Мария ЗНОБИЩЕВА

ХРОНИКА ВЕЧНОЙ БИТВЫ

Леонид Юзефович

Нет, пожалуй, ни одного писателя, который не задумывался бы о своей главной книге. В ней было бы все: и черное, и белое, и холодное, и горячее, и женское, и мужское; в ней одно перетекало бы в другое, наполняясь новыми смыслами; самая смерть гармонировала бы с жизнью, и яснее становился бы Замысел Творца. Так изо дня в день и до сих пор нам «в ненастье мерещится книга о земле и ее красоте».

Таких книг не было давно - их как-то стесняются. Не было хотя бы потому, что трудным оказывался поиск связующей нити. Распадающийся на «дымящиеся куски действительности» полуиллюзорный мир, казалось, навсегда вышел из-под влияния законов мифа и, тем более, сказки. Здесь требовался системный, исторический подход - взгляд сквозь коридор времен в сторону небесного света, per aspera ad astra.

Отдалившись от собственных отражений в зеркале истории на 10-15 лет (небольшое, но все-таки расстоянье), мы наконец получили возможность увидеть то большое, что доселе распадалось на мелочи.

Среди читательских отзывов на роман «Журавли и карлики» - победитель премии «Большая книга» в 2009 году - лейтмотивом звучит благодарность автору за правдивое отображение реалий 90-х, за то, что в лице Шубина был создан совершенно нормальный, не упадочный, не пропащий, не затравленный, а лишь, так сказать, одураченный пространством и временем человек, сумевший, пройдя положенный каждому смертному путь мытарств, сохранить собственное лицо.

Какой это роман? Политический, исторический, философский? Точно не роман воспитания. Тогда - буддистски отрешенный, «толерантный», релятивистский?

Возьмем выше. Уровнем выше. Обратимся туда, где звезды. О них - предшествующий выходу романа рассказ Леонида Юзефовича «Язык звезд» - «микрочип», встроенный впоследствии в текст и смысл «Журавлей и карликов». Рассказ монохромен, в нем разработана линия Шубина, его семейной и писательской жизни. Те же метаморфозы с редакциями-однодневками, та же мода то на красногвардейцев, то на белых генералов, те же Максим и Кирилл, те же попытки приспособить вечное к насущному, спровоцированные жаждой хлеба (тоже насущного, кстати). Рассказ заканчивается обращением героя к звездам - мировой духовной константе: «Шубин чиркнул зажигалкой и встал с сигаретой у окна. Шел первый час ночи. Жили на одиннадцатом этаже, неба за окнами было много. К вечеру оно прояснилось, но звезды оставались еще по-весеннему мелкими, бледными. Лишь одна горела ярче других... Она слабо, неравномерно мерцала, посылая сигналы в темную бездну вселенной. Прочесть их не составляло труда. Язык звезд не обязательно должен быть понятным, чтобы быть понятым. Шубин все понимал, но не пытался выразить это словами. “Моралитэ убивает месседж”, - говорил один его старый приятель. Сам он давно уехал в Америку, а присказка осталась».

Такие выходы - знак примирения с миром, обретения себя. Но к звездам можно выйти из кельи, а можно - из кабака. В первом случае они станут продолжением гармонии. Во втором, при определенной душевной настроенности, - вызовут шок. Анкудинов выходит из покоев обольстительницы, преодолевая в себе земной соблазн, обращает взор к вечным звездам. Разгоряченный выпивкой Баатар, уставший за день Шубин, цесаревич Алексей, которому «солнце застит» дядя Петя, неугомонный и подчас далекий от неба Жохов - к звездам приходят все. И видят практически одно и то же: «Там души перемешивались и втекали друг в друга, как клубы пара над осенней рекой». Единство всего живого, его безначальная и бесконечная текучесть, круговорот духовных энергий. Гармония, возможная если не на земле - то на небе.

Для героев Юзефовича «звезды и созвездия есть творения предвечных душ, созидаемые ими на пути к воплощению. Там эти души пребывают до вселения в то или иное тело на планете Земля. Когда предвечная душа повторно погружается в человеческую плоть, перед нами cуть не разные люди, а всего лишь различные формы ее земного существования».

Каждую весну в стане журавлей появляется карлик, и тогда журавли одерживают победу над пигмеями. Но каждой осенью война возобновляется, одна из птиц переходит к карликам, и те побеждают. Победа невозможна до тех пор, пока в одно либо другое войско не перельется часть противоположной силы. Древние недаром вписывали миф о журавлях и карликах в Дионисийский цикл. Так отражались их представления о балансе злых и добрых, смертоносных и оживляющих сил: «Они потому и воевали между собой всегда, что побеждали по очереди».

Итак, универсальный мифологический сюжет найден: гераномахия - война журавлей и карликов, обитателей двух стихий, двух полюсов нашей жизни. Сюжет традиционно связывают с именем Гомера, которому, по мнению историков, принадлежала маленькая поэма о мифологической битве, частично вошедшая затем в текст «Илиады». Низкорослые пигмеи, живущие, подобно муравьям, в песке, вызывали ассоциацию с реально существующим племенем Северной Африки и прилетающими туда на зимовье серыми журавлями. В романе Юзефовича - заметим, историка по образованию - местом сечи названа Пермь Великая, а сам миф озвучен устами авантюриста и самозванца ХVII века Тимофея Анкудинова: «Чуть ли не от сотворения мира идет <...> война журавлей с пигмеями. Подобно кругу, не имеет она ни конца, ни начала. Карлики неустанно преследуют этих птиц, охотятся на них с камнями и садками, выслеживают их гнезда, бьют яйца, сворачивают шеи птенцам, а журавли нападают на своих врагов целыми стаями. Они оглушают и ослепляют их ударами крыльев, клювами протыкают шеи, выкалывают глаза или приносят в когтях горящие ветки, взятые на лесных пожарах, и сбрасывают на хижины этого малорослого племени. Что и когда они не поделили, остается загадкой. Карлики на такие вопросы не отвечают, журавли, само собой, тоже молчат. Иной раз мнится, что ни те, ни другие сами того не знают».

Бесспорно, не знают, ибо природа их вражды коренится там же, где берет свое начало древо познания добра и зла. Так борются душа и плоть, жизнь и смерть.

В поэме Боя, заново интерпретирующего этот миф, виновницей вражды названа, как водится, женщина: царица Пигмеев Герана (журавль), обожаемая своим народом, посмела соперничать по красоте с богинями, за что была наказана Герой - превращена в журавля. В более поздних же версиях мифа война журавлей с пигмеями входит в цикл сказаний о Геракле, а именно - принадлежит к рассказу о его победе над Антеем. Дети земли, пигмеи, разъяренные тем, что держатель земли Антей повержен, поклялись отомстить победителю, но тот легко справился с ними, завернув целое войско в свою львиную шкуру.

Миф распространился и дальше. Китайский историк VII века Ли Тая свидетельствует, что к югу от Дацинь (Римской империи) находится страна карликов, на которых нападают белые журавли. Римляне (люди Дацинь) собственным ростом заслоняют лилипутов от нападения птиц.

Сказание о вечной войне, очевидно, было известно всему древнему миру, что указывает на его сакральную значимость. Роман Юзефовича последовательно обнаруживает отголоски мифологических смыслов, связывающих XVII и XX века, Европу, Россию и Монголию.

Согласно одной из трактовок мифа, журавли - это выходцы из потустороннего мира. Согласно более распространенной, приближенной к нам версии, - это все, чья жизнь хоть сколько-нибудь неординарна: авантюристы, искатели смысла, счастья, правды - самозванцы. В интеллигентском кухонном разговоре феномен самозванчества осмысливается глубинно:

« - Видите! - воодушевился Антон Иванович. - Линейное время годится для Запада, у них там все проходит и никогда не возвращается. У нас и на Востоке по-другому. Узловые моменты нашей истории повторяются вновь и вновь, как в сакральном цикле. Убитый в Екатеринбурге цесаревич вечно умирает и вечно воскресает.

- Как Осирис?

- Если угодно - да. Самозванчество обычно связывают с корыстью или политическими интригами, хотя оно метафизически не имеет никакого отношения к обману. Тут совсем другая история. Это ответ русской народной души на богооставленность мира...»

Время действия в романе - 90-е годы ХХ века, традиционная для России «нестабильность», очередная «богооставленность». Все ощутимее становится «смена приоритетов» - тем ощутимее, что темпы перемен стремительно растут. Кто-то, подобно Жохову, пытается найти свое место в новой реальности, в очередной раз поменяв кожу; кому-то, по каким-либо причинам не умеющему мимикрировать, остается сторонний анализ. Историк Шубин - типичный в данном случае автогерой - мог бы стать летописцем своего времени, и, по сути, он им становится. Только работает он не с хрониками текущего дня, а с их зеркальными отражениями в прошлом - с историями о самозванцах. Так в романе возникают имена Алексея Пуцято и Тимофея Анкудинова.

Тема самозванства циклически обрамляет сюжет, подчеркивает эфемерность и в то же время прочность законов однодневного мира. «Кто смотрит на мир как на мираж, того не видит царь смерти», - путеводная для Жохова мысль из Дхаммапады.

Мир обманов и обманщиков не только допускает и оправдывает девальвацию ценностей, но и считает ее необходимым элементом игры. Фальшивка становится более естественной, ожидаемой, чем оригинал. Оставаться искренним немодно, несовременно и даже просто опасно. Все должно быть не тем, что оно есть.

Анималистический миф о журавлях и карликах заставляет задуматься о животной природе человека, о нашей синкретической слитности с теми, кого принято называть братьями меньшими. Ткань романа буквально «кишит» образами зверей и зверолюдей: мышей, свиней, кошек, собак, слонов, обезьян, стервятников. Однако симптоматично, что любовь к животным (кот Шубиных, щенок ребенка-Жохова, ослик Ивана Павлова, спаниель Джой царевича Алексея) постепенно превращается в коллекционирование чучел.

 «Богдо-хан с детства покровительствовал животным, со временем при дворце образовался целый зверинец. Когда его обитатели умирали, из них делали чучела и ставили в дворцовых покоях как напоминание о том, в каких разнообразных обличьях все мы, перерождаясь, проходим свой земной путь. Это был наглядный урок смирения, терпимости и милосердия, выражаемых одним словом - ахимса, что значит щади все живое <...> Чучела до сих пор стояли в музейной экспозиции, но при осмотре обнаружилось, что сто лет назад все эти набитые опилками звери и птицы с помутневшими бусинами вместо глаз оптом были закуплены у одной таксидермической фирмы в Гамбурге и принадлежат не монгольской, а южноамериканской фауне. Заточенные в стеклянных коробках обезьяны, броненосцы, лемуры, полинявшие туканы и попугаи, облезлый ягуар, театрально терзающий несчастного детеныша антилопы, соседствовали с изображениями будд и бодхисатв, как побитые молью тетерева и зайцы в районном краеведческом музее - с макетами гидростанций и угольных шахт. Трупы настоящих любимцев Богдо-хана давно сожрали собаки».

И снова подмена. Форма, формальность. Это ли - ахимса?

Тема утраченной любви и преданной верности озвучена в романе через образ собаки, явившийся, наперекор всем прочим своим смыслам, воплощением цепного, кандального, клацающего зубами мира.

В глазах обычного постсоветского человека жизнь не просто сложна, она как-то бедна, скучна, вызывает желание заскулить; одним словом, - собачья жизнь. Не случайно образ собаки живет в романе отдельной, особенной судьбой. Что это, если не очередная эмблема времени, подобная той, что была увидена однажды в фигуре брошенной собаки В. Маканиным? Отвлекшись от разговора о Юзефовиче, вспомним этот момент, пристальный взгляд его современника, сверстника, отмечающий некое сходство и родство между своим героем - Петровичем - и обреченными на андеграунд, подвал, овраг бродячими собаками:

«Выйдя из метро, едва не наступил на пса. Едва не споткнулся, как о кочку. (Как о точку. Маленькая, но вечная и неустранимая болевая точка.) С вислыми ушами и черно-белой географией на беспородной спине. Пес легко отскочил в сторону. “Извини”, - сказал я. Один из сотен бездомных псов, что часами сидят у входа (точнее, у выхода) метро, повиливая грязным хвостом и высматривая: “Не мой ли Хозяин?” Скользящий, но цепкий собачий глаз - и чуткий оттуда запрос в уже натянутой нити взгляда. Сразу чувствуешь доверие, но и сразу же мысленно уходишь, сторонишься, пугаясь этой невостребованной и немереной любви, изначально заложенной во всякой брошенной московской собаке. Удивительно, как она следила-провожала (и мало-помалу отпускала) меня взглядом. Автономен, красивое слово. Автономность, то бишь моя вчерашняя изгнанность (сколько-то похожая на их, собачью, брошенность), чувствовалась, вероятно, в моем неспешном шаге».

Отрывок о собаке - маканинская притча, современная, совсем не нравоучительная, только переданный от лица забытого зверя немой упрек:

«Я видел, как их оставляют поздно ночью: мужчины - с оглядкой и по-воровски, женщины - с нежностью, даже со слезой. Я давлю в себе скорую жалость. (Бог, мол, не фраер, им попомнит.) В свой час каждый из них (из нас) поймет, что собака его ждала - собака ждет возвращения хозяина вплоть до того дня, пока не попадет к крючникам. Это известно. Но и когда попадет, она ждет. И когда визжит в собачьем ящике, и когда уже трансформировалась в кусок мыла - что поделать, умеет ждать».

Собачья Верность. Стране, вождю, Хозяину - или чему-то большему? Просто собачья природа, собачья душа. Многолетняя привычка к дружбе, а не к вражде, к заботе хозяина, к тени его улыбки, к тому, что «все будет хорошо». И вот - хозяин потерян. Стало неясно, кому служить, кого охранять, кому облизывать теплые ладони.

Люди бросают друг друга, предают, уничтожают физически. К чему же горевать о собаке... Наивно? Да нет. Здесь - какой-то предел равнодушия, апогей беспомощности, безнадежности, верная гибель - и они страшны.

Собаки Юзефовича чудовищны. Они уже не вызывают жалости и ни о чем не просят. Это окончательно озверевшие (вслед за двуногими собратьями, что уж там!), дикие, голодные уличные псы - проводники в царство смерти, городские бесы. Словно навсегда порвав с людьми, собаки в романе лишь поджидают их смертного часа, чтобы насладиться страшной тризной. Всюду: в Швеции, громким лаем мешая Анкудинову спать, в бандитской Москве, в туманной Монголии - песьи морды и головы упорно вызывают ассоциацию с опричниной. В конце романа образ раскрывается до конца, обретая очертания древней ямы, куда при Иване Грозном сбрасывались трупы казненных царскими псами супостатов.

Очевидец октябрьского путча, Шубин встречает на улице человека, вызывающего смутные исторические аналогии собачьей атрибутикой камуфляжа: «Мимо, свысока поглядев на эту самодеятельность, прошагал человек в перетянутом ремнями камуфляже, со свисавшим из-под погона собачьим хвостом, изображавшим, видимо, волчий. На одном погоне разместился черный двуглавый орел, на другом - красная пентаграмма. Фуражку на голове заменял малахай. Это, как догадался Шубин, был солдат будущей евразийской империи, гроза атлантистов. Неизвестного происхождения орденская звезда с лучами самоварного золота горела у него на груди. В руке он держал дипломат».

Далее взору героя открывается уже совершенно карнавальное зрелище: «Наперерез ему под хоругвями, слегка вразброд, двигалась процессия из двух-трех десятков бородатых мужчин и казаков с лампасами разных казачьих войск на галифе. Кое-кто был в галунных погонах при полевой форме. В той России, которую они потеряли, за такое сочетание их в два счета упекли бы на гауптвахту. Впереди шел священник с кадилом, за ним женщины в платочках и длинных черных юбках несли иконы».

Чем не булгаковский Киев, петлюровской петлей захвативший дом Турбиных? Чем не блоковские «Двенадцать», взвихренные ветром времени? Словно бы герои шубинских летописаний единовременно ожили, чтобы подать голос. И «старый мир, как пес голодный», снова взвыл на цепи. Черный мистический зверь пробежал сквозь столетие, так и не обретя Хозяина.

Все закономерно. Глядя в зеркало, прожженный авантюрист Жохов рассматривает седые пряди на голове: «Тридцать лет назад ему туда плюнул царь смерти, когда любимого щенка задавило машиной». Жохов носит собачью шапку. Не знак ли это его слиянности с любимым образом, не акт ли ряжения, не попытка ли (пусть примитивная) возвратить времена, когда человек и собака были одним целым? У Жохова собачий нюх, совершенное чутье, пронырливость. И собачья (в чем-то) судьба.

Между людьми и собаками идет война, сравнимая с битвой журавлей и карликов. Как в первом, так и во втором случае причина вражды коренится в ощущении прежнего единства, в кровном родстве, обернувшемся расправой. Жохов, его брат Борис, русская до мозга костей Катя и эфемерная американка Виржини, покидая небогатый пир, выходят в зачумленный мир и видят свидетельство страшной казни: «Перед ними торчал вбитый в землю кол, на нем висела перехваченная грязной веревкой за шею мертвая собака. Ее окостеневшие передние лапы по-заячьи были поджаты к груди, голова откинута набок. Глазницы запеклись, в слизистых ноздрях и в полуоскаленной пасти шевелящейся массой кишели черви.

Появился сторож в телогрейке и солдатских сапогах. Оказалось, тут в заборе дыра, бродячие собаки повадились таскать через нее кур, пришлось подстрелить одну и повесить в назидание прочим.

- И помогает? - спросил Борис.

- Ненадолго. Их менять надо, а то к одной они привыкают. Одна повисит, потом другая».

Аналогии не заставляют себя ждать: «Он еще долго плелся сзади, рассказывая, кто из прежних и нынешних обитателей Кремля должен висеть здесь вместо этой собаки...».

Роман по структуре и композиции напоминает силуэт бабочки. При наложении крыла на крыло, два их сказочных контура превращаются в одно очертание. Зеркален мир человеческих душ, зеркально время и пространство.

Хронотоп вообще развивается полноценно, романно, простираясь - пространственно - по всей окружности Земли (Америка, Европа, Россия, Монголия, Китай) и хронологически - на века. Тайное единство мира, по словам наблюдательного Шубина, «проявляло себя в разделенных пространством и временем копиях скрытого от смертных оригинала». Шубину вторит его жена - словами той песни, за которую он ее полюбил. Это «Старинная французская песенка» из «Детского альбома Чайковского», которая исполняется вечерами для сына Шубиных. Песня трехчастна, она так женственно вплетена в композицию романа, что заподозрить в ней намек на «мораль сей басни» почти невозможно. Однако песенка (заметим: старинная, с утерянным именем автора слов, значит - почти легендарная; французская - а потом выяснится, что в Монголии есть похожая песня) - это еще один мифологический ключ к роману:

Три брата уходили искать по свету счастье,

Сестра их проводила в путь далекий.

Три брата не боялись невзгоды и ненастья,

И каждый брат пошел своей дорогой.

Первый - на восток, второй - на юг,

Третий на запад пошел искать удачу.

И каждый говорил: «Пусть моя сестра не плачет,

Вернусь домой со счастьем, не иначе».

Кстати, родство казалось бы несовместимых Монголии и Франции обнаруживается и в упоминании о фигуре подаренного Богдо-хану имперского слона, внутренности которого облюбовали крысы. Этот слон напомнил Шубиным деревянный остов в Париже - изваяние, ставшее укрытием от непогоды для Гавроша и маленьких оборвышей. И в том, и в другом случае жизнь как будто посмеялась над важностью слонов, которые должны были символизировать мощь двух империй. Рухнули царства и умерли цари, а слоны остались стоять - нелепые в новом мире. Остались жить, чтобы создать для кого-то иллюзию дома.

Песенная сестра, проводившая братьев, близка русским женщинам архетипичностью своего ожидания. Впрочем, женские образы в романе, неизбежно напоминая о Сольвейг, все же отделены от героини лирической легенды пошлостью и некрасивой простотой окружающего их мирка. Юзефович не идеализирует. Его женщины - это только женщины, со своими слабостями, капризами, истериками, слезами, неумением «вжиться» и «приспособиться», стремлением подчинять и контролировать, упорядочивать, устраивать. Но, кажется, за это он их и любит.

Жена Шубина - учитель музыки, у нее, как у Маши из замятинской «Пещеры», теплота улыбки, глаз и неумирающая ежевечерняя музыка под пальцами - как молитва о сыне. Предпещерный, постепенно «мамонтеющий» мир еще не успел (да и не успеет) раздавить Шубиных. Порой ради куска хлеба им приходится идти на компромиссы, но жена - как совесть - бдит и по привычке не хочет лжи - даже, а может быть - в первую очередь, в романе, который пишет Шубин.

Он, она и роман - булгаковский треугольник, однако - в отсутствие мистической драматургии. Словно бы Мастер и Маргарита вдруг постарели, устали, обзавелись ребенком и котом. У них - совсем другая история. О самозванстве, о времени, о перекличках с прошлым.

Проходит год за годом, зима сменяет лето,

Сестрица одинокая скучает.

А братья все не едут, скитаются по свету,

И весточки никто не присылает.

С юга не шлют, с востока не шлют,

С запада ветер один лишь мчится, воя.

А братья все не едут ни сушей, ни водою,

И стала их сестра совсем седою.

Другой, не менее яркий, образ - любовница Жохова Катя. Бывший скульптор, уже не юная, пребывающая как будто вне семьи и социума, а если согласилась быть с Жоховым, то, по большому счету, - авантюристка, женщина-журавль. Но - домашняя, женственная, мечтающая об уюте среди опасностей: «девочкам такое нравится». Катя живет в мире снов, потому что наяву мечты не спешат сбываться:

 «Катя представляла себе, как в компании нескольких близких людей, женщин и мужчин, уменьшенных, как и она сама, до размера оловянных солдатиков или целлулоидных пупсиков времен ее детства, оказывается где-то далеко-далеко, за тридевять земель, в лесной глуши или в укромной горной долине, на пустынном острове, на клочке суши среди непроходимых болот. Там они строят большой дом и живут в нем прекрасной, полной трудов и опасностей жизнью, все делая для себя сами. В пары никто не сбивается, общая дружба заменяет им любовь. У каждого есть своя комната, но по вечерам, окончив круг дневных забот, все собираются в общей гостиной. На сотни верст вокруг ни жилья, ни огня, но лампа надежно горит в абажуре, замыкая сидящих под ней в охранное кольцо своего света. Кто-то перебирает клавиши рояля, кто-то читает или играет в шахматы. Чай дымится в стаканах, а за окнами - зловещая темнота ночного леса».

Вера Павловна, булгаковская Елена Турбина, Лара, сбежавшая в варыкинскую глушь души? Катька из тех же «Двенадцати» Блока? Скорее, просто женщина без семьи и дома, похожая на кошку под дождем. Сердце Кати бьется не по-пигмейски, в этом стане она не прижилась: «Замуж она вышла поздно. Задолго до этого будущий муж вместе с другими маленькими человечками поселился в ее доме среди лесов и болот, но был изгнан оттуда раньше, чем из квартиры на Дружинниковской улице. Они еще не развелись, когда ее лесной дом, внутри оставаясь прежним, начал ускользать из привычной системы координат». У Кати осталась дочь - журавленок, которого будет некому учить настоящему полету.

Образ Кати в целом заставляет задуматься о доме и о том, что, наверное, внутренний дом - единственный, который сейчас возможен.

Нечто подобное конструирует в голове бесприютный Жохов. Он тоже - сновидец: «За секунду перед пробуждением Жохову приснился двухэтажный белый дом на берегу неширокой реки, серой даже под ослепительно-синим небом середины лета. За ней, насколько хватало глаз, лесистой громадой вставала дикая гора с каменистыми осыпями ущелий и выступающими на вершине мрачными черными гольцами. Ни один листок не шевелился на болезненно изогнутых карликовых березках у подножия, кругом царила мертвая тишина. Что-то потустороннее было в этом пейзаже, что-то такое, от чего невозможно становилось дышать, словно землю от неба отделяла пустота, которая лишь прикидывалась неподвижным в своей прозрачности воздухом». Для своей дочери, ради веселья, а может быть, от глубокой тоски, Жохов придумал когда-то волшебную страну Свинляндию. «У свинляндцев имелся свой флаг с тремя полосами разных оттенков розового и герб в виде увенчанного короной желудя. Государственный гимн начинался словами: “Мы свинству нашему верны!”» Подчиняясь двойническому закону отражений, безотказно работающему в романе, Жохов сочинит похожую сказку для Наташи - дочери Кати, чем вызовет у нее тот же восторг, что рождался в сердце его собственной дочки. «Эта любовь покоилась еще и на том, что Жохов придумал для нее волшебную страну Мышландию, населенную антропоидными мышами совкового типа, добрыми, но бестолковыми. У них имелся свой флаг с тремя полосами разных оттенков серого и герб в виде увенчанного короной кусочка сыра. Государственный гимн начинался словами: “Мы нашей серости верны!” Почти каждый вечер Жохов перед сном рассказывал Наташе одну историю из мышиной жизни».

Кто-то мыслит мифами, а кто-то творит их. Кто-то на ночь поет детям песни, а кто-то рассказывает подобные сказки.

Роман заканчивается песней монгола Баатара, который мечтает вернуться домой и обнять жену, сказав ей, что все люди братья. Те самые братья, о которых поют французы, русские и монголы. Те братья, которые, вернувшись после долгих странствий к сестре, выстрадали и заслужили свое кровное чувство Дома: «Скакать на коне по родной степи - вот счастье!»

Заканчивается и роман в романе - летописание Шубина. Анкудинова казнят. Сквозь всю свою жизнь, наполненную приключениями и неустанным поиском смысла, проносит он журавлиную легенду, будоража великие и малые умы. Дитя лихолетья, вечно ускользающий от преследователей чародей, он словно хотел скрыться и от любимого мифа, настигающего его, как волна. «Одно было несомненно: ни журавли, ни карлики не сумели в него вселиться. Он так быстро бежал и так часто менял обличья, что всякий раз ускользал от них, когда они хотели завладеть его душой».

Не оправдывая борьбу одних против других (кем бы они ни были), а лишь констатируя ее неизбежность, Юзефович находит необычный и точный символ нашего ускользающего века - образ вечно меняющейся самозванческой души.

г. Тамбов