всем этим ярким антуражем скрывается цепь неразрешимых противоречий - между светом и тьмой, “Питером и Ленинградом”, мужчиной и женщиной, эллином и иудеем. Пространство лирики Елагиной - это пространство выбора при полной невозможности его совершить, так как сами антиномии, которые наполняют ее творчество, такого выбора ни в коем случае не предполагают. Ее мир - это мир между Ветхим и Новым Заветом; “там” и “тогда”, когда одного Ветхого - уже мало, а к принятию Благой Вести душа еще не готова:

Декабрь пустынен, как тоска

Предвечная -

“Зачем оставил?”,

Хоть истину наверняка

Провозгласит апостол Павел,

И будет паству научать

Быть милосердней и добрее,

И никогда не отличать

Ни эллина, ни иудея,

Лишь человека... Но снежок

Скрипит, болезный, под ногою:

“Земным деяньям вышел срок”.

И страшно с истиной нагою

Остаться tgte-`-tgte, увы,

Душа к земному льнет прощально,

Господней яростной любви

Не вынеся прилив финальный.

Представление о Творце дано в лирике Елены Елагиной, если можно так сказать, в “древнегреческой огласовке”: “...И Создатель поникшим плечом, / Как атлант, держит твердь, что давно обвалиться готова”. Ее поэзию характеризует взгляд на мир образованного эллина, который что-то слышал о Христе, но сам еще живет целиком и полностью во власти своих жестоких древнегреческих богов. Она сама - одновременно и Пенелопа, и Одиссей, и одноглазый циклоп. Образы древнегреческих мифов наполняют всю ее урбанизированную лирику, проступают сквозь арматуру железного XXI века, сквозь ажурное кружево Санкт-Петербурга. Однако в античных образах нельзя прятаться вечно от наступающей христианской эпохи:

Чувство дня недели. Зрительное.

Со времен школьного дневника:

Среда - это слева внизу.

Воскресенье - вообще вне страницы.

...................................................................

Как могли эти греки так мужественно жизнь любить,

В предчувствии Леты трепеща от рассказов

тени Ахилла:

“Лучше здесь, на земле последним батраком быть,

чем в Аиде царить”...

Как только жили они без нашего христианского

чувства тыла?

Без этой вечной наглой надежды - Христос спасет!

(Курсив мой. - Е. И.)

Большинство стихов Елены Елагиной написаны без этой “наглой” уверенности, но с надеждой ее обрести. А пока надежда не осуществилась, поэт выстраивает свой мир, которым правит Любовь, - однако чувство это не имеет ничего общего с тем, о чем говорил апостол Павел. Эта любовь - кровожадное божество, управляющее мирозданием, похожим на древний лабиринт, Ад в древнегреческом смысле слова, не предполагающий никакой альтернативы, ибо любая альтернатива - иллюзорна. Хотя состояние влюбленности и дает поэту возможность ощутить духовное инобытие, но, в сущности, оно заводит человека в тупик бесконечного падения и непрощаемого греха:

Падая в пасть дракона, где неизбежной

Будет измена и столь же верной - утрата,

Где усыпляется память не песней нежной,

Но ощущеньем опасности, где Герострата

Вспомнишь с особой пристальностью, поскольку

Дух разрушенья повсюду реет, как знамя,

Где и таблетка хины покажется долькой

От мандарина...

Если и есть какая-то альтернатива подобному порядку вещей, то только в христианстве, поэтому Елагина вновь и вновь проверяет на прочность систему христианских ценностей, пытается опровергнуть (или утвердить?) саму возможность существования христианской истины, которая для нас так же неуловима, как “радио для глухонемых”:

Божья любовь для нас

все равно, что радио для глухонемых:

вибрацию разве что слабую

ощутишь дактилоскопическим узором,

ветерок легчайший, врезающийся под дых,

за священной книгою,

за вечным, как жизнь,

разговором.

Ощущение Божьего присутствия в мире почти неуловимо из-за нашей ущербности. Для более яркого выражения этой мысли Елагина приводит разнообразные образы из несопредельных ассоциативных рядов - радио, болезнь, концерт, картина художника-мариниста... Мужчина в лирике Елагиной - бог, капризный и жестокий. Верно и обратное: Бог - мужчина, и, развивая это рискованное сравнение, поэт автоматически приписывает Ему все порочные качества главного женского обидчика, самое страшное из которых - безразличие:

Я думаю о том, как плачет время

Ночами, как хрипит оно по-волчьи

И как пощады молит у того,

Кому оно вообще-то безразлично

И кто его однажды уничтожит,

Отсрочки просит, обещая быть

Послушным и удобным в обращенье,

Как женщина...

.............................................

О, сонмы душ, как душно станет вам

В безвременье, когда пространство тоже

Свернется в точку - попросту исчезнет.

Мир кончится...

Мысль Елагиной, безусловно, развивается в согласии с известным тезисом Бродского: “Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идет <...> Рай - тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос”[2]. Сходство здесь не только генетическое, но и типологическое, так как христианский рай из мира эллинских (дохристианских) представлений и не может казаться ничем иным, кроме тупика. Для Елагиной этот тупик - не столько нравственный, сколько логический: она не то чтобы не может, а, скорее, не хочет примирить доводы разума и веру, порой намеренно заостряя этот зазор в своих лучших стихах:

В христианском смиренье, о Боже, сокрыто второе дно:

Либо разум дан, либо вера - третьего нет.

Как по минному полю идешь, подминая рожь,

Знать не зная, какой ногою кого раздавил

И с какою ношей со временем сам пройдешь

Сквозь врата, где первые - шлюха, тать и дебил.

Хороша компания? Что ж, не тебе чета,

Да зато их любит не так, как тебя, Господь.

......................................................

Ну, а ты, чистюля, будешь поставлен в другой,

Нелюбимый ряд...

.............................................................

Благодать не там, где пригрет беспокойный ум,

И не там, где истина хнычет: “Возьми меня!”

И пищит прожорливо “Cogito ergo sum”,

Как эдемский змей, и губя тебя и маня.

Поэт опять оказывается в некоем промежутке между Законом и Благодатью, отказываясь понять и принять логику Божественного милосердия, но и в букве закона, или вернее, в кодексе разума прозревая посулы эдемского соблазнителя. Из логических построений Елагиной практически полностью изъята идея о Преображении, зато ярко представлена картина непреображенного бытия по эту ли, по ту ли сторону реальности:

Когда тебя на бал не пригласили

ни разу в жизни,

и волшебным “вдруг”

мир в одночасье не преобразился,

как сможешь ты

поверить в рай загробный,

в пленительное слово “справедливость”?

Елагина пытается познать непознанное через привычное в надежде на то, что яркость и эпатажность образа сами по себе, через творческое вдохновение, через язык, позволят приблизиться к истине, что роднит ее лирику с эстетикой ленинградской неподцензурной поэзии 70-х годов. Однако попытка воспринять религиозную истину через телесные образы, хотя и подаваемые тонко и изящно, не совсем убедительна. Поэт и сам признается, что ему, виртуозу диковинных метафор, для описания сфер духовных не хватает воображения:

О, Господи, и думать не хочу!

И нет такого здесь воображенья,

Чтоб всю картину взором охватить.

Лишь голые абстракции, слова...

Тут можно было бы поставить точку. Любовный роман, метафизические размышления и поэтическая речь зашли в тупик абстракций, непонимания, отрицания. А человек - герой стихов Елагиной - остановился перед чертой последнего отчаяния. Однако точку ставить рано, потому что лирика отличается от прозы кроме всего прочего еще и тем, что может перечеркнуть все логические схемы и начать все с чистого листа.

И вот Елагина яростно ищет выход из сложившегося положения - и находит его “не благодаря, а <...> вопреки движению строки”. Эмоциональный регистр ее лирики можно определить как парадоксальное соединение очевидного негодования и скрытого ликования. Да, “ликованье по поводу жизни подходит к концу...”, но оно было и остается ее скрытым фоном. Поэтому детали предметного мира, представленные в текстах Елагиной, - глаженые рубашки, старые книги - дороги ей не как слова-оболочки, заполняющие пустоту чистого листа, а как вещи, хранящие человеческое тепло, незаменимые свидетели времени:

Эту фланелевую рубашку

из оставшихся лишних пеленок -

можете себе представить,

когда это было! -

сшила подруга Катя,

которой давно уже нет на свете...

Я ее редко надеваю,

только в самые сильные холода -

слишком теплая.

А Катя мне часто снится.

Размышляя о мировоззренческих основах творчества Елагиной, А. Машевский отмечает, что ее лирика фиксирует “странное, вроде бы ни на чем не основанное ощущение какой-то правильности происходящего, здорового обновления души”, несмотря на то, что “нам не выспросить Бога, не увериться в Его внимании и сочувствии, не понять Его замыслов и даже вообще не найти свидетельств Его присутствия в этом мире. Нам ничего не дано. Кроме... кроме странного, втесненного в сердце горячего стремления. Стремления к чему? - Почти неопределимо”[3]. Мне же кажется, что в поэзии Елагиной это стремление поименовано весьма определенно. Это ощущение Божьего присутствия в мире, эхо Благой Вести, которое сильнее любых споров, несогласий, эстетических невозможностей и даже обиды: почему не получается жить по-христиански? Отрицая, вернее, опровергая идею Рая и вместе с ней всю систему христианских ценностей, поэт тем не менее не видит никаких иных координат для восприятия, осмысления и преодоления хаоса жизненных впечатлений, иной защиты от ударов судьбы. Древнегреческая мифология, дающая множество архетипических образов для самоидентификации, не становится у Елагиной основой мировоззрения. Бунтуя против христианства, в самые ответственные моменты она прибегает к христианской символике.

Противоречие между бунтом и смирением, столь ярко представленное в лирике Елены Елагиной, как и другие антиномии, определяющие ее поэтический мир, конечно, неразрешимо. В своих попытках обрести почву под ногами поэт порой бывает непоследовательным, но именно эта - чисто женская - непоследовательность, которая в чем-то сродни надежде на чудо, придает ее поэтическому миру особую убедительность:

Работа лечит, как лекарство:

Вари, стирай да убирай,

Домашнее спасая царство,

Твори труда невидный рай.

 

С ним в самом лютом гореванье

И в самом горьком из венцов

Вновь Божье различишь послание

И - выживешь в конце концов!

 

г. Саратов

 

 

 

С Н О С К И

[1] Машевский А. Елена Елагина. Нарушение симметрии // Новый мир. 2000. № 2. С. 228.

[2] Бродский И. Послесловие к “Котловану” Андрея Платонова // Бродский И. Собр. соч. в 4 тт. Т. 4. СПб.: Пушкинский фонд, 1994. С. 8.

[3] Машевский А. “Кто знает путь зерна и провиденья...” // Новый мир. 2008. № 11. С. 198.