БЕНДЕР ИГРАЕТ В ШАХМАТЫ

К истокам шахматной темы в “Двенадцати стульях”

Идея глобального обогащения путем обустройства всесветного шахматного гешефта носилась в наэлектризованном европейском воздухе 1920-х годов. Так, некий бывший офицер бывшей австро-венгерской армии, а ныне журналист и “гражданин мира” писал в статье “Шахматная валюта” (подзаголовок статьи- “Финансово-технический ретроспективный взгляд на девальвированный 1920 год”):

“Зыбь шахматной конъюнктуры в настоящее время все усиливается. В то время как Лига Наций выпускает декларации, шахматные ценности становятся все более интернациональными: вопреки всяким теориям Эйнштейна, какая-нибудь жертва ладьи f6 возбуждает радостное биение сердец одновременно в Христиании (Осло.- А.Р.) и в Гонолулу, а путешествующие маэстро- эти современные трубадуры- желанные гости во всех странах.

Как фантастическая фильма, вас может поразить следующее известие: в Кубе- той сказочной стране, где, по нашим понятиям, каждый десятый гражданин- генерал, владелец плантации или миллионер (как в Рио-де-Жанейро, все они, поголовно, в белых штанах.- А.Р.), уже в течение половины столетия шахматное искусство- нечто вроде государственного культа <...> Для того только, чтобы осуществить матч между Капабланкой и тогдашним чемпионом мира Эммануилом Ласкером (Берлин), кубинцы собрали огромную сумму в 20.000 долларов- в переводе на германскую валюту полтора миллиона марок,- после чего вопрос об этом сенсационном матче мог быть согласован. (Встреча прошла весной 1921 года.- А.Р.) Если бы Германия обладала только несколькими Ласкерами <...> то ее валюта могла бы быстро и надежно поправиться”.

Вот что, там же, говорится о шахматном турнире (“конгрессе”) 1920 года в шведском Гетеборге:

“Этот конгресс поглотил на призы, гонорары за партии, проездные расходы по содержанию и т.п. сумму почти в полтора миллиона марок (1.000.000 шведских крон), в то время как прежде на 5.000 марок можно было устроить великолепный турнир. Эта огромная сумма была внесена поровну двумя известными шведскими шахматными меценатами- Рудольфом Герцог и Людвигом Кольин. Вот хороший пример для наших воинственных государств, которым я мог бы здесь указать надежный способ увенчать себя неувядающими лаврами:

“В вашей власти заставить цвести чудесные цветы в садах шахматного знания и этим обеспечить себе благодарность многих поколений.

Вступайте толпами и для собственного наслаждения в черно-белый храм богини Каиссы и <...>

Изучайте, наслаждайтесь и чтите шахматы!””.

Вытащить Германию из финансовой пропасти и заставить всю Еропу раскошелиться на “сады шахматного знания”- это вам не дворец в Васюках (в Нью-Москве) построить! Хотя... нетрудно заметить, что огромные деньги, которыми оперирует автор статьи, сделаны из воздуха: бумажки со множеством нулей, печатаемые день и ночь в государственных типографиях послевоенной разоренной Германии, “незаметно” приравнены к серебру полноценных рейхсмарок кайзеровской чеканки.

В советской России, делающей первые шаги на пути к тому, чтобы стать шахматной супердержавой, авантюрный шахматно-финансовый проект стал известен благодаря книжечке “У древа шахматного познания” (М., 1926). Сюда, вместе с другими текстами того же автора, переведенными с немецкого, вошла и процитированная нами статья. Назовем его имя: змием-искусителем выступил Савелий Григорьевич Тартаковер (1887-1956).

Уроженец Ростова-на-Дону, он получил степень доктора права в Венском университете, в России потерял родителей во время еврейского погрома, скитался по Европе, жил литературными заработками и на рубеже 1910-1920-х годов входил (в числе замыкающих ряд) в первую десятку сильнейших шахматистов мира. Вместе с Рихардом Рети, Рудольфом Шпильманом и Ароном Нимцовичем он возглавил школу шахматного неоромантизма- или “гипермодернизма”. Гипермодернисты остались в истории шахмат как радикальные обновители догматического, якобы научного, стиля игры, господствовавшего в начале ХХ века.

В литературном активе Тартаковера- поэтический сборник “Светлое уныние. Антология лунных поэтов” (Париж, 1928). Это “многоходовая”, сродни шахматному этюду, мистификация. Самые простодушные из читателей вольны были остаться в убеждении, что некто С.Ревокатрат (чье имя в качестве составителя сборника значится на обложке) действительно отыскал где-то “лунные”, похожие то ли на персидские газели, то ли на японские танки, стихи авторов со странными именами- Ф.Рел(л)иш, Н.Логог, К.Кепач и др. Более искушенные читатели, поняв, в какую игру с ними играют, полагали, что перед ними вольные переводы. Еще более искушенные- начинали гадать, какое отношение имеет, скажем, к Байрону (подпись- Д.Нориаб) следующее стихотворение:

Путник

думает, что движется,

но на самом деле -

чем чаще ступает нога,

чем ярче любуется глаз,

тем упорнее молчит сердце.

Я же, стоя на месте,

предпринимаю дальние путешествия

в страну мечты,

в страну познания,

в страну памяти...

Тартаковер переводил также немецких и австрийских поэтов- языком русских поэтов досимволистской поры (“Антология современной немецкой поэзии”, Берлин: Мысль, 1922); Иван Гол, Рильке и десятки других в его переводе напоминают Ратгауза или Голенищева-Кутузова. Возможно, что и здесь не обошлось без мистификаций...

Главное дело жизни Савелия Тартаковера- книга “Ультрасовременная шахматная партия” (перевод с немецкого печатался в СССР с 1924 по 1926 год). “Шахматная Илиада”, как ее называли, увидела свет в четырех выпусках. Основной “информационный массив” этого объемистого труда составляет анализ партий, сыгранных ведущими мастерами в недавние годы (с пространными расчетами вариантов, по которым могла бы развиваться партия после того или иного хода, с отсылками в подстрочных примечаниях к другим партиям, развивавшимся сходным образом, но пошедшим после анализируемого хода по иному пути и т.д.). Оставляя все это в стороне, мы хотим обратить внимание читателей, далеких от шахмат, на фрагменты романтического и лирико-философского характера, которые наложили ни с чем не сравнимый отпечаток на эту книгу.

Экзальтацией поражает уже самое начало:

““Что такое шахматы?”- Может быть, ничто... Пустая забава...

“Чем они должны быть?”- Всем, ибо они искусство борьбы претворяют в победоносную борьбу искусства <...>

Шахматная игра современной жизни- мы говорим не только об общественной жизни, но и об искусстве и знании- не только горда своим тысячелетним опытом, но она стремится неопровержимо реальным образом разгадать тайну грядущих тысячелетий. Не напрасно живем мы в век теории относительности, холодной мощью науки потрясающей божественное всемогущество; в век коммунизма, отвергающего многие “завоевания культуры”, в век экспрессионизма, который на всех поприщах искусства- в музыке, в живописи, в поэзии- эгоцентрически противопоставляет себя мирозданию.

Какие формы приобретает эта лавина духовного переворота в шахматной жизни? Сейчас <...> стало ясно, что выросло новое поколение мятежных шахматных умов. Рети и Брейер, Алехин и Боголюбов: вот маэстро, соединяющие честолюбие борцов с пламенностью пророков и революционизировавшие тысячелетнюю шахматную мысль!”^[1]

При разборе той или иной партии анализом ходов дело не ограничивается. На доске постоянно происходят трагедии; обреченные позиции кровоточат. Доска- опасное место, где практикуется испанская пытка, совершаются самоубийства и царит итальянская поножовщина. Здесь идут пехотные прорывы, бои ручными гранатами и аэропланные обстрелы. “Враг дрогнул <...> еще одна последняя бомба, сброшенная летчиком в ставку главнокомандующего, и разбитая армия белых должна капитулировать” (с. 161).

Нередки здесь такие пассажи, как: “Подобно Освальду в ибсеновских “Привидениях”, чахнувший от недостатка воодушевления шахматный мир воспрянул и крикнул:- “Солнце!”” (с. 386). Или: “Едва только шахматист уверил себя, что настиг неуловимую лань шахматной истины и что победа близка, вдруг внезапно где-нибудь разражается гроза: молнии рушат преграды, гремит гром, зло торжествует” (с. 631).

Все это просилось в пародию- и попало в пародию.

Великий комбинатор слышал “что-то такое” о “садах шахматного знания”, на которые должна скинуться вся Европа, и о гипермодернистах, “с пламенностью пророков революционизировавших тысячелетнюю шахматную мысль”. То, что еще не было доведено до абсурда, Бендер довел до абсурда. Во всеоружии “знаний”, пополнивших его список четырехсот сравнительно честных способов отъема денег, он читает лекцию, полную скрытых и явных цитат из Тартаковера.

“Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея? Дебют, товарищи,- это “Quasi una fantasia”. А что такое, товарищи, значит идея? Идея, товарищи,- это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму”.

Для сравнения:

Раздел “Неправильный ход” в “Ультрасовременной шахматной партии” носит подзаголовок “Quasi una fantasia”.

И не следующим ли тавтологическим афоризмом вдохновлялся Остап, рассуждая об “идее” как “человеческой мысли”:

“Правильный ход может быть квалифицирован как таковой только в том случае, если он был звеном в глубоко продуманной и точнейшим образом проведенной системе или даже в целой безукоризненно проведенной партии” (с. 632).

Грезы провинциальных любителей шахмат, перед которыми “гроссмейстер” О.Бендер распахнул ослепительные перспективы,- из того же источника. Ильф и Петров не оставили без внимания словосочетание шахматные миряне (то есть те, кто не принадлежит к фанатическим поклонникам древней игры), часто попадающееся в текстах Тартаковера: “васюкинцы” это, несомненно, шахматные монахи. Аскеты, чистые духом неофиты и прозелиты, объединенные гроссмейстером (читай: главой рыцарского ордена или масонской ложи) в “Клуб четырех коней”, они- на один вечер- обретают черты рыцарей-монахов.

В фантастических видениях проходят перед ними шахматные гиганты, удостоившие своим посещением “Международный васюкинский турнир 1927 года”, и тут нам вновь не обойтись без сравнений:

Тартаковер: “Капабланка, блестящий светский человек, неутомимый путешественник, повсеместный покоритель сердец...” (с. 589).

Ильф и Петров: “Из фешенебельной гостиницы “Проходная пешка” вышел чемпион мира Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера. Его окружали дамы”.

Тартаковер: “Ласкер, мировой ум, желанный повсюду гость, пытливый исследователь...” (с. 589).

Ильф и Петров: “- Это он!- закричал одноглазый.- Ура! Ура! Ура! Я узнаю великого философа-шахматиста! Только он один во всем мире носит такие зеленые носочки <...>

Ласкеру проворно подставили мраморную лестницу...”.

Страницы “Ультрасовременной шахматной партии” пестрят такими разноплеменными экзотическими персонажами, как индийские брамины, почетные граждане Сицилии (к последним Тартаковер относит и самого себя- в качестве приверженца сицилианской защиты) или съемщики “кубинской научной фильмы”.

Соответственно, в Васюках:

“...По фуникулерам подымались в город мордатые иностранцы, шахматные леди, австралийские поклонники индийской защиты, индусы в белых тюрбанах, приверженцы испанской партии, немцы, французы, новозеландцы, жители бассейна реки Амазонки...”.

Несколько раз, поражая воображение слушателей, Остап, в одном ряду с Капабланкой и другими будущими участниками турнира, упоминает “доктора Григорьева”. Но обеспечить приезд- прилет Григорьева в поволжские Васюки (окажись таковые на карте) можно было бы и не задействуя мощные связи “гроссмейстера”. Николай Дмитриевич Григорьев (1895-1938), которому революция помешала завершить университетский курс, был широко известен своими многочисленными поездками из конца в конец СССР с популяризаторскими лекциями и сеансами одновременной игры.

Что же касается сеанса одновременной игры самого Бендера, то:

“По рядам любителей пролетело:

-Гроссмейстер сыграл е2- е4.

Остап не баловал своих противников разнообразием дебютов. На остальных двадцати девяти досках он проделал ту же операцию: перетащил королевскую пешку с е2 на е4”.

Гротеск ситуации здесь в том, что отказ от хода королевской пешки е2- е4 как традиционно открывающего партию был “фирменным знаком” гипермодернизма. Об отказе от шаблонных ходов как раз и писал Тартаковер в разделе “Неправильный ход” с подзаголовком “Quasi una fantasia”. (В стилистике пафосных речей “гроссмейстера” был бы выдержан, допустим, агрессивный ход конем на f3- так называемый дебют Рети, индийская защита для белых, ошеломляющая новинка 1920-х годов.) Впрочем, какой же спрос с человека, который по ходу лекции рассказывает поучительные истории “из практики наших уважаемых гипермодернистов Капабланки, Ласкера и доктора Григорьева”, ведь ни один из них не принадлежал к неоромантикам...

Содержательную сторону партий Остапа, опираясь на тонемногое, что дает здесь роман, проанализировал А.Гербстман, известный составитель шахматных задач- шахматный композитор,- в книге “Падение черного короля” (Алма-Ата: Казахское гос. издательство художественной литературы, 1958). Это сборник шахматных курьезов (в духе “...и Ленский пешкою ладью берет в рассеяньи свою”). В главе “Краткая справка к междупланетному шахматному конгрессу” (с. 96-101) здесь приводятся диаграммы, представляющие три эндшпиля, безотрадные и безнадежные для разгромленных белых.

Однако пятьдесят рублей, ради которых все затевалось, уже в кармане великого комбинатора, и... мы в последний раз цитируем Тартаковера:

“Его знаменитая испанская партия против Капабланки <...> лишь с виду носила характер эндшпиля, так как в действительности Ласкер вложил в нее всю стремительность рукопашной борьбы” (с. 58).

Вся стремительность рукопашной борьбы понадобилась Остапу, когда до финальной тридцатой катастрофы в сплошной чреде проигранных партий остался лишь один ход. “Не теряя драгоценного времени, Остап швырнул шахматной доской в лампу и, ударяя в наступившей темноте по чьим-то челюстям и лбам, выбежал на улицу”.

Что, кроме пятидесяти рублей, которые позволили концессионерам связать концы с концами в Чебоксарах, осталось в сухом остатке по завершении “васюкинской” шахматной эпопеи?

Подобно флоберовским простакам Бувару и Пекюше, поставившим под сомнение незыблемые истины истории, спиритизма, философии, гидротерапии, литературы, анатомии, сельского хозяйства- всего, за что бы ни бралась эта парочка, обаятельный жулик Остап в погоне за сокровищами мадам Петуховой совершает “переоценку ценностей”. Вегетарианство толстовского пошиба, монархизм, левое искусство, правое искусство, институт брака, гламур а-ля дочь миллионера Вандербильда, религия, изобретательство (список можно еще долго продолжать)- вместе с мифологемой “нового человека”, рожденного революцией,- также поставлены под сомнение.

В этом ряду оказываются и шахматы как философия жизни.

Турнир в Васюках, думается нам, имел и литературные последствия.

Владимир Набоков, крайне скупой на похвалы, отзывался об Ильфе и Петрове как о талантливых людях и высоко ценил их романы (недаром Гумберт Гумберт проходит по страницам “Лолиты” с неизменным бендеровским присловьем: “Господа присяжные”). Нет сомнения, что ему, глубокому знатоку шахмат, был очевиден объект, спародированный в главе “Междупланетный шахматный конгресс” из “Двенадцати стульев”. Поэтика комментариев к задачам, шахматным сказкам в сборнике “Poems and problems” Набокова- “не без Тартаковера”. Выход в свет “Антологии лунных поэтов” Тартаковера удостоился иронической рецензии Набокова^[2].

Шахматная карьера Остапа Бендера, осаждаемого тридцатью разъяренными любителями, завершилась пробегом в лунной ночи. Похоже, его бывший соотечественник, самый любимый Набоковым из всех своих персонажей, воспринял поданный пример как руководство к действию. Мы имеем в виду прыжок в окно, в темную ночь, завершивший шахматную карьеру Александра Ивановича Лужина, осаждаемого двадцатью раздраженными людьми. В их числе и шахматный гений, Турати: призрак Капабланки, завершив фантомное существование в XXXIV главе “Двенадцати стульев”, устремляется к выламываемой двери, на последнюю страницу “Защиты Лужина”.

А.РОМАНОВСКИЙ

 

 

 

С Н О С К И

[1]Цит. по: Тартаковер Савелий. Ультрасовременная шахматная партия. М.: Олимпия. Пресс, 2005. С.3, 4; далее будут указываться страницы этого издания.

[2]См.: Набоков В. Собрание сочинений русского периода. Т.2. СПб.: Симпозиум, 2000. С.660-661.