Лица современной литературы

Алиса ГАНИЕВА

СЕРЫМ ПО СЕРОМУ

Роман Сенчин

Роман Сенчин, тувинский мигрант, сибирский рок-музыкант, ленинградский строитель, московский дворник, минусинский рабочий театра, карельский пограничник и, в первую очередь, знаковый писатель поколения «тридцатилетних», успел примерить к себе главные литературные ярлыки уходящего десятилетия: и «новый реализм», и «новую искренность», и «новую исповедальность» (и даже в «новые почвенники» его уже записывали). Со времен сенчинского толстожурнального дебюта прошло с лишком десять лет, но главные маркеры его прозы - мрачность, грубая реалистичность, безнадежность (синонимический ряд можно продолжать до бесконечности) - остаются неизменными до сих пор.

Так вышло, что появление этого писателя (в середине 1997 года - двадцатипятилетнего студента Литинститута) удачно совпало с начинающейся сменой культурной парадигмы - от условного постмодернизма к условной документальности. Сенчинские опыты дотошной художественной передачи бытовой повседневности со всеми ее постсоветскими чернушными мелочами не только оказались кстати, но и во многом предвосхитили собой наступление новой нон-фикшн-моды и появление нового поколения прозаиков 1970-1980-х годов рождения, так или иначе ориентированных на социальность, реализм и «грубую сермяжную правду» жизни.

Удачливость Сенчина имела и все полагающиеся внешние атрибуты: премии (1997 - еженедельника «Литературная Россия», 2001 - фонда «Знамя», 2002 - «Эврика», далее - шорт-листы премий Юрия Казакова, «Ясная Поляна», «Русский Букер»), книги (первый сборник рассказов «Афинские ночи» вышел в 2000 году, был раскуплен и превратился в издательский раритет), поездки на международные книжные ярмарки, отзывы в прессе и критике...

Любой другой, умеющий воплощать продуманную писательскую стратегию, тотчас воспользовался бы ситуацией и угодил в селебрити. Но Сенчин, в отличие от ряда младших коллег, пренебрег законами информационного общества. Он трудолюбиво, упорно пишет и печатается, но публичной, глянцево-телевизионной жизни (непременной составляющей масштабного успеха) сознательно не ведет. Сенчин удивительно похож (разумеется, лишь поверхностно) на своих автогероев. Он угрюм, интравертен, одним словом - «парень с кислым лицом», как Сенчина охарактеризовал его же герой Денис Чащин в романе «Лед под ногами». Так что любые попытки завербовать его прозу в проектно-коммерческий батальон (Г. Циплаков когда-то пытался сравнить сюжетные фактуры сенчинского рассказа «Чужой» и качественного латиноамериканского сериала) при всех совпадениях - несостоятельны. Сенчин сознательно отказывается от видеоряда, от внетекстовых рыночных факторов, от встреч с президентом (в феврале 2007-го в составе делегации молодых писателей) и прочего коленкора, отдавая дань чистой литературоцентричности образца XIX века а la «писатель только пишет».

Главная и постоянная тема Романа Сенчина - заедание человека средой, бытовое рабство, безволие, бессильная деградация, беспросветность и косность. В рассказе «Общий день», к примеру, герой, наркоман и аутсайдер, раз в год встречается с одноклассницей, для которой один этот «общий день» в году придает хоть какой-то смысл жизни. А жизнь для обоих - это «цепь одинаково мертвых дней». Рассказ «Афинские ночи» - о молодом московском художнике, который вынужден работать в сфере мелкой торговли, тянуть семейную лямку и мучиться от неприкаянности. Он было пытается поразвлечься с приятелями в Подмосковье, но алкоголь, травка, местные девицы - все кажется убогим или просто не дается в руки и еще больше растравляет душу. В повести «Минус» - опять мелкие, сдавленные бытом людишки. Главный герой, рабочий театра, бежавший с родителями от национальных притеснений из Кызыла в деревню под Минусинском, как и все его окружение, ведет грубое, жалкое, душегубительное существование. Повесть «Один плюс один» - попытка сближения двух полунищих никчемных петербургских провинциалов, официантки и дворника, причем в последний момент официантка уходит с другим. Рассказ «В обратную сторону» - о жизненных катаклизмах переселенцев из Тувы в Россию. В повести «Нубук» (вторая часть сенчинской автотрилогии, состоящей, помимо «Нубука», из уже упомянутого «Минуса» и повести «Вперед и вверх на севших батарейках», вышедшей отдельной книгой в 2005 году) неприятный персонаж из сибирской деревни перебирается в Питер, где служит у дружка, мелкого предпринимателя, и предается нехорошим удовольствиям, а потом, после ряда злоключений, выдавливается из города назад, к родителям...

Ранний Сенчин держит иллюзию документальности: герои - часто его тезки, которые так или иначе паразитируют на авторской биографии, а повесть «Вперед и вверх на севших батарейках» вообще по форме - исповедь от первого лица. Многих такая удушливая чернота и кошмарность сенчинского мира, скупость и аскетичность слога, репортажность и автология, депрессивный мандраж, упадничество и маргинальный антураж только отторгали. Взять хотя бы довольно известные критические отклики на (псевдо)автобиографизм Сенчина: «В его произведениях нет ощущения творящей авторской личности - нет символизации, меткости мысли, обобщения - это почти домашние съемки, почти околоискусство»^[1] (В. Пустовая); «Образцовым “новым реалистом” оказался Роман Сенчин, писатель, лишенный творческого воображения, способности фантазировать и даже просто сочинять»^[2] (С. Беляков). Или еще у Белякова: «Автобиографический герой повести “Вперед и вверх на севших батарейках” упоминает критика, который обозвал его “литературным Смердяковым”. Я не нашел этой статьи, не знаю имени критика, но полагаю, что Роман и здесь не сочинил, а процитировал»^[3].

Да, в данном случае Роман действительно процитировал покойного А. Агеева, очень язвительно откликнувшегося на сенчинский «Минус»: «Словом, представьте себе Смердякова, который вдруг почувствовал в себе литературный дар и решил, что такому добру грех пропадать: ненавистью к человекам и ко всему “слишком сложному” можно выгодно торговать. Благо у русской интеллигенции, которая ничему не научилась, вечно живой рефлекс на “талантливого человека из низов” - Олег Павлов им когда-то успешно воспользовался, теперь вот Роман Сенчин пользуется»^[4]. Разумеется, у Сенчина были и есть защитники, начиная с И. Роднянской (ее «Сенчин, как заразы, боится литературной лжи» разошлось по обложкам книг) и заканчивая, допустим, молодой Е. Погорелой.

Кто-то сравнивал Сенчина с советскими деревенщиками (Можаевым, Беловым), кто-то с Дудинцевым, кто-то - совсем неожиданно - с Уэльбеком, однако правильней было бы прислушаться к нему самому: «Мне интересны авторы, якобы пишущие стопроцентно о себе, дающие героям (или антигероям) свои имена и в то же время остающиеся в русле художественной литературы. Явление не новое - можно вспомнить Аввакума, Гамсуна с “Голодом”, Селина, Миллера, Буковски, Лимонова, Распутина с “Уроками французского”, где у героя рассказа чуть изменено имя по сравнению с авторским»^[5]. Это слова, сказанные в интервью Сергею Шаргунову семь лет назад, когда только завертывалась полемика вокруг «нового реализма» (эта полемика, кстати, стала стержнем составленного Сенчиным и вышедшего в этом году сборника «Новая русская критика»). Плохо артикулированное сенчинское определение этого самого «нового реализма» («новый реализм - это такой жесткий реализм, описывающий просто нашу действительность. И если должен быть вымысел, то это вымысел такой... правдоподобный. Даже если писать какую-нибудь гротескную ситуацию, в это должно вериться»^[6]) цитировалось много раз. Но здесь писатель скорее формулирует свое личное кредо, чем сочиняет свежую словарную статью. Кредо, основанное на одном жестком принципе: писать близко к жизни.

Однако в сенчинском бытописательстве, в его социальном критическом реализме в определенный момент начинает проблескивать романтический импульс, воля к сдвигу. Персонаж, «маленький человек» (так критики хором называют действующих лиц сенчинской прозы), ощерился. Линия слабодушного погружения в быт сменяется барахтаньем, попыткой сломать ситуацию. Заедание средой начинает превращаться в - пусть и пораженческую - борьбу с этой самой средой.

Революционная линия намечается в рассказе «Тоже история», где подавляют марш несогласных, и в совсем уж Сенчину несвойственном рассказе «Инакомыслие», где автор вооружается приемами антиутопии, иносказания. Привычный Паша, Ваня или Митя меняется на инакомыслящего Рю - председателя вымышленной демократической партии придуманной восточной страны, в чьих словах, впрочем, легко можно уловить намек на современные российские реалии: «Мы принимаем участие в выборах, имеем возможность свободно агитировать, озвучивать свою программу, мы, никого не боясь, критикуем действующий режим, но - все бесполезно. Народ не желает идти за нами». Но в полном смысле протестным и одновременно переломным для Романа Сенчина стал роман «Лед под ногами». В нем писатель обильно использует собственный рок-музыкальный опыт, однако это уже не та слепая имитация стенограммы, криминальной сводки или дневниковых записей, как было раньше. Это полномасштабная картина поколенческой трагедии переломленных перестройкой, разделившихся на два лагеря молодых людей: роботов из офисных коробок и нищих, всем недовольных клоунов-инфантилов. Тема актуальная и, надо сказать, довольно избитая - не только в российском, но и в мировом литературном пространстве. Однако Сенчин выбирает ее не потому, что писать о войне с обществом потребления нынче модно, и не потому, что проблема висит в воздухе, а по внутренним, опять-таки автобиографическим причинам. Он - один из этого поколения next (уж сколько было этих «поколений» - «X», «P», а последним эссе-победителем литературной премии для молодых «Дебют» стал трактат «Поколение Я»). Испытавший на себе постсоветскую ксенофобию, изгнание из родного города, выживание в новых тяжелых условиях, поживший жизнью богемного рок-музыканта, рабочего, бедного писателя.

Сам Сенчин, как и его герои, более всего на свете боится «укоренения в повседневность» и по законам психологии раз за разом реанимирует в прозе самый для себя страшный сценарий самопотери и постепенного овеществления: «Силы с годами тают. И это, по-моему, объясняется не физическим возрастом, а укоренением в повседневную жизнь. Врастаешь в нее, ко многому привыкаешь, со многим смиряешься. Вот это отнимает много сил...»^[7]. Клерк Чащин из «Льда под ногами» по наущению явившегося друга пытается не смириться, вступить в молодежную организацию, сходить на митинг, потренькать на запылившейся гитаре - но ничего не выходит, все оказывается ложью. Чащин прогоняет друга и, судя по всему, умирает.

И тем не менее сенчинский персонаж впервые предпринимает попытку поступка. До этого все потуги увязших в мерзости обывателей вырваться из отупения, из конвейера ограничивались фантазиями и болтовней. Поступок, разумеется, не удается (по законам и логике мрачного сенчинского мира ничего удаваться не может), а отношение героев к невыносимому, умерщвляющему окружающему миру лучше определить как любовь-ненависть. Она проявляется через поразительную детализацию, по сути, инвентаризацию серой (цвет, единодушно закрепленный в критике за Сенчиным) осточертевшей рутины: «Яйцо 1 кат. 10 шт. = 25.20 /Мак. изделия = 10.50 /Кефир Пастушок 3.2% = 12.80 /Сахар песок 1.0 кг = 19.30 /Горошек зеленый 6 сот. = 18.50 /Цыплята Садия = 113.65 /Картофель фри = 25.80...» («Лед под ногами»). А product placement’а у Сенчина, пожалуй, больше, чем в иной паралитературе, ибо постиндустриальный мир буквально нафарширован рекламой: «“Останкино”, - сладковато произнес мужской голос, - новый лидер мясной индустрии» (рассказ «Сорокет»).

Я уже как-то говорила по другому поводу, что стиль Сенчина напоминает стиль раннего Роб-Грийе - тот же «вещизм», та же страсть к длинным перечислениям, к описи самых ничтожных бытовых предметов. Какой-то блогер заметил, что по произведениям Романа Сенчина наши потомки узнают, как в нулевые годы простые граждане пользовались турникетом в метрополитене, какие марки сигарет курили (у Сенчина это обычно любимый «Союз-Аполлон»), какое пиво пили («Туборг»), в каких гастрономах отоваривались («Копейка») и какой был курс доллара.

В последние года три Сенчин перестал эксплуатировать один лишь, пусть и богатый, личный опыт. И хотя периметр его писательской делянки по-прежнему охватывает лишь «Среднее» (так Сенчин в одном из интервью определил главный объект своей прозы), но в это «Среднее» вошел не только хорошо знакомый писателю обыватель, но и представитель нового миддл-класса офисных работников, попавших в последнее время на мушку не только авторам, борющимся с системным капитализмом, но и тем, кто прямо заинтересован в его развитии.

Настоящий джек-пот Сенчина - это роман «Елтышевы», который почти все литобозреватели, не сговариваясь, назвали главным событием ушедшего года. На первый взгляд в «Елтышевых» как будто нет ни одной свежей сюжетной линии: исход из города в деревню, надоедливый распорядок дня, приевшаяся, раздобревшая жена, неинтересные дети, беспросветно наскучившая работа - все это уже было, и не раз, да хотя бы в автобиографическом очерке «Валерка» - о нелегкой адаптации горожан, вынужденно поселившихся в чужой деревне. Но все эти до боли знакомые сенчинские мотивы, опробованные в малой форме - в этюдах и эскизах, вдруг складываются во внушительный, во весь рост, портрет переходного времени.

Нулевые, сибирский райцентр. Обыкновенный 50-летний капитан милиции Елтышев живет в ведомственной квартире с женой-библиотекаршей и двумя сыновьями, слегка жалеет, что не воспользовался возможностями 90-х и ничего хорошего от жизни не ждет. Старший сын никак не повзрослеет, ничем не интересуется и мается под боком у родителей. Младший, бравый парень, размозжил кому-то в драке лобную кость и отбывает срок. В вытрезвителе, в котором работает Елтышев, тоже все гадко и паршиво, а клиентура - одни алкаши и босяки, ни одного солидного с деньгами.

В общем-то, в таком вот духе подробное онлайн-описание, слегка разбавленное парой никчемных встреч и унылых разговоров, могло бы тянуться и дальше. Возможно, в виде кульминации возникли бы скандал с женой, срыв на подчиненных или просто неявка на работу, попытка снять проститутку, напиться, как бывало в рассказах. Но поступок, вернее, случай оказывается не только онтологически, но и фактически трагическим: из-за самовольства Елтышева, набившего в душную каморку вытрезвителя сразу четырнадцать человек и пустившего газ, пятеро получили отек легких, чуть не погибли. Как поет Роман Сенчин в песне «Засада» (как вокалист панк-группы «Плохая примета»): «Охотничьи повадки “блюстителей” порядка - / Тебя закроют в клетку, не выпустят поссать. / Обидно и досадно, и лишь одно отрадно - / В живых тебя оставили... / Благодари, и спать!»

Елтышев получает условный срок и вынужден покинуть ведомственную квартиру, уехать со всем скарбом в тесную деревенскую избушку жениной тетки-старухи. И это только начало. Далее идет зловещее нагнетание событий, которое усиливается постоянными намеками автора на ужасный исход. Чудовищная, нищая, спивающаяся деревня Мураново, воровство, безработица, бессилие. Елтышевы опускаются, звереют, новый дом никак не отстраивается (нет ни денег, ни дружности). Старший сын, инфантильный, неприспособленный к жизни, брюхатит гулящую деревенскую девку, а потом ютится у тещи в предбаннике, злой и безработный, бегает к родителям урвать мелочи. Те медленно скатываются вниз: то ягодами торгуют, то спиртом. А глава семейства и вовсе очень буднично и как бы случайно совершает одно за другим три убийства: сначала расправляется с теткой, хозяйкой их домишки, потом с соседом, задолжавшим ему, обнищавшим приезжим интеллигентом, а потом - толкнув его на угол железной печки - с собственным непутевым сыном. Участковый догадывается, но покрывает. Между тем у спивающейся на пару с мужем жены начинается диабет, она сидит на инсулине. Потом их дом и ржавый «Москвич» несколько раз обворовывают. Потом - в первый же вечер заточкой убивают их отбывшего срок младшего сына - единственного, кто способен был что-то разрешить. И все это на фоне общей безнравственности, поджогов, убийств и, говоря словами власти, «алкоголизации населения». В финале романа доживающая свой век после смерти мужа Елтышева пытается и не может вернуть отвергнутого когда-то внука. Мальчик упорно отказывается быть Елтышевым и отцом называет нового любовника своей матери.

Валентина Викторовна медленно сползла по ограде на землю. Громко, задыхаясь, рыдала... Через какое-то время, немного придя в себя, попыталась встать, но не смогла. Ног не чувствовала, руки срывались со штакетин. Площадка садика, проулок были пусты. Помочь ей было некому...

В этом безжалостном социальном романе, который по крайней мере три рецензента назвали «романом-предупреждением», при всей его ничем не прикрытой натуральности (кстати, прозу Сенчина часто и во многом справедливо называли физиологическими очерками, «натуральной школой») открывается совершенно другой полюс - полюс ультра-фикшн. Зашкаливающая черная правда жизни совершенно неожиданно оборачивается страшной сказкой, хоррором, а типичная деградация типичной (средней) российской семьи приближается по своей фантастической экспрессии чуть ли не к «Падению дома Ашеров».

Среднестатистическая российская деревня Мураново с ее обилием мертвяков, с ее заколоченными домишками, горящими зданиями, грязными дорогами, жителями, потерявшими человеческий облик, и мутным небом напоминает царство ужаса. Может быть, действительно «Сенчин изображает не реальность, а свою весьма специфическую субдепрессию, и его творчество - попытка выявить объективные причины этого непреходящего и крайне угнетающего состояния»^[8]? Может, и вправду «вневременную, непреходящую ценность прозе Сенчина сообщает именно ее депрессивность»^[9]? Ведь на объективный негатив нашей заоконной действительности каждый раз накладывается еще и пессимистическая сенчинская оптика, которая и солнечный зайчик превращает в уродливую кляксу.

Как бы то ни было, Николай Елтышев, серийный убийца и бывший мент, сломал линию слабых и трусливых, неспособных на дело сенчинских «лишних» героев, да и сам Сенчин перестал для многих прежних недоброжелателей быть «лишним писателем» (признание С. Белякова). Оказывается, он умеет сочинять, да еще как!

Однако в подводных камнях этого успеха кроется злая опасность - снижение планки. Взяв такую высоту, Сенчин будет вынужден не сбавлять ни сантиметра. А для этого ему придется либо раскручивать эпическое колесо, используя наработанные приемы и темы как сырьевой материал, либо вовсе переметнуться на другое поле и на время забыть о вечном антагонизме рутины и недосягаемо яркой жизни. Последний вариант довольно утопичен, поскольку в этом случае Роману Сенчину придется ломать свою природу и принципы: писать только о том, что знаешь доподлинно, о «Среднем», воплощая заалевшие в нулевые годы концепции «новой идентичности», «новой чувственности», «новой социальности», «новой осмысленности». Эти словосочетания, которыми бравировали молодые писатели еще несколько лет назад, уже вышли из обихода, а Сенчин, как первый зачинатель и преданный продолжатель, остается им верен.

Так что в итоге остается только наращивать темп «Елтышевых», трудясь изо дня в день, склоняясь над старым ноутбуком и медленно, уже без сопротивления, укореняясь в повседневную жизнь с ее сигаретами «Союз-Аполлон», стопкой водки, сосисками из супермаркета, семейным бытом и невоплощаемыми мечтами о побеге в другую жизнь, о настоящей любви, о свободной жизни.

Роману Сенчину неспроста удается все типичное, он ведь и сам - типичный представитель своего обманутого страной поколения. Недаром В. Пустовая заметила, что «Сенчин - это писатель для своих, для поколения, хотя многие это оспаривают»^[10]. Он ответствует за своих ровесников не только прозой, но и критическими статьями («Свечение на болоте», «Рассыпанная мозаика. Рассказ в прозе тридцатилетних» и др.), где искренне радуется их удачам и знаменует приход нового писательского поколения. И если С. Шаргунов или З. Прилепин - как бы бунтовщики, то Роман Сенчин - боец, обломавший копья.

С Н О С К И

 ^[1] Пустовая В. Новое «я» современной прозы: об очищении писательской личности // Новый мир. 2004. № 8.

^[2] Беляков С. Новые Белинские и Гоголи на час // Вопросы литературы. 2007. № 4.

^[3] Беляков С. Призрак титулярного советника // Новый мир. 2009. № 1.

^[4] Агеев А. Голод 54 // Практическая гастроэнтеролология чтения. 2001. 25 сентября.

 ^[5] «Даже Пугачева о самой себе поет». Интервью Р. Сенчина С. Шаргунову // НГ «Ex libris». 2003. 20 ноября.

^[6] Писатель за быт. Интервью Р. Сенчина Д. Спиридонову // Новая газета. 2004. 12 августа.

 ^[7] Укоренение в повседневную жизнь. Интервью Р. Сенчина М. Бойко // НГ «Ex libris». 2008. 10 июля.

 ^[8] Бойко М. Лаконичность, а не доскональность // НГ «Ex libris». 2008. 11 сентября.

^[9] Бойко М. Русский депрессионизм. Разводы на загрунтованном холсте // НГ «Ex libris». 2008. 17 апреля.

 ^[10] Букеровский роман: искушение массовостью // Вопросы литературы. 2009. № 3. С. 98.