Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 2

А.РАНЧИН 

«Загородите полю ворота!», или Как не должно трактовать «Слово о полку Игореве»

Андрей РАНЧИН

“ЗАГОРОДИТЕ ПОЛЮ ВОРОТА!”, ИЛИ КАК НЕ ДОЛЖНО ТРАКТОВАТЬ “СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ”

Статья С.Малевинского “Пиар по-древнерусски (Об идеологии и прагматике “Слова о полку Игореве”)”, на мой взгляд, не заслуживала бы пристального внимания и обстоятельного разбора, если бы она не затрагивала действительно интересные и полные смысла проблемы. Это вопрос об интерпретации знаменитой и доселе загадочной древнерусской “повести”- “Слова о полку Игореве”. И это более общий вопрос о том, какими могут быть герменевтические процедуры при изучении памятников книжности, в частности принадлежащих к древнерусской словесности, удаленных от нас, созданных в иную эпоху и отражающих иную ментальность- и потому являющихся для исследователя (осознает он это или не осознает) “чужими”. В статье Малевинского эти проблемы не ставятся, а именно затрагиваются- по касательной и невольно. Но начать все же придется с оценки идей и наблюдений автора, претендующего изречь о древнерусской “песне” новое ученое слово.

Статья Малевинского построена, если характеризовать ее посредством метаязыка, принятого самим автором, в соответствии с четким “коммуникативным заданием”. Вначале он объявляет об оригинальности собственного подхода. “Слово...” испещрено “фактологическими неточностями и смысловыми несуразицами”, которые (в отличие от так называемых “темных мест”- неясных по смыслу и содержанию чтений, часто с нарушением грамматических норм) “чаще всего игнорируются и замалчиваются даже в самых дотошных изысканиях”. Эту исследовательскую робость ученого сообщества Малевинский объясняет культурно-идеологическим охранительством: “Создается такое впечатление, что большинство пишущих о “Слове” сознательно стараются избегать “скользких” вопросов, могущих бросить тень на общепризнанный литературный шедевр, опасаются чем-то замутить чистый и ясный идеологический облик памятника”. Таким образом, исследователи заподозрены в некоторой нечестности и недолжной ангажированности. Им также инкриминируется и слабое знание истории, препятствующее увидеть то, что открылось взгляду автора статьи: “С другой стороны, эта исследовательская робость может быть объяснена и недостаточным знакомством ученых-литературоведов с теми историческими событиями и политическими раскладами, которые имели место на Руси до и во время написания “Слова”, слабым знанием отечественной историографии второй половины XII века”.

Однако как раз “презентация” Малевинским своей концепции сама не свободна от хитроумной подмены: присутствие в тексте древнерусской “песни” “фактологических неточностей и смысловых несуразиц” сразу же постулируется, а не доказывается. Сильным “пиар-ходом” оказывается и “уличение” пишущих о “Слове...” в незнании древнерусской истории. Что, мягко говоря, неверно. Во-первых, осведомленность о сих “делах давно минувших дней” отнюдь не является особенным достоинством, поскольку почти вся аутентичная информация, имеющая отношение к герою “Слова...”, новгород-северскому князю Игорю Святославичу, и к его эпохе, сохранилась на нескольких листах двух летописей- Ипатьевской и Лаврентьевской[1] и была уже изучена и вдоль, и поперек, и по диагонали. Во-вторых, суровый вердикт в адрес литературоведов- исследователей “Слова о полку Игореве” не подкреплен никакими реальными доказательствами: не названы ни имена, ни работы слабых в знании прошлого филологов. И не случайно: называть, если вести речь о профессиональных медиевистах, попросту некого. Писали и о “фактологических неточностях”, и о “смысловых несуразицах”. Хотя, действительно, не о тех, которые открылись взору автора статьи. Ссылки почитаю неуместными по простой причине: на один только библиографический перечень может уйти объем целой статьи. Что же до слабого знания истории, то более чем странно и неприлично было бы, например, уличать в нем таких филологов-литературоведов, как Д.Лихачев, А.Робинсон, Л.Дмитриев, О.Творогов, Л.Соколова. (По необходимости ограничиваюсь упоминанием лишь нескольких имен.) И, в-третьих, абсолютно неверен тезис о невнимании, проявленном по отношению ко второй половине XII века историками. Этот отрезок времени, естественно, подробно рассматривался в трудах- обзорах древнерусской истории домонгольского периода (С.Соловьев, М.Грушевский, А.Пресняков, Г.Вернадский и др.), в работах, посвященных отдельным княжествам и регионам (В.Мавродин и др.); неоднократно он становился предметом специальных исследований (назову только труды Б.Рыбакова и А.Горского). Я готов согласиться лишь с тем, что в научно-популярной и учебной литературе исторического характера это время отражено слабо, но какое отношение сей факт имеет к собственно ученым штудиям?

Не случайно Малевинский чурается ссылок на ученые сочинения: при такой методе поле исследования, им избранное, предстает воистину “незнаемым”, девственно чистым[2]. На память приходят строки такого известного и ответственного историка, как М.Блок: “Наше общественное мнение, отравленное догмами и мифами, даже когда оно не враждебно просвещению, утратило вкус к контролю. В тот день, когда мы, сперва позаботившись о том, чтобы не отпугнуть его праздным педантизмом, сумеем его убедить, что ценность утверждения надо измерять готовностью автора покорно ждать опровержения, силы разума одержат одну из блистательнейших своих побед. Чтобы ее подготовить, и трудятся наши скромные примечания, наши маленькие, мелочные ссылки, над которыми, не понимая их, потешаются нынешние остряки”[3].

Впрочем, хотя автор статьи и ратует за обращение к “объективно-историческому аспекту исследования” “Слова...” и его эпохи, с фактами в статье дело обстоит не совсем благополучно.

Во-первых, допущен ряд фактических ошибок. Так, Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич разгромили половцев на Хороле не в феврале, а 1 марта 1885 года[4], поход на Киев, в который был вовлечен Игорь Святославич, Андрей Боголюбский организовал не в 1168-м, а в 1169 году[5]. Утверждается, что “город Тьмуторакань с прилежащими территориями” был вотчиной черниговского княжеского дома “еще со времен Мстислава Удалого”. Мстислав Мстиславич (ум. 1228) по прозванию Удатный и Удалой- князь Торческий и Торопецкий, позднее Новгородский, Галицкий- оказался смешан с Мстиславом Владимировичем (ум. 1036), братом Ярослава Мудрого, действительно княжившим и в Тмуторокане[6], и в Чернигове.

Во-вторых, и это серьезнее, чем отдельные ошибки и неточности, Малевинский тенденциозно интерпретирует содержащуюся в летописях информацию. Доказывая особенные прополовецкие симпатии и “порочащие связи” Игоря Святославича со степняками, он замечает: “...Следует полагать, что матерью князя Игоря была не дочь хана Аепы, а какая-то другая женщина- возможно, вторая или даже третья жена Святослава Ольговича. Но и она была, скорее всего, половчанкой. Предполагать это можно исходя из того, что в Ипатьевской летописи хан Кончак, с которым воевал Игорь, назван его свояком”. Но летопись совершенно недвусмысленно свидетельствует, что после предполагаемого брака с дочерью хана Аепы (1107) Святослав Ольгович в 1136 году женился вновь, на этот раз на новгородке некняжеского происхождения: “В то же л°то оженися Святославъ Олговиць в Нов°город°, и в°нцася съ своими попы у святого Николы; а владыка Нифонтъ его не в°нца, ни попомъ, ни чернцмъ не да на свадбу ити, глаголя: “не достоить ти ея поняти”” (текст Новгородской первой летописи младшего извода по Комиссионному списку)[7]. Этот факт постоянно упоминается в литературе о “Слове...”[8]. Игорь Святославич, родившийся в 1151 году, никак не мог быть сыном Святослава Ольговича от половецкой княжны[9]. Правда, допустимо предположение, что Святослав Ольгович женился в третий раз и его супругой стала половчанка, но это предположение ни на чем не основывается[10].

Обвиняя князя Игоря в бедственно закончившихся сепаратных действиях против половцев в 1185 году, из-за чего будто бы был сорван большой поход на степняков, задуманный Святославом Киевским, Малевинский утверждает, что новгород-северский князь бездарно растратил “наиболее боеспособные силы Южной Руси”. Этой логики, говоря словами вещего Бояна, не понять “ни хытру, ни горазду, ни птицю горазду”. Ведь сам же автор статьи о “Слове...” как пиар-тексте считает Игорев поход 1185 года не более чем относительно незначительным набегом, и в этом он безусловно прав, хотя и не оригинален[11]. Все войско под началом Игоря насчитывало от 4 до 9 тысяч ратников[12], в то время как объединенные силы, которые могли выставить Святослав Киевский и Рюрик Ростиславич, были существенно большими[13]. Показательно, что победоносный большой поход 1184 года на хана Кобяка и разгром отряда хана Кончака 1 марта 1185 года были совершены без участия как Игоря Святославича, так и родного брата Святослава Киевского- Ярослава Всеволодовича Черниговского; сил остальных князей оказалось для этого вполне достаточно.

Отрицательные последствия Игорева поражения в 1185 году автор статьи безмерно преувеличил. Оказывается, существовал грандиозный стратегический план Святослава Киевского и Рюрика Ростиславича, разрушенный бездумным и себялюбивым новгород-северским князем,- план, который бы навсегда освободил Русскую землю от половецких набегов: “В случае удачной реализации этого плана Русь надолго, если не навсегда, избавилась бы от половецкого кошмара. И свою существенную лепту в это благое дело должны были внести возглавляемые Игорем силы Северской земли. Но не внесли. Более того, спровоцировав своим походом последовавшее за ним половецкое вторжение, Игорь фактически сорвал запланированную Святославом и Рюриком летнюю кампанию, которая могла бы стать решающей в затянувшемся русско-половецком противостоянии”.

Но даже Святополк Изяславич Киевский и Владимир Мономах, ходившие вместе с другими князьями на половцев в начале столетия большими походами[14] и добившиеся блестящих успехов, не устранили этой угрозы. Вызывает недоумение, как на такой невероятный успех могли рассчитывать южнорусские князья в 1185 году. И какими средствами можно было окончательно решить этот “этнический вопрос”: истреблением всех половцев, насильственным переселением, изгнанием из Степи? А ведь в эпоху “Слова...” “борьба велась очень оживленно <...> но она не была так энергична, как во времена Мономаха, движение Руси на степь не было так мощно, и результаты далеко не были так блестящи; походы русских часто имели характер набегов, подобно половецким, рассчитанных на быстроту и внезапность”[15].

Другой красноречивый пример- неучастие Игоря в февральско-мартовском походе 1185 года- Малевинский тенденциозно объясняет стремлением сохранить союзнические отношения с Кончаком, с дочерью которого Игорь, очевидно, уже сговорил своего сына Владимира. Это предположение неоригинально: например, Рыбаков убежден, что летописец “пытается выгородить” князя Игоря, указывая на желание его принять участие в походе и на невозможность этого из-за погодных условий[16]. Игорь же, согласно свидетельству летописи, сказал посланцам Святослава Киевского: “Не дай Богъ, на поганы° °здя, ся отрещи. Поганы есть всимъ намъ обечь ворогъ”. Летопись свидетельствует, что Игорь “хот° же °хати полемь перекъ возл° Сулу”, однако не смог из-за распутицы: “бяшеть серенъ великъ, акоже вои не можахуть зр°има переити дьнемь до вечера. Т°мь никуда же не може пути соб° нал°сти °хати по Святослав°”[17]. Конечно, основание подозревать Игоря в лицемерии есть: с 1180 года Кончак был его союзником. Однако, во-первых, “превращение вчерашнего союзника во врага (и наоборот) <...> было распространенным явлением в ту эпоху”[18], а во-вторых, ситуация была особенной: Кончак первый шел набегом на Русь. Время же сговора Игоревича и Кончаковны неизвестно. Так или иначе, знаменательно, что из двух равно возможных толкований автор статьи избирает неблагоприятное для героя “Слова...”.

В конфликте с князем Владимиром Глебовичем Переяславским во время похода на половцев весной 1184 года Малевинский видит только одну виновную сторону- князя Игоря, оскорбившего переяславского князя отказом в праве идти со своим полком впереди остальных. О том, что, повернув вспять, Владимир Глебович вероломно напал на владения Игоря, исследователь умалчивает, зато новгород-северского князя подозревает в преступных действиях (возврат киевского войска) и бездействии (нежелание переправляться через реку для решительного удара по половцам). Почему Игорь решил отправить назад киевскую рать, неизвестно (возможно, это как-то связано с конфликтом с переяславским князем, которого киевляне могли поддержать). Но на каком основании не следует верить летописцу, что “бысть тои° ночи тепло и дождь рамянъ, и умножися вода, и не бысть имъ куда пере°хати”[19]?

В стремлении дискредитировать, опорочить князя Игоря Святославича автор статьи прибегает к утверждениям, имеющим модальность, недопустимую в историческом дискурсе: он заявляет, что “в 1191 году Игорь с братом Всеволодом и тремя сыновьями Святослава предприняли поход на половцев, видимо, под давлением великого князя киевского”. Но никаких свидетельств (даже косвенных) такого “давления” нет, и, вынося вердикт, следует руководствоваться принципом презумпции невиновности.

Приговор Малевинского беспощаден: оказывается, “непредвзятая оценка чисто фактической стороны дела <...> подводит нас к довольно однозначному и нелицеприятному выводу: вся военная и политическая активность Игоря на антиполовецком поприще может быть охарактеризована только как скрытый саботаж”. Причем саботаж тщательно продуманный: “Игорь, формально принимая участие в общей антиполовецкой борьбе, реально делал все от него зависящее, чтобы свести эффект от этого участия к нулю. При этом каждый возглавляемый Игорем поход на поганых приобретал характер чистой демонстрации, осуществляемой только для того, чтобы, как говорится, пустить пыль в глаза тем, кто действительно стремился избавить Русь от половецкой напасти”.

Но исторические свидетельства оснований для такой убийственной оценки князя Игоря не дают. Горский, скрупулезно рассмотревший летописные известия об Игоре, пришел к доказательному, на взгляд автора этих строк, заключению: герой “Слова...” “был несомненно видный деятель своего времени, неплохой полководец и смелый человек”[20]. Конечно, Малевинский вправе иметь свое мнение о новгород-северском властителе, но ему следовало опровергнуть противоположный взгляд.

“Прополовецкая” политика князя Игоря истолковывается автором статьи как закономерное продолжение преступных деяний деда- Олега “Гориславича”[21] и всего клана Ольговичей (“традиционная для всего клана Ольговичей политика заигрывания с Полем”). Сын и внук отвечают за отца и деда.

Давая такую оценку, автор статьи прав только в одном. Олег действительно первый привел на Русь степняков. Но, во-первых, Олег начал вести войну с Всеволодом Ярославичем и с Владимиром Мономахом “за свои попранные права”, причем в 1094 году даже проявил “великодушие к врагу”- Владимиру Мономаху, позволив тому беспрепятственно покинуть обложенный Чернигов[22]. Часто встречающееся в исторических трудах и в литературе о “Слове...” противопоставление Мономаха и его потомков как “собирателей” Руси и Олега и его потомков как “сепаратистов” не соотносится с реальностью[23], несоизмеримо более сложной. По замечанию Горского, “такое представление не соответствует действительности. Половцы не были каким-то единым целым: они делились на множество разноплеменных объединений. У каждой из русских княжеских ветвей, имевших контакты с половцами, в том числе и у Ольговичей, были в Степи и противники, и союзники. При этом и союзнические, и враждебные отношения русских князей с половецкими ханами далеко не всегда были постоянными: вчерашний союзник нередко становился врагом, и наоборот. Такие отношения между владетельными соседями были типичны для средневековья (отношения русских князей с половцами здесь мало чем отличались от отношений русских князей между собой)”[24].

После Олега половцев не приводил на Русь только ленивый. Сам Владимир Мономах, представленный в “Повести временных лет” неутомимым бойцом со Степью, в летописи собственных трудов и походов, подтверждающей его заботу о земле и исполнение княжеского служения, с гордостью писал: “И на ту осень идохом с черниговци и с половци, с Чит°евичи, к М°ньску: изъехахом городъ, и не оставихом у него ни челядина, ни скотины”[25]. Потомки Мономаха тоже не смущались альянсом с кипчаками: ни его сын Юрий Долгорукий, ни внук Глеб Юрьевич, отец столь любезного сердцу Малевинского Владимира Переяславского; воевавший позднее с Владимиром Кончак помог его отцу в борьбе за Киев[26]. А другой симпатичный автору статьи князь-“патриот”, Рюрик Ростиславич, противопоставленный “саботажнику” Игорю, захватил в 1203 году Киев в союзе с Ольговичами и с половецкой подмогою; предводителями половцев были не кто иной как Кончак и Даниил Кобякович (“Данила Бяковиць”, “Данила Кобяковиць”), сын когда-то разбитого и плененного при участии Рюрика хана Кобяка[27]. Степные союзники князя Рюрика подвергли “мать городов русских” погрому и разграблению[28]. Рюрик не гнушался половецкою помощью и ранее,- во время междоусобицы 1196 года он, по словам Карамзина, “не устыдился нанять диких Половцев для опустошения Черниговских владений и полнил руки варварам, как сказано в летописи”[29].

Малевинский явно демонизирует и гиперболизирует половецкую опасность для Руси, преувеличивает и бедствия, наносимые походами кочевников. Половецкая опасность постоянно тлела у границ Руси и держала русичей в настороженности и напряжении. Однако половцы были для Руси во многом “своими погаными”, не врагами, а неприятелями: с ними воевали и заключали брачные союзы[30]. В летописании, как очень давно установлено, прослеживается влияние половецкого фольклора. С половцами были как военные конфликты, так и мирные контакты, несомненно, существовало “взаимопонимание” между русской и половецкой культурами. Резко негативная оценка половцев в летописании объясняется ориентацией книжников не столько на реалии повседневной жизни, сколько на библейские модели и уподоблением степняков измаильтянам-сарацинам, иудеям и “мифическим существам северо-востока”[31].

За всю более чем полуторавековую историю “дружбы-вражды” с Русью половцы ни разу не взяли ни один крупный русский город[32]. Изнурительная, но рутинная борьба с половцами не имела ничего общего со страшным монгольским разорением Руси в 1237-1240 годах.

Впрочем, этими хорошо известными историческими фактами автор статьи предпочитает пренебречь. Его апелляция к “объективно-историческому аспекту исследования” превращается в суд над князем Игорем, напоминающий судилище, разыгранное зэками (правда, не в отношении исторического Игоря и Игоря “Слова...”, а героя оперы А.Бородина) в романе А.Солженицына “В круге первом”. Занимая позицию прокурора, Малевинский “требует” для новгород-северского властителя приговора по печально известной 58-й статье: измена Родине, политический саботаж, связь с “половецкой разведкой”...

Справедливости ради нельзя не признать, что в статье Малевинского есть и вполне убедительное предположение о характере Игорева похода 1185 года[33] и менее бесспорное, но допустимое соображение об организации “побега” князя ханом Кончаком[34].

Здесь необходимо отступление более общего характера. Прокурорский тон по отношению к князю Игорю Святославичу присущ отнюдь не только Малевинскому, точно так же оценивал героя “Слова...”, например, Рыбаков. Сама по себе эта позиция мне кажется глубоко ущербной и неверной. И не только потому, что историку должно писать по-тацитовски, sine irae et studio. Историография всегда в той или иной мере пристрастна, и особенности исторического дискурса неизбежно определяются веяниями и установками эпохи, к которой принадлежит историограф: “Сегодня историографию зачастую определяют лишь как особенный вид социальной памяти. Английский историк Питер Бёрк, например, защищает тезис о том, что историография всегда есть продукт социальных групп и любое историописание находится во власти своего времени, интересов пишущего и заказчика”[35]. В современной метаистории (“философии истории”) распространено также представление о литературной, а не строго научной природе различных историографических дискурсов[36]. На этом фоне убежденность Малевинского в существовании некоей объективно-исторической основы для интерпретации текстов прошлого выглядит архаичной. Я отнюдь не привержен постмодернистской идее об истории как простой игре дискурсов и вовсе не отрицаю понятие исторической истины. Истина факта в принципе не может быть отменена, вопрос лишь в том, какие известия прошлого можно считать фактами-событиями, какие- фактами текста, отражающими интерпретацию событий книжником и/или подчиненными канонам книжной традиции, и какие- фактами, характеризующими герменевтические приемы и сознание исследователя. В конечном счете, если исследовательский интерес ученого и не свободен от злобы дня сего, из этого не следует, что его трактовка чисто субъективна и произвольна. Важно лишь постоянно помнить, что историческая интерпретация и “то, что было на самом деле”,- это совершенно разные, хотя и соотнесенные вещи. Стереоскопичная картина прошлого складывается только при соположении разнообразных подходов и истолкований- принадлежащих разным школам и разным векам.

Исследователь русской литературы А.Чудаков, ссылаясь на высказывание П.Флоренского “Научные картины одной и той же реальности могут и должны быть умножены- вовсе не в ущерб истине”, писал: “Существование разных (и иногда противоположных) интерпретаций одного объекта филологии общеизвестно. Это есть и в других науках. Правда, в некоторых из них, например, в современном естествознании, это явление осознано более отчетливо- в виде принципа дополнительности, впервые сформулированного Нильсом Бором применительно к квантовой физике. Этот принцип гласит, что относительно одного объекта могут существовать две противоположные картины описания (модели), каждая из которых, исключая другую, находит тем не менее подтверждения в эксперименте (исключающие друг друга “корпускулярная” и “волновая” модели микромира). Они дополнительны в том смысле, что каждая в отдельности не может претендовать на достаточно полноценную картину описываемого объекта,- они исчерпывают его, лишь “взятые вместе”[37]. Высказывались мысли о возможности приложения этого принципа в сфере психологических исследований, в лингвистике; сам Бор считал, что этот принцип имеет универсальное значение”[38].

Безусловно, боровский принцип применим в гуманитарном знании весьма широко: взаимодополнительность разных подходов и принципов описания в истории литературы и, шире, культуры (история литературы как эволюция художественных жанров, как эволюция стилей, как борьба литературных школ и групп, история культуры sub specie социологии или sub specie семиотики, “портретная” история культуры- история “персон”), в анализе художественных текстов, в историографии (перечень разных подходов, видимо, излишен). В этой связи вспоминается замечание К.Поппера о сочетаемости разных точек зрения и даже противоположных интерпретаций одного предмета в историческом знании[39]. Однако стоит вспомнить и другое его- на сей раз саркастическое- заявление, что если Вы и ваш оппонент не сходитесь в научных мнениях, то, скорее всего, это означает не то, что вы оба правы, но то, что вы оба заблуждаетесь.

Взаимодополнительность разных концепций и теорий, естественно, постулируется постмодернизмом. Так, на примере исследований истории это утверждал Х.Уайт: “...Становится очевидным, что работы, созданные [различными] мыслителями, представляют собой альтернативные и, по-видимому, взаимоисключающие представления об одних и тех же сегментах исторического процесса и задачах исторического мышления”. Для Уайта эта равноценность оправдывается не столько природой объекта исследования, сколько тропологической природой историографии[40].

Но иначе- не в рамках постмодернистской парадигмы- отчасти похожая идея высказывалась, естественно, и раньше, например Г.Риккертом: “Если принципиально ограничиваться фактически всеобщим признанием культурных ценностей, не спрашивая об их значении, то нужно считать возможным, а для истории даже вероятным, что возникший однажды фундамент исторической науки однажды и разрушится; поэтому историческому изложению, отличающему существенное от несущественного, присущ характер, заставляющий сомневаться в том, следует ли к нему вообще применять определение истинности <...> Если принципиально отвлечься от значимости культурных ценностей, руководящих историческим изложением, то истинным в истории останется тогда только чистый факт. Все исторические понятия, напротив, будут в таком случае обладать значимостью только для определенного времени, т. е., иначе говоря, они вообще не будут иметь значения истин, ибо у них не будет никакого определенного отношения к тому, что обладает абсолютной значимостью”[41].

А понятие “исторический факт” не следует абсолютизировать: “Оставляя в стороне простые факты, мы получим тогда столько же различных исторических истин, сколько существует различных культурных кругов, и все истины в равной мере будут обладать значимостью. Этим самым уничтожается возможность прогресса исторической науки, а также и возможность самого понятия исторической истины, поскольку оно относится не к чисто фактическому материалу”[42].

Многомерное видение истории плодотворнее, чем стремление создать ее плоскостную проекцию.

Но что историку (и филологу, ибо изучение старинной книжности невозможно без союза этих дисциплин, не случайно в прошлом история и филология существовали в единстве, как в практике преподавания, так и в науке) заказано,- это судить. Однако, увы, традиция судить, а не пытаться понять- в изучении прошлого весьма древняя и глубоко укоренившаяся. Блок с иронией писал об этом, сравнивая историка-“судью” с мифологическими богами-судьями иного мира: “И вот историк с давних пор слывет неким судьей подземного царства, обязанным восхвалять или клеймить позором погибших героев. Надо полагать, такая миссия отвечает прочно укоренившемуся предрассудку”[43]. Между тем предназначение судьи и историка различно: ““Чья вина или чья заслуга?”- говорит судья. Ученый же довольствуется вопросом “почему” и готов к тому, что ответ не будет простым”[44].

Позиция историка, надевающего судейскую мантию, уязвима и морально, и, если угодно, методологически: она эгоцентрична. Она не учитывает ментальность давней эпохи или делает это плохо: так, представления о долге и праве властителя, о единстве страны, о национальной идентичности были совсем иными, чем сформировавшиеся в Новой истории, весьма непростым было соотношение личной чести князя, славолюбия и обязанностей перед своей землей. Унифицирующая идея долга гражданина перед Родиной, на которой (в ее советизированном варианте) основывает свои шаткие построения Малевинский, попросту неприменима к поведению князей XII века.

М.Гаспаров заметил об изучении словесности минувших эпох: “Классики потому и считаются классиками, что каждое поколение смотрится в них, как в зеркало”. Но это путь критики, а не филологии[45]. Исследователь прошлого обречен на попытку общения с ним, участливого понимания. “Общение это очень трудное. Неоправданно оптимистической кажется мне модная метафора, будто между читателем и произведением (и вообще между всем на свете) происходит диалог. Даже когда разговаривают живые люди, мы сплошь и рядом слышим не диалог, а два нашинкованных монолога. Каждый из собеседников по ходу диалога конструирует удобный ему образ собеседника. С таким же успехом он мог бы разговаривать с камнем и воображать ответы камня на свои вопросы <...> Когда мы сами себе придумываем разговор с Пушкиным или Горацием, то относимся к этому (увы) серьезно. Мы не хотим признаться себе, что душевный мир Пушкина для нас такой же чужой, как древнего ассирийца или собаки Каштанки. Вопросы, которые для нас главные, для него не существовали, и наоборот”[46]. Все сказанное замечательным филологом относится и к изучению истории.

Но главный сюжет- истолкование Малевинским “Слова о полку Игореве”. “Слово...”- пиар-текст, заказанный главой княжеской администрации... (виноват)... князем Игорем для оправдания его злосчастного похода и должный, как пропагандистская акция, убедить киевского князя Святослава Всеволодовича и насельников стольного города признать князя Игоря Святославовым преемником на киевском столе. Эта гипотеза меня не убеждает совершенно. Начну с соображений исторического характера. О самом тексте “Слова...”- потом.

Во-первых, военная кампания была проиграна, причем поражение было исключительным, прежде небывалым: все князья- участники похода- попали в плен[47]. Никакой “словутьний” певец и премудрый книжник не смог бы “отмазать” князя Игоря от вины за самовольный поход и за поражение. Не случайно сочувственная князю Игорю летописная повесть (возможно, заимствованная из его собственной летописи[48]) все же не скрывает вины князя,- утаить ее невозможно. Во-вторых, киевский престол в середине- второй половине XII века не передавался по “ряду” князя с горожанами и/или по княжескому завещанию, такого преемства власти и фигуры преемника русская история XII века просто не знала. Только однажды, в 1146 году, отец князя Святослава Киевского Всеволод Ольгович перед смертью попытался оформить по “ряду” присягу киевлян брату Игорю Ольговичу, но в итоге этот замысел потерпел неудачу, Игорь не смог удержать власть[49]. Что касается князя Игоря Святославича, то его реальные шансы занять киевский престол были ничтожными. Начать с того, что следующим из Ольговичей “кандидатом” на великокняжеский трон был Ярослав Всеволодович Черниговский, Святославов брат. В Черниговщине среди Ольговичей относительно твердо соблюдался принцип так называемого “лествичного восхождения”- занятия престолов, передвижения из княжества в княжество по старшинству[50]. Поэтому Святослав Киевский, если бы и захотел, едва ли решился бы “передать” киевский престол двоюродному брату Игорю, минуя родного- Ярослава.

Но главное не в этом. Имелся действительный претендент на Киев- соправитель Святослава Рюрик Ростиславич. Да, он когда-то отказался от киевского престола в пользу Святослава, но из этого, вопреки странной логике Малевинского, отнюдь не следовало, что отказ сохранял значение и после Святославовой смерти[51]. Именно Рюрик Ростиславич вокняжился в Киеве после кончины Святослава. Позднее он войнами отстаивал свои права на Киев и, постриженный насильно в монахи, ради великокняжеской власти сложил с себя схиму. Ярослава Черниговского противник Рюрика Роман Волынский стал тщетно побуждать к захвату Киева только спустя значительное время по вокняжении Ростиславича (из этого, впрочем, ничего не вышло), а война 1196 года Ольговичей во главе с Ярославом против Ростиславичей была спровоцирована бесцеремонным требованием к потомкам Олега навсегда отказаться от Киева. Наконец, был и еще один формальный претендент на власть в “матери городов русских”- Всеволод Большое Гнездо, впрочем не пожелавший оставить свое княжение во Владимиро-Суздальской земле[52]. Получение власти над Киевом от него тем не менее зависело.

Игорь Святославич же никогда и не приближался к киевскому златому столу.

В действительности, интронизация в Киеве зависела от нескольких обстоятельств. Во-первых, это относительное старшинство: младшие князья на Киев не претендовали, но из этого не следовало, что власть получал обязательно старший в роде. С этой точки зрения Игорь мог быть среди претендентов, но не в первой очереди. Во-вторых, это право по отцу и деду: морально-правовые основания для притязаний были сильнее у того, чьи отец и дед княжили прежде в Киеве[53]. Ни Игореву отцу, ни Игореву деду княжить в Киеве не посчастливилось (в отличие от отца и деда Рюрика Ростиславича и от отца Святослава Всеволодовича). В-третьих, это согласие киевлян. Ольговичей они не очень жаловали, Игоря Святославича им любить было не за что. Предполагать, что “пропагандистское” “Слово...”- некая предвыборная речь кандидата-преемника от “партии Ольговичей”- обеспечило бы князю Игорю поддержку в сердцах киевского “электората”, было бы более чем наивно. Герой “Слова...”, судя по всему, был здравомыслящим и вменяемым и таких иллюзий питать не мог. И, наконец, в-четвертых, получение киевского престола обусловливалось балансом сил противоборствующих князей и мощью претендента. Ни Ростиславичи- Рюрик и Давыд, ни Всеволод Большое Гнездо, ни, по-видимому, Роман Мстиславич Волынский в 1185 году и вскоре после него не пожелали бы видеть кого-либо из Ольговичей в Киеве, военные же силы и влиятельность новгород-северского князя не были очень значительными.

Соображение автора статьи, что именование Святославом Киевским двоюродных братьев Игоря и Всеволода Святославичей “племянниками” выражает притязания Игоря на роль преемника, тоже несостоятельно. Ничего экстраординарного в нем нет. В междукняжеских отношениях терминология родства постоянно использовалась для характеристики старшинства- младшего положения, отношений господства и подчинения[54]. Правда, ожидаемым именованием было бы не “сыновчя”- “племянники”, а “сына”- “сыновья” (звательный падеж двойственного числа), но толкование Малевинского все равно произвольно.

А теперь- о самом существенном, об интерпретации “Слова о полку Игореве”. Доказывая, что “Слово...”- пропагандистский текст, призванный отвести упреки от князя Игоря и перенести их на других князей, автор статьи утверждает: упреки князьям в “непособии”, вложенные в уста Святослава Киевского, а затем продолженные автором в обращении к Рюрику и Давыду, необоснованны: все князья Южной Руси- и Рюрик и Давыд Ростиславичи, и Ярослав Черниговский- поддержали призыв Святослава Всеволодовича дать отпор половцам. Увы, надо очень пристрастно читать летопись, чтобы утверждать такое.

Примеры “непособия” давно отмечены учеными. “Среди князей обнаружились распри и “непособие” великому князю. Поэма целиком обращена против княжеских раздоров и “неодиначества””,- пишет Рыбаков[55]. “Князья неохотно выступали против половцев. Ярослав Черниговский собрал войска, но не двигался на соединение со Святославом, за что и заслужил осуждение в “златом слове”. Давыд Ростиславич Смоленский привел свои полки на Киевщину, но стал в тылу киевских полков, у Треполя, в устье Стугны, и отказывался выступать далее”,- так Рыбаков обобщает летописные свидетельства. Давыду Смоленскому он со строгостью судебного обвинителя инкриминирует предательские действия[56].

Кроме того, автор “Слова...” совершенно не обязательно должен иметь в виду только ситуацию после разгрома Игорева войска. Вполне вероятно, что подразумеваются более ранние случаи “непособия”, проявленного и Ярославом Черниговским, и самим Игорем Святославичем. Весной 1184 года Ярослав Всеволодович Черниговский отговорил брата и Рюрика Ростиславича от большого похода на половцев, отказавшись участвовать в нем и прося перенести его на летнее время[57]. В том же 1184 году Ольговичи отказались присоединиться к войску Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича в большом походе против половцев, закончившемся 30 июля разгромом степняков и пленением хана Кобяка[58]. А сам Игорь Святославич в том же 1184 году удачно ходил на половцев, не ожидавших набега и направивших свои силы на противостояние старшим князьям Киевской Руси, вместе с братом Всеволодом, сыном Владимиром и племянником Святославом Ольговичем, но это был небольшой поход. Летопись содержит вложенный в уста новгород-северского князя призыв: “Половци оборотилися противу русским княземь (здесь: против князей Киевской Руси Святослава и Рюрика.- А.Р.), и мы без них кушаимся на вежах их ударити”[59]. Игорь разгромил отряд в 400 половцев. В 1185 году весной (1 марта) Святослав и Рюрик Ростиславич одержали победу над Кончаком, наступавшим на Русь. “Князь же Ярославъ Черниговьский не шелъ бяше с братомъ со Святославомъ. Молвяшеть бо тако: “Азъ есмь послалъ къ нимъ мужа своего Ольстина Олексича и не могу на свой мужь по°хати”. Т°мъ отреч°ся брату своему Святославу”[60].

Но прежде всего у автора этих строк вызывает неприятие взгляд Малевинского на “Слово о полку Игореве” как на фальсифицированный “протокол” событий: в тексте либо выискиваются “проговорки”, либо обнаруживаются несоответствия установленным фактам, объявляемые злонамеренной пропагандистской ложью.

Пример первого рода. Малевинский, указывая на странный выбор времени похода (якобы период весенней распутицы), приводит в доказательство строки из “Слова...”: Игоревы воины “орьтъмами и япончицами, и кожухы начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ м°стомъ, и всякыми узорочьи полов°цкыми”. Он трактует их как реальную попытку Игоревых ратников навести гати в топких местах. Не развивая возражение о совершенной непригодности дорогих одеяний для сей цели, замечу лишь, что в “Слове...” не отражены реалии похода, а, очевидно, выражен эпический мотив воинского бескорыстия, презрения к богатству и душевной широты, проявляющийся в истреблении захваченной добычи (не ради нее воевали!). Показательно, как Гоголь в повести “Тарас Бульба”, ориентированной на гомеровскую эпическую традицию и многим обязанной “Слову...”[61], чутко уловил и развернул этот мотив: “...Запорожец, как лев, растянулся на дороге; закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли; шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения”. Тарас Бульба “много избил <...> всякой шляхты, разграбил богатейшие и лучшие замки, распечатали и поразливали по земле казаки вековые меды и вина, сохранно сберегавшиеся в панских погребах; изрубили и пережгли дорогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладовых. “Ничего не жалейте!”- повторял только Тарас”. Казаки “не раз драли на онучи дорогие паволоки и оксамиты”, запорожцы “персидские дорогие шали употребляли вместо очкурков и опоясывали ими запачканные свитки”.

Демонстративное презрение воина к богатой добыче выказывает в “Повести временных лет” Святослав Игоревич, принимающий в дар от византийцев “злато и паволоки”, но не выказывающий к ним никакого интереса; ему дорого только оружие[62].

Примеры второго рода, превратно толкуемые Малевинским. Указание на далекий Тмуторокань как на конечную цель похода в “Слове...” на самом деле служит не камуфлированию подлинных намерений Игоря, а является эпической гиперболизацией[63]. Упоминание о “ранах” Игоря, в действительности получившего лишь одну рану в руку[64], не призвано “пиарить” его как героя, мужественного и смелого воина, перед киевской толпой или боярами. В плаче Ярославны, где сказано о “кровавых <...> ранах”, Игорь представлен как мертвый, а сама она произносит заклинание-заговор, это мифопоэтические мотивы, которые не стоит толковать применительно к действительности как истину или ложь[65].

Также нет никаких оснований видеть “политическую пропаганду” в том, что автор “Слова...” называет битву Игоря с половцами трехдневной (по известию Ипатьевской летописи, она продолжалась около суток или чуть дольше- всю субботу и часть воскресенья). Во-первых, создатель “песни” мог вести отсчет от пятницы- дня первого столкновения, во-вторых, трехдневный срок- это эпический и мифопоэтический мотив, укорененный, вероятно, и в христологической символике[66]. Упоминание автора “Слова...” о гибели Игорева войска Малевинский также оценивает как изощренный пиар-ход, призванный создать “имидж” князя Игоря как храброго воина- героя страшного боя с половцами. Но в таком случае новгород-северский “политтехнолог” проявил полную “профнепригодность”: князь, загубивший свое войско, может быть предметом эпической героизации, но не прагматичной пропаганды. Однако в действительности, возможно, создатель древнерусской “повести” вовсе не погрешил против истины: летописцы сообщают о больших потерях русичей, хотя и не называют их точно; информация о том, что огромное число воинов (5 тысяч) было не убито, а полонено степняками, содержится только у В.Татищева и является очевидным домыслом.

Подход Малевинским к “Слову...” как к историческому “документу”, в котором все высказывания, сообщения претендуют на роль фактически истинных, обнаруживает свою несостоятельность как раз при сличении с “известиями” текста, откровенно противоречащими реальности. Помимо хрестоматийных “несообразностей” в изложении истории XI века[67] такова панегирическая характеристика могущества Ярослава Галицкого, который правит, “судя рядя до Дуная”, тогда как исторически Подунавье никак не зависело от галицкого владыки[68]. К Ярославу Галицкому, скончавшемуся в 1187 году, автор древнерусской “песни” обращается как к здравствующему князю, при том, что само “Слово...” не могло быть написано раньше позднего лета 1188 года, когда Владимир Игоревич с Кончаковной и с сыном вернулся на Русь[69].

Мало того. Условный, эпический (а не “политический”) характер имеет призыв автора “Слова...” постоять “за землю Рускую” могущественных князей Юго-Западной Руси- Ярослава Галицкого и Романа Мстиславича Волынского и властителя Северо-Востока Всеволода Большое Гнездо, реальное вмешательство которых в южнорусские дела было для Святослава Киевского страшнее нашествия всех половецких орд[70].

Топография “Слова...” в своей основе- мифопоэтическая, а не реальная: таковы Дунай, по которому мысленно летит Ярославна, Каяла, становящаяся ареной двух битв- 1078 и 1185 годов, в реальности произошедших в отдаленных друг от друга местах[71], загадочное и мрачное море- символ горя и печали. “Карта” пространства в “Слове...” не способна довести до Киева, разве что- “завести в Тмуторокань”.

Если оценивать древнерусскую “песнь” как пропагандистский текст, остается признать: автор заказ не выполнил; “за такую скоморошину, откровенно говоря” он, может быть, и не заслужил бы “свинцовую горошину”, но не получил бы и ломаной резаны.

“Слово...”- это поэтическое (в широком значении) произведение, рассмотреть рисунок структуры которого и постигнуть ускользающий смысл отчасти возможно, только приняв во внимание символическую природу памятника. Обосновывать этот тезис в наше время уже нет необходимости[72].

Доказывая узко злободневную пропагандистскую установку “Слова...”, автор статьи именно “сиюминутностью” памятника объясняет его полузабвение в последующие века, невзирая на художественные достоинства[73]. Но в таком объяснении судьба “Слова...” не нуждается. Еще Пушкин в заметке о “Слове...” писал о походе 1185 года и герое “поэмы”: “тем[ный] поход неизвестного князя”[74]. Для Игорева времени эта характеристика неверна, но уже после разорения и покорения Руси Батыем, на фоне которого померкли и были забыты прежние бедствия, она стала истинной. Кроме того, “очевидное пренебрежение этим шедевром средневековыми читателями, возможно, объясняется его чисто светскими- в чем-то даже языческими- содержанием и формой. Оно, видимо, шокировало благочестивых московских книжников”[75]. Неприемлемыми, очевидно, были языческие элементы, даже если в тексте “Слова...” они функционировали в качестве метафор и/или имен предков- “культурных героев”[76]. Древнерусской традиции такое отношение к язычеству чуждо или является в ней сугубо маргинальным, периферийным.

Еще одна “причина малого распространения “Слова” в севернорусской среде была чисто литературная- трудность его понимания. Его достоинство оказалось в то же время и его недостатком. Автор “Слова” благодаря именно своему поэтическому дарованию оказался выше понимания древнерусского рядового книжника: последний воспитывался на другого рода произведениях, хотя и повествовательных и воинских, но все же близко стоявших к литературе житийной или вообще к духовной, с которой “Слово о полку Игореве” не имело ничего общего”[77].

“Слово...”, несомненно, было “откликом на интерес минуты”[78], но отнюдь не пиар-акцией. Между прочим, оно не обнаруживает исключительной приверженности к князю Игорю, с не меньшим (но, впрочем, и не с большим) основанием в древнерусской “поэме” прослеживаются, например, симпатия к Владимиру Глебовичу Переяславскому, к его дяде Всеволоду Большое Гнездо и отражение их интересов[79]. Красноречиво разномнение ученых в оценке отношения автора к князю Игорю- от именования “Слова...” “политическим памфлетом” против новгород-северского владетеля до трактовки “повести” как героической поэмы или торжественной речи- панегирика князю Игорю[80]. Встречается в посвященных “Слову...” сочинениях и мнение, внешне почти тождественное высказанному Малевинским[81].

Разноголосица мнений свидетельствует лишь о неадекватности тексту “Слова...” слишком простых “вопросов”, задаваемых учеными. Князь Игорь в “Слове...” не оценен хорошо или плохо. Намерение Игоря безрассудно, но благородно, и укоризненные слова князя Святослава об Игоре и Всеволоде: “Нъ нечестно одол°сте, нечестно бо кровь поганую пролiясте” означают, как заметили еще А.Потебня[82] и вслед за ним И.Еремин[83], признание похода не бесчестным, но лишь не принесшим славы. Отношение автора “Слова...” к князю Игорю сложное, оно напоминает оценку главного героя в “Песни о Роланде”: он и горделивец, самонадеянно и безрассудно загубивший лучших воинов, и великий рыцарь, стяжавший бессмертную славу.

Герменевтический замкнутый круг, в который попадает исследователь “Слова...”, точно описал Б.Гаспаров, не являющийся медиевистом и увидевший ситуацию свежим взглядом: “Изучение художественной структуры “Слова о полку Игореве” является особой, уникальной исследовательской задачей. Понимание того, как организован художественный текст, в чем состоит его природа как произведения словесного искусства, в сильнейшей степени зависит от ряда предварительных сведений об этом тексте: знания <...> эпохи и культурного ареала, к которым он принадлежит, жанровой природы текста, литературной традиции, в которую он вписывается, наконец, степени сохранности дошедших до нас копий. Все эти сведения служат исходной точкой отсчета, определяющей тот угол зрения на рассматриваемый текст, под которым исследователю открываются внутренние закономерности его построения. Радикальное изменение этой исследовательской презумпции неизбежно ведет к столь же радикальному изменению в понимании того, что представляет собой данный текст как художественное целое и какое значение имеют те или иные отдельные компоненты этого целого”[84].

Неясен “жанр”[85] “Слова о полку Игореве” и, соответственно, его контекст в древнерусской книжности. Несмотря на давно отмеченное обилие совпадений с памятниками церковной книжности, “Слово...” от них разительно отличается; недавние попытки рассмотрения “поэмы” как религиозного текста основаны на сомнительных допущениях и несостоятельны[86]. Представление о “Слове...” как о письменно зафиксированной фольклорной поэме (“былине”) химерично, потому что определяет одно неизвестное (“жанр” “Слова...”) через другое (воображаемый жанр устной героической поэмы, от XII века до нас не дошедший). Кроме того, в известном тексте “Слова...” не прослеживается ни единообразная метрика, ни так называемая “формульность” стиля, обязательные в героическом эпосе, как фольклорном, так и книжном[87]. И принцип изложения событий отличен от эпической последовательности и конкретизации[88]. По этим же соображениям неприемлемо и определение “Слова...” как памятника книжного эпоса. И характеристика его как “светского торжественного ораторского слова” основана опять же на определении одного неизвестного через другое. Сложная структура памятника не укладывается в границы известных “жанров”. Возможно, своеобразие “Слова...” связано с тем, что это произведение- трансформация какого-то фольклорного сочинения в книжное[89]. Историк Русской церкви Е.Голубинский заметил: “...Светское произведение настоящей литературы письменной есть для того времени вещь весьма замечательная и представляющая немалую загадку, на которую пока далеко нельзя отвечать совсем удовлетворительным образом”. Он признал “наиболее вероятным смотреть на Слово о полку Игоревом (так!- А.Р.) не как на явление единичное и исключительное, а как на сохранившийся до нас остаток нашего домонгольского трубадурства, другие памятники которого или погибли от позднейшего к ним невнимания, или еще пока скрываются в рукописях не открытыми”[90].

Уникальность ситуации с истолкованием “Слова...” очевидна при обращении к его критическим изданиям: текст щедро расцвечен конъектурами[91]. Никакой другой древнерусский памятник никогда не издавался с таким количеством поправок. Неясно, насколько известный по изданию 1800 года и по Екатерининской копии текст аутентичен исходному: исследователями предлагаются различные реконструкции с перестановками. “Слово...” переполнено гапаксами, а “темные места” с нарушенными грамматическими связями свидетельствуют о его неполном понимании переписчиками.

Что касается недооценки позднейшими книжниками художественности “Слова о полку Игореве”, то ничего необычного в этом нет. Древнерусская письменная традиция не была безразлична к эстетическим свойствам текстов[92], но не культивировала художественности как таковой. Это банальная истина, но напомнить о ней приходится. “Условность термина “литература” в отношении средневековой книжности отчасти уже ясна. Присущая этой литературе невыявленность художественного начала наложила отпечаток на ее собственно эстетические свойства. Так, из трех родов литературы (эпос, лирика, драма) на Руси до XVII века не были известны в чистом виде лирика и драма: жанровая принадлежность зависела не от внутренних свойств текста, а от его практического назначения; художественное единство (в том числе единство стиля) подменялось каноничностью содержания и формы. Древнерусская литература не знала вымысла, который приравнивался ко лжи и считался идущим от лукавого. Книга же входила в круг сакральных предметов, работа над ней напоминала религиозное таинство. Сакрализация книги стала причиной перевернутых отношений между сочинением и сочинителем: в древнерусской литературе <...> творение ставилось выше творца <...> Каждый пишущий применял свое сочинение к Священному писанию, он видел себя не сочинителем, а только посредником между божественной мудростью и человеческим невежеством. Посредничество давалось не литературным талантам, а наделенным благочестием и смирением, этими главными добродетелями инока. Труд писателя и был разновидностью иноческого подвига, особой формой молитвы. Произведения не писались на злобу дня; посвященные вечным темам, они не могли устареть, как не могут устареть истины вероучения.

<...> В целом тип литературы, с которым мы встречаемся в Древней Руси и который не отделяет человеческого писания от божественного, воспринят славянами от монастырской культуры Византии, а ею, в свою очередь, унаследован от письменных культур ближнего Востока. Подчеркивая своеобразие этого типа, слависты предпочитают называть его не литературой, а письменностью”[93].

С.Аверинцев называл такую письменную традицию не “литературой”, а “словесностью”[94].

Метаязык исследователя не нейтрален, он влияет на представление о предмете изучения. Применение к древнерусскому произведению терминов политтехнологии- даже в качестве метафор- совершенно неуместно. Неуместно не только потому, что приравнивает памятник, исполненный возвышенной хвалы и сокрушительного страдания, ставший национальным культурным символом, к мелкотравчатой, суетливой и малопочтенной деятельности,- в конце концов, ученый обязан отрешиться от пристрастных оценок. Ложно само представление о существовании “политтехнологий” и, в известной мере, собственно политики в Древней Руси. Молитвенное отношение к слову и книжному труду в религиозной письменности никогда не принимало формы откровенной лжи и подтасовок. Даже в такой “ангажированной” сфере, как летописание, тенденциозная редактура сводилась преимущественно к смене оценок, иногда к замалчиванию правды, но никогда не превращалась во всецело циничные измышления, открытые “нечистым” искусством политтехнологии[95]. Степень укорененности “Слова...” в церковной книжности неясна, как и зависимость от устной традиции. Но и фольклорное слово, славящее правителей, в Средние века оценивалось сказителями как ответственное и бегущее от явной лжи. В скандинавской традиции, содержащей, как давно отмечено, много перекличек с “Игоревой песнью”, поэзия скальдов оценивалась так: “То, что говорится в этих песнях, исполнявшихся перед самими правителями или их сыновьями, мы признаем за вполне достоверные свидетельства. Мы признаем за правду все, что говорится в этих песнях об их походах или битвах. Ибо, хотя у скальдов в обычае всего больше хвалить того правителя, перед лицом которого они находятся, ни один скальд не решился бы приписать ему такие деяния, о которых все, кто слушает, да и сам правитель знают, что это явная ложь и небылицы. Это было бы насмешкой, а не хвалой”[96].

Вероятно, таким же образом воспринимал свое предназначение и автор “Слова...”, и сказитель, возможно, сложивший до него песнь о злосчастном походе новгород-северского князя. Они укоряли, скорбели и прославляли. И даже во сне страшнее Святославова ничего не ведали ни о политтехнологиях, ни о том, как их “златое слово” может услышать “суровый критик” из ХХI века.

 

 

 

С Н О С К И

[1]Правда, помимо этих летописных источников есть еще и уникальные известия, содержащиеся в “Истории Российской” В.Татищева, к которым с излишним доверием относились некоторые ученые, как, например, Б.Рыбаков. Однако в изложении событий горестного Игорева похода 1185 года автор “Истории Российской”, как было давно установлено, следует Ермолаевскому и иногда Хлебниковскому спискам Ипатьевской летописи (и один раз, очевидно, Радзивилловской летописи, которая близка к Лаврентьевской), время от времени расцвечивая их свидетельства яркими узорами собственного изобретения. См.: Сазонова Л.И. Летописный рассказ о походе Игоря Святославича на половцев в 1185 г. в обработке В.Н.Татищева// ТОДРЛ. Т. 25.М.-Л.: Наука, 1970. Сазонова, впрочем, не решается отказаться от мысли об использовании Татищевым некоего несохранившегося дополнительного летописного источника, близкого к Ермолаевскому списку, но не обосновывает ее. Недавно же историк А.Толочко убедительно доказал, что никаких не дошедших до нас уникальных летописей у историографа XVIII века не было, не прослеживаются они и в повествовании о походе новгород-северского князя; см.: Толочко А. “История Российская” Василия Татищева: Источники и известия. М.: Новое литературное обозрение; Киев: Критика, 2005. Знаменательно, что Малевинский, упрекающий исследователей “Слова...” в незнании старинного прошлого, как основной источник сведений о русской древности использует именно “Историю Российскую” Татищева, ссылки автора статьи на летописи несоизмеримо более скупы. При этом в одном случае он принимает за уникальную информацию простую и грубую ошибку Татищева, давно выявленную учеными. Утверждение, что Игорь бежал из плена с четырьмя сопровождающими (“сам пят”), играющее немаловажную роль в доказательстве автором статьи тезиса об организации “побега” Игоря Кончаком, представляет собой не что иное как неверно понятое Татищевым слово “пят” (“пятница”) из Ермолаевского списка Ипатьевской летописи. На этот курьезный пример давно обратил внимание Д.Лихачев: Лихачев Д.С. Изучение “Слова о полку Игореве” и вопрос о его подлинности// “Слово о полку Игореве”- памятник XII века. М.-Л.: АН СССР, 1962. С.65 (со ссылкой на устное указание С.Пештича). См. также: Сазонова Л.И. Писатели-историки XVIII века о походе Игоря// “Слово о полку Игореве”: Памятники литературы и искусства XI-XVII веков / Отв. ред. О.А.Державина. М.: Наука, 1977. С.108.

Другой случай неверной трактовки Малевинским летописного известия вслед за Татищевым- упоминание о “вьюге”, которая якобы воспрепятствовала князю Игорю соединиться с войсками Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича, выдвинувшимися против половцев. Автор статьи доверчиво сослался на Татищева; между тем списки Ипатьевской летописи содержат чтение “серенъ великъ, якоже вои не можахуть зр°има переити дьнемь до вечера” (ПСРЛ.Т.2. М.: Языки русской культуры, 1998. Стб. 651, л. 223), очевидно не понятое историографом, воспринявшим сообщение как указание на метель, пургу, застящую взор. В действительности “серен”- это наст, подтаявший снег, и летописец сообщает не о вьюге, а о потеплении и таянии снега, из-за чего было невозможно “пройти то расстояние, которое можно окинуть взором”. См. коммент. О.Творогова в изд.: Библиотека литературы Древней Руси. Т.4. XII век. СПб.: Наука, 1997. С.625; ср. толкование А.Орлова: “нетвердый наст” (ОрловА.С. “Слово о полку Игореве”. М.-Л.: АН СССР, 1946. С.159-160).

[2]Из девяти пунктов в библиографическом списке только два заняты исследованиями (все остальные- источниками). Одно из них- книга поэта О.Сулейменова (Сулейменов О.А. АЗ и Я: Книга благонамеренного читателя. Алма-Ата: Жазуши, 1975), очень низко оцененная профессиональными исследователями “Слова...”. Непонятно, почему Малевинский ссылается на нее при интерпретации фрагмента “тъщими тулы поганыхъ тльковин” из сна князя Святослава, при этом неоправданно заменяя творительный инструментальный древнерусского текста на именительный падеж и превращая “тльковинъ” в субъект действия. Лексема “тльковины / толковины”, которая, вероятно, действительно является тюркизмом, имеет несоизмеримо более убедительные разъяснения; см., прежде всего: Баскаков Н.А. Еще о тюркизмах “Слова о полку Игореве”// “Слово о полку Игореве”: Памятники литературы и искусства XI-XVII веков. С.64; ср. несколько иное, но близкое определение значения лексемы в кн.: Менгес К.Г. Восточные элементы в “Слове о полку Игореве” / Перевод с англ. А.А.Алексеева. М.: Наука, 1979. С. 146-150.

Второе исследование- книга, написанная историком Б.Рыбаковым (Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М.: Наука, 1982). Однако в ней проблемы изучения “Слова...” лишь затрагиваются на нескольких страницах. Между тем Рыбакову принадлежат две фундаментальные монографии (“Слово о полку Игореве” и его современники. М.: Наука, 1971; Русские летописцы и автор “Слова о полку Игореве”. М.: Наука, 1972) и одна научно-популярная книга (Петр Бориславич: Поиск автора “Слова о полку Игореве”. М.: Мысль, 1991), посвященные именно древнерусской “поэме”. Основные идеи Рыбакова мне представляются спорными, а его подход к “Слову...” неправомерным, но это не снимает недоумения, вызванного “зияющими лакунами” в библиографическом списке Малевинского.

[3][Блок М.] Апология истории, или Ремесло историка / Перевод Е.М.Лысенко; Примеч. и статья А.Я. Гуревича. М.: Наука, 1986. С.52.

[4]Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. 1998. Стб. 637. Л. 223.

[5]В Лаврентьевской летописи этот поход упомянут в годовой статье 6676 года, который соответствует 1168-му, как это и обозначено в издании текста, день и месяц взятия Киева не названы (см.: ПСРЛ.Т.1. 1997. Л.118об.-119). Из Ипатьевской летописи (где год взятия Кивева 6679/1171 проставлен неверно) известен точный день взятия Киева- 8 марта на второй неделе Великого поста (см.: ПСРЛ.Т.2. Стб. 545. Л. 194об.). Как заметил еще Н.Карамзин, это указание свидетельствует, что Киев был захвачен в 1169 году; см.: Карамзин Н.М. История Государства Российского в 12 тт. Т.2-3. М.: Наука, 1991. С.353, примеч. 424. После Карамзина эта датировка стала общепризнанной.

[6]Я употребляю этот топоним в написании и грамматической форме, встречающейся в “Слове о полку Игореве” и- как один из вариантов- в “Повести временных лет”.

[7]ПСРЛ.Т.3, 2000. Стб. 209. Л. 104.

[8]См., например: Яценко Б.И. Святослав Ольгович Черниговский// Энциклопедия “Слова о полку Игореве” в 5 тт. Т.4. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С.278; Прохоров Г.М., Творогов О.В. Игорь Святославич// Там же. Т.2. С.236; Горский А.А. “Всего еси исполнена земля Русская...”: Личности и ментальность русского средневековья: Очерки. М.: Языки славянской культуры, 2001. С.12.

[9]Впрочем, и утверждение, что первым браком Святослав Ольгович был женат на половчанке,- не более чем гипотеза, хотя она выдвинута задолго до Малевинского. Летопись сообщает, что Олег Святославич женил на половчанке своего сына, но не указывает прямо, что это был Святослав, Игорев отец: “Олегъ поя за сына Аепину дчерь, Гиргеневу внуку” (запись “Повести временных лет” по Лаврентьевской летописи под 6615/1107 годом- ПСРЛ.Т.1. Стб. 283. Л.96; ср. в Ипатьевской- ПСРЛ.Т.2. Стб. 259. Л. 97об.). Хотя мнение о женитьбе именно Святослава Ольговича на дочери половецкого хана подано как исторический факт в “Энциклопедии “Слова о полку Игореве”” (Яценко Б.И. Указ. соч. С.278; ср., например: Горский А.А. Указ. соч. С.12), некоторые осторожные историки справедливо оговаривают гипотетичность этого утверждения; см., например: Карпов А.Ю. Юрий Долгорукий. М.: Молодая гвардия, 2006. С.41.

[10]Малевинский видит основание для такого предположения в именовании Игоря Святославича “свояком” Кончака в повести о походе Игоря на половцев в 1185 году по Ипатьевской летописи, однако это утверждение ошибочно. Игорь в ней назван “сватом” Кончака (ПСРЛ.Т.2. Стб. 644. Л. 225), а это именование давно разъяснено иначе и вполне убедительно как указание на помолвку или на более поздний брак Владимира Игоревича и Кончаковны; ср.: ТвороговО.В. Комментарии// Библиотека литературы Древней Руси. Т.4. С.625-626.

[11]Горский аргументированно оценивает “акцию, организованную Игорем, как поход среднего масштаба: с одной стороны, он не был мелким набегом, с другой- уступал крупным военным предприятиям, таким как поход на Кобяка 1184 г.” (Горский А.А. Указ. соч. С.17).

[12]См. обзор мнений: Бобров А.Г. Поход князя Игоря Святославича на половцев 1185 г.// Энциклопедия “Слова о полку Игореве”. Т.4. С.161.

[13]О численности войск русских князей в домонгольский период (с обзором и оценкой исследований) см.: Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: АСТ, 2004.С. 412-416; ср.: Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200-1304 / Вступ. ст. и общ. ред. А.Л.Хорошкевич и А.И.Плигузова; перевод с англ. В.В.Голубчикова. М.: Прогресс, 1989. С.125.

[14]В историографии традиционно решающая роль в этих походах приписывается на основании известий “Повести временных лет” Мономаху, а не Святополку Киевскому. Однако “Повесть временных лет” отражает промономаховскую точку зрения, проведенную при редактуре более раннего текста. В действительности роль Святополка могла быть более существенной; см.: Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X-XII вв. СПб.: Наука, 2003. С.164-165, 174, 177.

[15][Грушевский М.] Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891. С.348.

[16]См.: Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. Изд. 2-е. М.: Наука, 1993. С.504.

[17]Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. Стб. 637. Л. 223.

[18][Горский А.А.] Указ. соч. С.20.

[19]Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. Стб. 629. Л. 220об.

[20][Горский А.А.] Указ. соч. С.23. Здесь же - детальное рассмотрение биографии Игоря, подтверждающее эту оценку.

[21]Малевинский повторяет без ссылок распространенное мнение о безусловном осуждении Олега “Гориславича” в “Слове...” (его наиболее ярким и ярым предшественником- приверженцем такой трактовки был Рыбаков): в “поэме” будто бы содержится “суровое осуждение <...> Олега Святославича, прозванного в народе Гориславичем за то, что первым начал использовать половецкие силы в междоусобной борьбе с другими князьями”. Но прозвание Гориславича может объясняться не только как “принесший горе”, но и как “претерпевший горе” (ср.: Робинсон А.Н. Солнечная символика в “Слове о полку Игореве”// “Слово о полку Игореве”: Памятники литературы и искусства XI-XVII веков. С.28, примеч. 56), и как “горящий славою” (см.: Никитин А.Л. “Слово о полку Игореве” в контексте изучения древнерусской истории и литературы// Герменевтика древнерусской литературы. Вып. 11. М.: Знак, 2004. С.658-659). См. также: Соловьев А.В. Политический кругозор автора “Слова о полку Игореве”// Исторические записки. Т.25. М.: Институт истории АН СССР, 1948. С.88. По мнению Соловьева, отношение автора к Олегу “Гориславичу” неоднозначно, а его прозвание может свидетельствовать и о симпатии к князю. Мнение Соловьева должно было быть хорошо известно Малевинскому, так как отражено в “Энциклопедии “Слова о полку Игореве”” (см.: Прохоров Г.М. Олег (Михаил) Святославич// Энциклопедия “Слова о полку Игореве”. Т.4. С.351).

О распрях во времена Олега и о бедствиях из-за них Русской земли (в том числе и от половцев) автор “Слова...” говорит, но не обвиняет именно Олега в наведении на Русь половцев, а деяния “Гориславича” объясняет уроном, нанесенным его чести,- “обидой”. Битва русских князей между собой, описанная в “Слове...”,- сражение на Нежатиной Ниве 1078 года- горестное для Руси событие: “Олегъ мечемъ крамолу коваше и стр°лы по земли с°яше”; “Тогда при Олз° Гориславичи с°яшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждь-божа внука”. Но одновременно это и деяния храбрых князей, умножающих свою славу и платящих обидчикам за оскорбления. Дед Игоря- славный и мужественный воин, наводящий страх на соперников. Звон его славы слышал великий князь Всеволод, а сын его, известный воинской доблестью Владимир Мономах, “по вся утра уши закладаше въ Чернигов°”. См.: Слово о полку Игореве. [Ироическая песнь о походе на половцов удельного князя Новагорода-Северского Игоря Святославича, писанная старинным русским языком в исходе XII столетия, с переложением на употребляемое ныне наречие. М., 1800]. Снимок с первого издания гр. А.И.Мусина-Пушкина / Под ред. А.Ф.Малиновского. С приложением статьи проф. М.Н.Сперанского и факсимиле рукописи А.Ф.Малиновского. М., 1920. С.15, 16-17. Далее “Слово о полку Игореве” цитируется по этому изданию. Воспоминание о славной победе над ханом Шаруканом может для автора “Слова...” быть связано не с Мономахом, а с Олегом Святославичем, также участвовавшем в походе 1107 года. См. об этом и о семантике образа Олега Святославича в “Слове...” подробнее: Ранчин А.М. Вертоград златословный: Древнерусская книжность в интерпретациях, разборах и комментариях. М.: Новое литературное обозрение, 2007. (Новое литературное обозрение. Научное приложение. Вып. 60.)

Мнение Малевинского, что “Гориславич”- это прозвание Олега в народе, никак не доказано.

[22][Мавродин В.В.] Очерки истории левобережной Украины (с древнейших времен до второй половины XIV века). СПб.: Наука, 2002. С.252. Здесь же- подробный анализ событий 1094 года и их трактовки в “Поучении” Владимира Мономаха.

[23]Там же. С.235.

[24][Горский А.А.] Указ. соч. С.14.

[25]Лаврентьевская летопись// ПСРЛ.Т.1. Стб. 248. Л. 81об.

[26]Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. Стб. 548. Л. 196.

[27]См. свидетельство Новгородской первой летописи: ПСРЛ.Т.3. С.45, 240; о разорении Киева сообщает и Лаврентьевская летопись: ПСРЛ.Т.1. Стб. 419.

[28]Мера бедствий, испытанных Киевом, может быть, несколько преувеличена летописцем (см.: Грушевский М.Указ. соч. С.264-265), но суть дела от этого не меняется.

[29][Карамзин Н.М.] Указ изд. Т.2-3. С.408. Привлек половцев и Рюриков неприятель Ярослав Черниговский.

[30]Стоит напомнить, что в 1107 году на половецкой княжне женил своего сына не только Олег Святославич. Его недавний соперник Владимир Мономах в это же время взял другую княжну-половчанку за своего сына Юрия Долгорукого.

[31][Чекин Л.С.] Безбожные сыны Измаиловы// Из истории русской культуры. Т.1 (Древняя Русь). М.: Языки русской культуры, 2000.

[32]Даже захват ими маленького Римова после поражения князя Игоря в 1185 году объясняется из ряда вон выходящим событием- падением части городской стены; притом Римов был не собственно городом, а скорее “укрепленным замком” (Тихомиров М.Н. Древнерусские города. СПб.: Наука, 2008. С.231). Значительные города (в том числе и Киев) половцы брали только в союзе с русскими князьями.

[33]Но, к сожалению, это предположение неоригинально. О том, что Игорев поход 1185 года был скорее попыткой набега, рейда в Степь, чем серьезным военным мероприятием с далекими целями (отвоевание Тмутороканя и т. п.), писали задолго до Малевинского; см., например: Рыбаков Б.А. “Слово о полку Игореве” и его современники. М.: Наука, 1971. С.278; Робинсон А.Н. Указ. соч. С.31; Бобров А.Г. Указ. соч. С.160-166; Горский А.А. Указ. соч. С.17. Горский так же, как и Малевинский, предполагает, что поход Игоря был изначально направлен не против Кончака; см. там же. С.19-20.

Утверждение же Малевинского, что Игорь начал поход в неурочное весеннее время, в распутицу, в то время как обычно походы предпринимались зимой или летом, неточно. Поход на половцев 1103 года, в котором участвовали Святополк Изяславич, Владимир Мономах и брат Олега “Гориславича” Давыд Святославич, был начат в марте, победа была одержана 4 апреля. К весне были приурочены походы этих же князей в 1110 и 1111 годах, в последнем победа была одержана 27 марта (Повесть временных лет / Подгот. текста, перевод статьи и коммент. Д.С.Лихачева; под ред. В.П.Адриановой-Перетц. СПб., 1996. С.118, 120, 123). В конце февраля- ранней весной 1184 года послал на половцев Игоря и других князей Святослав, причем развитию натиска уже тогда помешал разлив реки; см.: Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. Стб. 628-629. Л. 220об. Выбор же дня выступления в 1185 году для Игоря диктовался особыми соображениями: “Он избрал эту дату, видимо, потому, что она имела для него символическое значение (день памяти святого Георгия Победоносца, именины Игоря, христианское имя которого было Георгий) и, казалось бы, предвещала удачу” (Робинсон А.Н. Указ. соч. С.18-19, со ссылкой на Д.Стремоухова. Ср.: Горский А.А. Указ. соч. С.16). С.Сендерович даже интерпретировал “Слово о полку Игореве” как реализацию мифологем, связанных со св. Георгием Победоносцем: см.: Сендерович С.Я. Георгий Победоносец в русской культуре: Страницы истории. М.: Аграф, 2002. Впрочем, автору этих строк такое истолкование “Слова...” представляется во многом сомнительным. Справедливости ради надо отметить, что в Хлебниковском и в Ермолаевском списках Ипатьевской летописи названа другая дата начала похода- 13 апреля, однако абсолютное большинство ученых считают ее недостоверной. См. об этом подробнее: Бобров А.Г. Указ. соч. С.161.

[34]Помощь Лавра (Овлура) князю Игорю может объясняться тем, что половец был его крестником; см.: Успенский Ф. Овлур (Влур)- Лавр (Лавор). Еще раз о древнерусской двуименности и о человеке, спасшем князя Игоря из половецкого плена// Собрание сочинений: К шестидесятилетию Льва Иосифовича Соболева. М.: Время, 2006. Согласно повести из Ипатьевской летописи, князь по пути на Русь сначала ехал на коне, но потом “иде п°шь 11 денъ” (ПСРЛ.Т.2. Стб. 651, л. 227). Очевидно, лошадь была загнана, и потому пришлось идти пешком. Если бы Кончак подготовил отъезд Игоря, он дал бы князю сменных лошадей. Характерно, что Татищев, излагая свою версию об отъезде Игоря с четырьмя всадниками, заменяет летописное известие о пешем пути князя измышленным указанием о конном путешествии: “...Поехали через степь и ехали 11 дней до русского города” (Татищев В.Н. История Российская. Т.2. М.: АСТ, 2003. С.414, текст второй редакции).

[35][Шенк Ф.Б.] Александр Невский в русской культурной памяти: Святой, правитель, национальный герой (1263-2000) / Авториз. перевод с нем. Е.Земсковой и М.Лавринович. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С.18.

[36]Прежде всего необходимо упомянуть о концепции Х.Уайта; см.: Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / Перевод с англ. под ред. Е.Г.Трубиной и В.В.Харитонова. Екатеринбург: Изд. Уральск. ун-та, 2002.

[37][Бор Н.] Атомная физика и человеческое познание. М.: Знание, 1961. С.104. Примеч. А.Чудакова. - А.Р.

[38][Чудаков А.П.] Антиномии Льва Толстого// Чудаков А.П. Слово- вещь- мир: От Пушкина до Толстого: Очерки поэтики русских классиков. М.: Советский писатель, 1992. С.141-142.

[39][Поппер К.] Открытое общество и его враги. Т.2. Время лжепророков: Гегель, Маркс и другие оракулы / Перевод с англ. под общ. ред. В.Н.Садовского. М.: Феникс; Международный фонд “Культурная инициатива”, 1992. С.308-309. Конкретный пример- равная оправданность интерпретации истории Нового времени как “прогресса” и как “регресса”- только по разным критериям.

[40][Уайт Х.] Метаистория. С.8-9, 10 и др.

[41][Риккерт Г.] Науки о природе и науки о культуре / Перевод с нем.; ред. и предисл. А.Ф.Зотова; сост. А.П.Полякова, М.М.Беляева; подг. текста и примеч. Р.К.Медведева. М.: Республика, 1998. С.123.

[42]Там же.

[43][Блок М]. Указ. соч. С.79-80.

[44]Там же. С.110.

[45][Гаспаров М.Л.] Критика как самоцель// Новое литературное обозрение. №6. 1994. С.7.

[46][Гаспаров М.Л.] Указ. соч. С.9.

[47]Об исключительности этого события и об особенном внимании к нему летописцев, посвятивших поражению князя Игоря повести, значительно превышающие по объему все другие летописные рассказы о походах в Степь, см.: Горский А.А. Указ. соч. С.25-27.

[48]Такова гипотеза А.Шахматова и М.Приселкова; см.: Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV-XVI вв.// Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М.: Академический проект; Жуковский: Кучково поле, 2001. С.574; Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв.// Studiorum slavicorum monumenta. T. 11 / Подг. к печати В.Г.Вовиной. СПб., 1996. С.88.

[49]См. об этом историческом эпизоде: Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь / Подгот. текста, статьи и примеч. М.Б.Свердлова. М.: Наука, 1993.С.79-81. По мнению историка, образцом для Всеволода Ольговича была попытка Мономаха закрепить Киев за своим потомством. См. также: Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI- первой трети XIII вв. СПб.: Академический проект, 2003. С.511-512.

[50]Грушевский полагал даже, что именно в Черниговщине действительно сложилась система “лествичного восхождения”, которая в целом в Древней Руси была не более чем условной схемой; см.: Грушевський М.С. Iсторiя Українi- Руси. Т.2. Київ: Наукова думка, 1992. (Репринтн. воспр. изд.: Львiв, 1905.) С. 325-327. Однако практика наследования столов в Черниговской земле не подчинялась условной системе “лествичного восхождения”; эта система- “схема княжого происхождения, отчасти обобщившая факты жизни, подгоняя их под такую систематичность, какой они никогда не достигали, отчасти, по-видимому, осмыслившая их с точки зрения позднейшей мысли, воспитанной в практике местнических счетов” (ПресняковА.Е. Указ. соч. С.109).

[51]Еще Карамзин резонно заметил: “Вероятно, что Рюрик уступил Святославу Киев единственно по его смерть, и что Всеволод утвердил сей договор, известный Князьям” (Карамзин Н.М. Указ. изд. Т.2-3. С.404).

[52]См. об этом: Грушевский М.С. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. С.254-255. Согласно сообщению Лаврентьевской летописи, именно Всеволод возвел Рюрика на киевский трон (ПСРЛ.Т.1. Стб. 412). Позднейшее требование к Ольговичам отречься от прав на Киев (Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. Стб. 462), приведшее к междоусобице, было выдвинуто тоже по настоянию Всеволода; см.: Грушевский М.С. Указ. соч. С.258-259.

[53]Эта формула используется в летописи XII века при упоминании о восшествии князей на престол, в том числе и на киевский; ср.: “Князь же Романъ вниде вь Кыевъ и с°де на стол° отьца своего и д°да”; Рюрик “въеха в Киевъ <...> и с°д° на стол° д°да своего, отьца своего” (Ипатьевская летопись под 6682 и 6688 годами// ПСРЛ.Т.2. Стб. 568. Л. 202).

[54]“Того же л°та приеха Андр°и к Ростиславичем, река тако: “Нарекли мя есте соб° отцемь, а хочю вы добра”...”; Игорь Святославич обращается к Святославу Всеволодовичу “отьче”; Святослав Киевский заявляет “братьи”, в том числе и Игорю Святославичу: “нын° я вамъ во отьця м°сто остался”; Святослав Всеволодович, киевский князь, даже потерпев поражение от Всеволода Большое Гнездо, обращается к нему как к низшему в иерархии: “брате и сыну”; Владимир Ярославич Галицкий, признавая над собой верховную власть Всеволода Большое Гнездо, называет суздальского князя “отьче господине” (Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. Стб. 567. Л. 201об., стб. 616. Стб. 618. Л. 216об. Стб. 619. Л. 217об.). Отцом и господином именует Всеволода Большое Гнездо Роман Волынский в тексте Лаврентьевской летописи: ПСРЛ.Т.1. Стб. 419. О терминологии междукняжеских отношений см., например: Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб.: Наука, 2005. С.121 (здесь же другие примеры из Ипатьевской летописи).

[55][Рыбаков Б.А.] Киевская Русь и русские книяжества XII-XIIIвв. Изд. 2-е. С.486.

[56][Рыбаков Б.А.] Указ. соч. С.506. Совершенно так же понимает упреки в адрес Ростиславичей, например, Творогов; см.: ТвороговО.В. Древняя Русь: События и люди. СПб.: Наука, 1994. С.35.

[57]Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. Стб. 628. Л. 220об.

[58]Там же. Стб. 631. Л. 221.

[59]Там же. Стб. 633. Л. 221об.

[60]Там же. Стб. 637. Л. 223.

[61]См. об этом, например: Прийма Ф.Я. Поэма об Игоревом походе в творчестве Н.В.Гоголя// Прийма Ф.Я. “Слово о полку Игореве” в русском историко-литературном процессе первой трети XIX века. Л.: Наука, 1980.

[62]Повесть временных лет. С.33-34.

Существуе также мнение, что мотив застилания “грязивыхъ м°стъ” в “Слове...” восходит к образности свадебной поэзии (“мощение мостов”); см.: Mann R. Lances Sing. Columbus: Slavica Publishers, 1989. P. 66-67; Манн Р.“Песнь о полку Игореве”: Новые открытия. М.: Языки славянской культуры, 2009. С.15-16. Это толкование очень спорное, но и оно предпочтительнее интерпретации Малевинского.

[63]Впрочем, в историографии как старой, так и современной Тмуторокань иногда признается реальной целью похода; см., например: Иловайский Д.И. Становление Руси. М.: Астрель; АСТ; Транзиткнига, 2005. С.254; Литаврин Г.Г. Русь и Византия в XII в.// Литаврин Г.Г. Византия и славяне (сборник статей). СПб.: Алетейя, 1999. С.505.

[64]Строго говоря, неизвестно, получил ли князь еще раны, не названные летописцем.

[65]См. об этом прежде всего: Соколова Л.В. Мотив живой и мертвой воды в “Слове о полку Игореве”// ТОДРЛ.Т.48. СПб.: Дмитрий Буланин, 1993.

[66]Ср.: Гаспаров Б.М. Поэтика “Слова о полку Игореве”. М.: Аграф, 2000. С.298-324.

[67]Это погребение Изяслава Ярославича сыном Святополком, а не Ярополком, и в Софии Киевской, а не в Десятинной церкви, “инверсия” в описании последовательности действий Всеслава Полоцкого против Новгорода и против Ярославичей. Были многочисленные попытки объяснить эти “странности”, но положение вещей от этого не меняется: в “Слове...” невозможно видеть “документ”, “зеркало” истории.

[68]См.: Котляр Н.Ф. Даниил, князь Галицкий: Документальное повествование. СПб.: Алетейя; Киев: Птах, 2008. С.28. Ср.: КотлярН.Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX-XIII вв. Киев: Наукова думка, 1985. С.98 и др. Мнение, что Подунавье политически зависело от Ярослава Осмомысла, фактически во многом основывается именно на свидетельстве “Слова о полку Игореве”. См.: Насонов А.Н. “Русская земля” и образование территории Древнерусского государства: Историко-географическое исследование. Монголы и Русь: История татарской политики на Руси. СПб.: Наука, 2002. С.128.

[69][Горский А.А.] Проблема даты создания “Слова о полку Игореве”// Исследования “Слова о полку Игореве” / Под ред. Д.С.Лихачева. Л.: Наука, 1988; при определении даты возвращения Владимира с семьей Горский учитывает разыскания Н.Бережкова. См.: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М.: Наука, 1963. С.203. Попытки датировать “Слово...” более поздним временем, на мой взгляд, несостоятельны, но это отдельная тема. Широко распространенное мнение о написании “поэмы” в два приема (ядро текста в 1185 году, дополнения спустя пару лет) не объясняет, почему книжник не устранил возникший анахронизм.

[70]См. об этом: Робинсон А.Н. “Слово о полку Игореве” в литературном процессе Средневековья XI-XIII вв.: Очерки литературно-исторической типологии. М.: Наука, 1980; Робинсон А.Н. Автор “Слова о полку Игореве” и его эпоха// “Слово о полку Игореве”: 800 лет. М.: Советский писатель, 1986. С.176.

[71]О семантике Каялы как реки скорби, горя, осуждения, смерти, покаяния см. прежде всего: Дмитриев Л.А. Глагол “каяти” в “Слове о полку Игореве”// ТОДРЛ.Т.9. Л.: АН СССР, 1953 (впервые это мнение было высказано Н.Грамматиным в 1823 году). Р.Якобсон, исходя из чтения, содержащегося в “Задонщине”, посчитал, что в описании битвы 1078 года лексема “Каяла” появилась вследствие ошибки переписчика вместо исходной “ковыла” (Якобсон Р.О. Изучение “Слова о полку Игореве” в Соединенных Штатах Америки// ТОДРЛ.Т.14. Л.: АН СССР, 1958. С.106). Это предположение спорно, но, главное, не отменяет символических коннотаций имени “Каяла” в “Слове...”.

[72]Ограничусь упоминанием лишь нескольких работ: Клейн Й. 1) Донец и Стикс (Пограничная река между светом и тьмою в “Слове о полку Игореве”)// Культурное наследие Древней Руси: Истоки. Становление. Традиции. М.: Наука, 1976. 2) “Слово о полку Игореве” и апокалиптическая литература (К постановке вопроса о топике древнерусской литературы) ТОДРЛ.Т.31. Л.: Наука, 1976; Демкова Н.С. Проблемы изучения “Слова о полку Игореве”// ДемковаН.С. Средневековая русская литература: Поэтика, интерпретация, источники: Сб. статей. СПб.: СПбГУ, 1997; Николаева Т.М. “Слово о полку Игореве”: Поэтика и лингвистика текста. “Слово о полку Игореве” и пушкинские тексты. М.: Индрик, 1997; Гаспаров Б.М. Указ. соч. Несомненная плодотворность такого подхода, конечно, еще не означает бесспорности конкретных интерпретаций.

[73]Малевинский не поясняет, как это признание эстетических достоинств древнерусской “повести” сочетается с неоднократными упреками в адрес ее создателя (“разбросанные” ретроспективные отступления, неумело включенный в текст диалог Гзака с Кончаком), которыми испещрена статья.

[74][Пушкин]. Полн. собр. соч. в 16 тт. Т.12. М.-Л.: АН СССР, 1949. С.48.

[75][Федотов Г.П.] Русская религиозность. Часть I. Христианство Киевской Руси X-XIII вв.// Федотов Г.П. Собр. соч. в 12 тт. Т.10. М.: Мартис, 2001. С.282.

[76]Наиболее обоснованно эту идею изложил Е.Аничков; см.: Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М.: Индрик, 2003. (Репринтн. воспр. изд.: СПб., 1914.) Однако представление о языческих богах как об обожествленных “культурных героях” и предках представлено в древнерусской книжности всего лишь в трех относительно маргинальных памятниках, связанных с византийской традицией. Именование ветров “Стрибожи внуци” не укладывается в эту трактовку, а истолкование Аничковым Хорса как nomen gentis для степняков не более чем догадка. Так как на Руси в эпоху “Слова о полку Игореве” почитание предков было еще живым собственно языческим культом, приравнивание к ним старых богов едва ли могло быть приемлемо для книжника-христианина, каковым автор “Слова...”, очевидно, является.

[77][Истрин В.М.] Очерк истории русской литературы домосковского периода (XI-XIII вв.). М.: Академия, 2003. С.242.

[78]Там же.

[79]Эта точка зрения принадлежит, в частности, писателю и историку А.Никитину; см.: Никитин А.Л. “Слово о полку Игореве”. Тексты. События. Люди: Исследования и статьи. М.: Интерграф Сервис, 1998. С. 102-104, 113-114, 333-335.

[80]Мнение о “Слове...” как о “политическом памфлете” против князя Игоря принадлежит Рыбакову и последовательно проведено в его работах; оно получило довольно широкое распространение. См. об этом: Демкова Н.С. Указ. соч. С.59. Противоположная точка зрения тоже представлена не единично; одна из наиболее ярких и емких ее формулировок принадлежит В.Ржиге: “...“Слово” представляет собою единый цельный художественный организм, проникнутый единой интенцией. Это- песня во славу Игоря и его сподвижников” (Ржига В. “Слово о полку Игореве” как поэтический памятник Киевской феодальной Руси XII века// Слово о полку Игореве / Ред. древнерусского текста и пер. С.Шамбинаго и В.Ржиги. Переводы С.Шервинского и Г.Шторма. Статьи и коммент. В.Ржиги и С.Шамбинаго. Ред. и вступ. статья В.Невского. М.-Л.: Academia, 1934. С.162.

[81]В “Слове...” “под пером талантливого автора <...> бесславный провал заурядного набега южнорусского князька на половецкие кочевья превратился в подвиг защиты родной земли” (Никитин А.Л. Испытание “Словом...”// Новый мир. 1984. №7. С.295). Но в противоположность Малевинскому Никитин объясняет создание “поэмы” не обслуживанием интересов князя Игоря, а “высокими патриотическими целями”. Это, по-моему, объяснение тоже анахронистическое (по крайней мере, по формулировке) и несущее на себе печать времени, но все же более адекватное тексту.

[82][Потебня А.А.] “Слово о полку Игореве”: Текст и примечания. Изд. 2-е, с дополнением из черновых рукописей “О Задонщине”. Объяснение малорусской песни XVI века. Харьков, 1914. С.77.

[83][Еремин И.П.] “Слово о полку Игореве” как памятник политического красноречия Киевской Руси// Еремин И.П. Лекции и статьи по истории древней русской литературы. Л.: Изд. ЛГУ, 1987. С.276.

[84][Гаспаров Б.М.] Указ. соч. С.5.

[85]Я намеренно ставлю слово “жанр” в кавычки, поскольку применимость этой категории к древнерусской словесности вызывает серьезные сомнения; такова точка зрения многих известных медиевистов (Г.Ленхофф, А.Марти, В.М.Живова и др.).

[86]Даже наиболее интересный и обстоятельный опыт в этом роде (Пиккио Р. “Слово о полку Игореве” как памятник религиозной литературы Древней Руси// Пиккио Р. Slavia Orthodoxa: Литература и язык. М.: Знак, 2003) вызывает вопросы и возражения. См.: Соколова Л.В. Политическое и дидактическое осмысление событий в летописях и в “Слове о полку Игореве”// ТОДРЛ.Т.57. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006; Ранчин А.М. Указ. соч. С.417-423.

[87]Для устной эпической поэзии характерно, как продемонстрировали американские фольклористы М.Пэрри и А.Б.Лорд, сложение стихов и полустиший посредством так называемых формул- групп слов, регулярно встречающихся в одних и тех же метрических условиях и служащих для выражения того или иного основного смысла. Эти формулы являются инструментом передачи песни от певца к певцу: текст не запоминается дословно, а вновь и вновь строится из этих “кирпичиков”- формул. “Сказитель снова и снова строит и перестраивает одни и те же выражения, каждый раз, как в них возникает необходимость. Формулы в устно-повествовательном стиле не сводятся к сравнительно немногочисленным эпическим “ярлычкам”- на самом деле ими насыщен весь эпос. В песне нет ничего, что не было бы формульным” (Лорд А.Б. Сказитель / Перевод с англ. и коммент. Ю.А.Клейнера и Г.А.Левинтона; послесл. Б.Н.Путилова; статьи А.И.Зайцева, Ю.А.Клейнера. М.: Наука, 1994. С.61). “Формульность” встречается отнюдь не только в устном эпосе, она есть и в произведениях письменного эпоса, основанных на фольклорной традиции, но в эпическом фольклоре она неизбежна. Между тем в “Слове...” есть лишь отдельные (весьма немногочисленные) повторяющиеся выражения, но эпических формул в собственном смысле нет.

[88]Давно отмеченные книжные элементы в тексте “Слова...” также препятствуют тому, чтобы считать его записью устного произведения.

[89]“Слово о полку Игореве” обнаруживает несколько разительных перекличек с повестью об Игоревом походе 1185 года из Ипатьевской летописи. По одной из версий, эти совпадения объясняются воздействием общего источника- гипотетической эпической поэмы; таково, например, мнение Лихачева: Лихачев Д.С. Исторические и политические представления автора “Слова о полку Игореве”// Лихачев Д.С. “Слово о полку Игореве” и культура его времени. Л.: Художественная литература, 1978.

[90][Голубинский Е.] История Русской церкви. Т.1. Первая половина тома. М., 1901. С.863, 864.

[91]См., например: Слово о полку Игореве / Под ред. В.П.Адриановой-Перетц (Серия “Литературные памятники”). М.-Л.: АН СССР, 1950.

[92]Хрестоматийный пример- широкая распространенность замечательного в художественном отношении Сказания о Борисе и Глебе (в новейшем научном издании учтено 226 списков) и относительно скромная- Несторова Чтения об этих святых (в этом же издании учтено 26 списков). См.: Revelli G. Monumenti letterari su Boris e Gleb. Литературные памятники о Борисе и Глебе. Genova: la Querzia Edizioni, 1993. Однако любовь древнерусских книжников к Сказанию объясняется блестящим оформлением агиографической, церковной темы, виртуозно реализованной установкой на умиление подвигом страстотерпцев, а не “чистой” художественностью.

[93][Буланин Д.М.] Древняя Русь// История русской переводной художественной литературы: Древняя Русь. XVIII век. Т.1. Проза / Отв. ред. Ю.Д.Левин. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С.17-18.

[94][Аверинцев С.С.] Греческая “литература” и ближневосточная “словесность” (противостояние двух творческих принципов)// Аверинцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М.: Языки русской культуры, 1996.

[95]Наиболее последовательно взгляд на летопись как на “политический документ”, проводящий линию, выгодную заказчику- местной власти, принадлежит М.Приселкову; см.: Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв. С.35, 37 (здесь же примеры). И.Еремин оспаривает это мнение, считая представление о летописце как исполнителе заказов власти абсолютизацией реальных фактов; по его мнению, ближе к истине пушкинский взгляд на фигуру летописца, выраженный в образе Пимена. См.: Еремин И.П. Указ. соч. С.276, 39, 40.

[96][Снорри Стурлусон.] Круг Земной / Перевод М.И.Стеблин-Каменского. Изд. подг. А.Я. Гуревич, Ю.К.Кузьменко, О.А.Смирницкая, М.И.Стеблин-Каменский. М., 1995. С.9-10. (Репринт. воспр. текста изд. 1980.)

Версия для печати