Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 2

Пиар по-древнерусски

Об идеологии и прагматике «Слова о полку Игореве»

Полемика

“Слово о полку Игореве”

Споры вокруг “Слова о полку Игореве” продолжаются едва ли не со времени опубликования памятника древнерусской литературы. Они затрагивали разные аспекты существования “Слова”- от его подлинности до его значимости.

Вопросом о значимости “Слова о полку Игореве”, о его значении и влиянии на русскую литературу задался кубанский ученый С.Малевинский, высказавший в своей статье немало сомнительных и спорных идей. Ответить ему редакция попросила исследователя древнерусской литературы А.Ранчина и специалиста по истории европейского эпоса И.Ершову.

Сергей МАЛЕВИНСКИЙ

ПИАР ПО-ДРЕВНЕРУССКИ

Об идеологии и прагматике “Слова о полку Игореве”

Несмотря на более чем двухсотлетнюю историю самого пристального научного изучения “Слова о полку Игореве”, памятник этот продолжает оставаться в числе наиболее загадочных и проблематичных произведений отечественной литературы. И хотя вопрос о подлинности данного текста в наше время никем из серьезных ученых уже не ставится, в нем все еще остается множество не поддающихся переводу “темных мест”, а самое главное- не находящих разумного объяснения фактологических неточностей и смысловых несуразиц. Причем если первые постоянно находятся в поле зрения исследователей и переводчиков, то последние чаще всего игнорируются и замалчиваются даже в самых дотошных изысканиях. Создается такое впечатление, что большинство пишущих о “Слове” сознательно стараются избегать “скользких” вопросов, могущих бросить тень на общепризнанный литературный шедевр, опасаются чем-то замутить чистый и ясный идеологический облик памятника. С другой стороны, эта исследовательская робость может быть объяснена и недостаточным знакомством ученых-литературоведов с теми историческими событиями и политическими раскладами, которые имели место на Руси до и во время написания “Слова”, слабым знанием отечественной историографии второй половины XII века.

Справедливости ради следует сказать, что этот период никогда не вызывал особого интереса у российских историков и довольно поверхностно отражен в научной, научно-популярной и учебной литературе. Общее восприятие его как некоего “смутного” времени феодальной раздробленности и княжеских междоусобиц отнюдь не способствовало появлению у кого-либо желания глубоко вникать в анализ сложных политических хитросплетений и военных акций той эпохи. Тем более что исторических фигур, равных по масштабу Владимиру Святому, Ярославу Мудрому или Александру Невскому, это время не выдвинуло. И все же, если мы считаем “Слово о полку Игореве” одним из самых выдающихся феноменов отечественной культуры, мы не вправе пренебрегать детальным изучением отраженных в этом произведении событий, равно как и объективным анализом реальных взаимоотношений, поступков и намерений его героев. Этот объективно-исторический аспект исследования всегда был наименее разработанным направлением научного изучения “Слова”, хотя совершенно очевидно, что без учета действительных исторических реалий того времени мы никогда не сможем верно судить об истинных причинах создания данного произведения, о подлинных мотивах, побудивших его автора взяться за перо.

Со времени опубликования памятника в 1800 году в науке прочно утвердилось мнение, что единственной целью его написания было побуждение живших в конце XII века русских князей к прекращению междоусобных столкновений и объединению военных усилий в общей борьбе против половецкой угрозы. Эта мысль, практически исчерпывающая идеологическое содержание “Слова”, никогда и ни у кого не вызывала сомнения, поскольку была отчетливо эксплицирована в разбросанных по всему тексту произведения призывах к князьям “загородить Полю ворота своими острыми стрелами”, “поблюсти отня злата стола” (Киева), “стрелять Кончака, поганого Кощея”, отомстить половцам “за раны Игоревы”. На эту же идеологическую установку работало и восхваление киевского князя Святослава, “притрепетавшего” Половецкую землю мечами своих полков, и суровое осуждение его деда Олега Святославича, прозванного в народе Гориславичем за то, что тот первым начал использовать половецкие силы в междоусобной борьбе с другими князьями.

Идеология общей борьбы со степняками лежит на поверхности “Слова”, и не нужно быть профессиональным литературоведом, чтобы правильно сформулировать выражающие ее ценностно-деонтические суждения. Однако настоящий профессионал должен учитывать и то, что реализованное в художественном тексте коммуникативное задание может и не исчерпываться выражением непосредственно эксплицируемых в тексте установок и формулированием тех или иных идеологем. Гораздо более важную роль могут играть скрытые, непосредственно не проявляемые коммуникативные цели, достижение которых осуществляется особыми, не заметными на первый взгляд средствами- некоторыми особенностями композиции, отдельными фактологическими деталями, намеками, умолчаниями, какими-то будто бы брошенными вскользь определениями и т.п.

Бывает и так, что изобразительные средства, направленные на реализацию скрытых коммуникативных задач, обнаруживают некоторое несоответствие формулируемым в тексте идеологическим установкам. Иногда они могут и явно противоречить последним, внося определенный диссонанс в общее идейное звучание художественного произведения. Случаи, когда отдельные детали текста выглядят просто неуместными с точки зрения аргументирования его главной идеи, чаще всего не рассматриваются литературоведами как малозначащие. Хотя, подобно тому, как речевые оговорки, по Фрейду, могут быть проявлениями каких-то существеннейших моментов человеческого бессознательного, неуместные, кажущиеся явно лишними элементы художественного текста могут сказать нам о коммуникативных намерениях его автора гораздо больше, чем формулируемые в тексте идеологемы.

Что касается “Слова о полку Игореве”, то разного рода “неуместностей”, противоречащих общему идейному пафосу произведения, здесь более чем достаточно. Другое дело, что среднестатистическому современному читателю эти противоречия обычно не бросаются в глаза, тогда как для человека, знакомого с событиями того времени, они вполне очевидны.

Начнем с того, что сам поход Игоря вместе со всеми последовавшими за ним событиями мог быть использован как подходящий повод для призыва к единению русских князей перед лицом половецкой угрозы только при одном условии- при однозначном и безоговорочном осуждении князя, который своими самовольными действиями загубил наиболее боеспособные силы Южной Руси и тем самым открыл Полю ворота в русские пределы. То, что вследствие поражения Игоря половцы набросились на южнорусские земли, “аки пардуже гн°здо”, признает и сам автор “Слова”. Этот очевидный факт трудно было бы отрицать. Однако в глазах современников вина героя поэмы выглядела гораздо серьезнее, чем рядовая военная неудача или провалившийся набег со всеми его негативными последствиями. В тексте “Слова” князь Святослав, старший двоюродный брат и сюзерен Игоря, говорит по этому поводу только то, что участники злосчастного похода рано начали пробовать мечами Половецкую землю. Однако что стоит за этим “рано”, может быть понято только из предшествующего созданию памятника исторического контекста.

Заняв в 1177 году киевский стол и став таким образом великим князем, Святослав сначала пытался продолжать традиционную для всего клана Ольговичей политику заигрывания с Полем и даже использовал половецкие силы в борьбе со своими главными на тот момент соперниками- внуками Мстислава Великого братьями Ростиславичами и сыном Юрия Долгорукого Всеволодом Большое Гнездо. Но в 1181 году основной противник Святослава белгородский князь Рюрик Ростиславич счел за благо отказаться от своих притязаний на Киев и заключить со Святославом прочный мир. О сем немедленно был извещен и Всеволод, который от души приветствовал этот союз и даже отпустил находящегося у него в плену Святославова сына Глеба. Когда же два года спустя Всеволод попросил у Святослава помощи в войне против волжских булгар, тот ему эту помощь оказал и передал через послов: “Дай, боже, чтоб нам во дни наши в братии иметь любовь и тишину, а на нечестивых воевать обсче”[1]. Высказывание это относилось к булгарам, но в нем, по-видимому, отразилось и общее изменение позиции великого князя по отношению ко всем “поганым”. Пока Святослав боролся за верховную власть и был кровно заинтересован в поддержке Поля, он вынужден был заискивать перед половцами и мириться со всеми теми безобразиями, которые творились ими в Русской земле. Теперь же, укрепившись на киевском столе и наладив отношения с прежними политическими противниками, князь собрался вплотную взяться за решение “половецкого вопроса”, благо поводов к тому степняками давалось предостаточно: нарушение ранее заключенных миров и союзнических договоров никогда не почиталось у них за большой грех и было вполне обычным явлением.

Первая организованная Святославом зимой 1184 года антиполовецкая акция окончилась безрезультатно: вышедшие в поход русские войска вынуждены были вскоре вернуться из-за раннего разлива рек. Зато летом того же года объединенные силы южных и западных русских земель учинили сокрушительный разгром половецким войскам на реке Орели. В феврале следующего 1185 года Святослав и Рюрик Ростиславич разгромили на реке Хорол вторгшееся в русские пределы войско хана Кончака. И затем между князьями была достигнута договоренность с наступлением тепла идти всеми силами на Дон, чтобы, как говорится, добить зверя в его же собственной берлоге.

В случае удачной реализации этого плана Русь надолго, если не навсегда, избавилась бы от половецкого кошмара. И свою существенную лепту в это благое дело должны были внести возглавляемые Игорем силы Северской земли. Но не внесли. Более того, спровоцировав своим походом последовавшее за ним половецкое вторжение, Игорь фактически сорвал запланированную Святославом и Рюриком летнюю кампанию, которая могла бы стать решающей в затянувшемся русско-половецком противостоянии.

Вполне естественно, что в свете всех вышеизложенных обстоятельств, самовольная, не согласованная с другими князьями акция Игоря не могла вызывать у всех истинных патриотов Руси никаких иных чувств, кроме осуждения. И не случайно некоторые русские летописцы сочли необходимым особо отметить, что находившийся весной 1185 года в Северской земле Святослав, узнав о начавшемся без его ведома Игоревом походе, был очень раздосадован, что, по-видимому, соответствовало общему отношению русских людей к этому походу. Правда, скоро досада сменилась чувством жалости и сострадания к попавшим в половецкий плен князьям. Хотя и не у всех. В Лаврентьевской летописи, например, описание похода Игоря, заимствованное из Переяславского летописца XII века, излагается в явно издевательских тонах. Основной причиной и главной движущей силой неудавшегося похода летописец посчитал непомерное тщеславие и гордость северских князей, позавидовавших победам и славе Святослава. Поражение же Игоря и его родственников объяснялось исключительно гневом Божиим, покаравшим князей за гордыню, которая в христианской этике почиталась, как известно, одним из семи смертных грехов.

Ну а что же сам Игорь? Неужели, затевая свой злосчастный поход, он не предвидел тех негативных последствий, которые непременно вызвала бы эта акция даже в случае ее удачного исхода? Или жажда военной славы так затуманила разум героя “Слова”, что ему уже была безразлична реакция собратьев-князей, русского общества и, самое главное, великого князя киевского Святослава, который, по свидетельству некоторых летописцев, любил его “паче роднаго брата” (3, 136)?

Нет. Судя по тому, что мы знаем об Игоре из имеющихся в нашем распоряжении исторических источников, не был он похож на того честолюбивого и безрассудного искателя славы, каким его рисовал переяславский летописец. В “Истории” Татищева, например, отмечается, что “сей князь своего ради постоянства и тихости любим у всех был” (3, 139). В Ипатьевской летописи Игорь изображается как человек вполне благоразумный, совестливый и богобоязненный. Об этом свидетельствуют и некоторые исторически засвидетельствованные его поступки. Так, в 1180 году, когда Святослав затевал войну со Всеволодом Большое Гнездо и братьями Ростиславичами, Игорь пытался отвратить его от этого предприятия, говоря: “Весьма бы лучше тебе в покое жить, и перво примириться со Всеволодом и сына освободить, и согласяся, обсче всем Рускую землю от половец оборонять, а хотя что и начать, то было прежде с нами и со старейшими вельможи советовать” (3, 123).

В 1186 году, уже вернувшись из половецкого плена, Игорь сумел помирить своего имевшего весьма дурную репутацию шурина Владимира с изгнавшим его из родного Галича отцом Ярославом Осмомыслом. При этом, проявив недюжинные дипломатические способности, действуя через других русских князей, Игорю удалось испросить для непутевого Владимира полное прощение и разрешение жить при отце.

Наконец, в 1188 году Игорь сумел освободить попавшего вместе с ним в плен к половцам брата Всеволода. Ценой этого освобождения, осуществленного под поручительство самого Игоря, было возвращение всего-навсего двухсот половецких пленников, причем не только воинов, но также и женщин и детей, хотя первоначально за каждого из плененных русских князей половцами были затребованы какие-то неслыханные по тем временам суммы.

Совершенно очевидно, что такой здравомыслящий человек и тонкий дипломат, каким был князь Игорь, не мог броситься очертя голову в сомнительную военную авантюру в погоне за призрачной славой. Что-то тут не так. Причины, толкнувшие его на этот шаг, должны были быть очень серьезными, и поступить иначе князь, по-видимому, просто не мог. Искать эти причины, на наш взгляд, следует в биографии Игоря, в его родословной и истории его взаимоотношений с другими русскими князьями и половцами.

Начать следует с того, что при всех нелестных высказываниях в адрес степняков, которые приписываются Игорю в “Слове” и русских летописях, бесспорным является тот факт, что в нем самом текла немалая толика половецкой крови. Половчанкой была бабка князя, жена его славного своей дружбой с половцами деда Олега Святославича. Правда, прямых указаний на брак Олега с половчанкой в дошедших до нас летописных текстах нет, но в некоторых летописях имеются упоминания о половецких “уях”, то есть дядьях по матери, Олегова сына и отца Игоря, новгород-северского князя Святослава Ольговича[2]. Татищев называет даже имена этих “уев”- Турукан и Комоса Осолуковичи (2, 168).

Стремясь еще сильнее укрепить свой союз со степняками, Олег в свою очередь женил Святослава на дочери одного из самых влиятельных половецких ханов Аепы Гиргеневича. Но, поскольку этот брак был заключен в 1107 году, а средний сын Святослава Игорь родился только в 1151-м, следует полагать, что матерью князя Игоря была не дочь хана Аепы, а какая-то другая женщина- возможно, вторая или даже третья жена Святослава Ольговича. Но и она была, скорее всего, половчанкой. Предполагать это можно исходя из того, что в Ипатьевской летописи хан Кончак, с которым воевал Игорь, назван его свояком.

В настоящее время свояками называют мужчин, женатых на сестрах. Однако в древнерусскую эпоху значение этого слова было шире: под свояками могли подразумеваться не только мужья сестер, но и вообще свойственники, то есть родственники по свойству- не по крови, а по браку. Поскольку же Игорь был женат на русской княжне, дочери галицкого князя Ярослава Осмомысла, Кончак вполне мог быть ему свойственником по материнской линии.

Что касается взаимоотношений Игоря с Кончаком, то эта история заслуживает особого и куда более внимательного, чем это обычно делается, рассмотрения. Первым из этих двух героев “Слова” в русском летописании упоминается Игорь. В Лаврентьевской летописи его имя названо в числе участников организованного в 1168 году Андреем Боголюбским похода коалиции русских князей на киевского князя Мстислава Изяславича. А по данным, приведенным в “Истории” Татищева, уже в 1167 году шестнадцатилетний Игорь ходил со своим старшим братом Олегом на хана Боняка, а затем помогал брату громить становища другого половецкого хана Кози.

Кончак впервые упоминается в татищевских записях под 1171 годом, когда он воевал против изгнанного из Киева Мстислава Изяславича на стороне нового киевского князя, сына Юрия Долгорукого Глеба. Затем, в 1173 году, Кончак вместе с ханом Кобяком вторгался сначала в черниговские, а затем в переяславские пределы. Здесь и произошло первое столкновение Кончака с Игорем. Именно Игорь, “собрав войско свое, сколько мог”, отразил этот набег, и, как сказано у В.Татищева, “войско Игорево гнало за половцами, сколько могли, многих побили и в плен взяли” (3, 99).

Итак, взаимоотношения Игоря и Кончака начинаются как будто с непримиримой вражды. Однако спустя восемь лет, в 1181 году, они кардинально изменяются, повернувшись, как говорится, на сто восемьдесят градусов. В этом году князь Святослав Всеволодич, уже четыре года занимавший киевский стол, начинает большую войну против властителя северных русских земель Всеволода, прозванного Большое Гнездо. В рамках этой кампании Игорь, тогда уже князь новгород-северский, вместе с Ярославом Черниговским вел боевые действия в Полоцкой земле близ города Друтска, а в помощь им были отряжены теперь уже союзные половцы, возглавляемые не кем иным, как ханом Кончаком. Возвратившись из этого похода, Игорь и Кончак стали лагерем у города Подлубска. Здесь они неожиданно были атакованы войсками Рюрика Ростиславича Белгородского и потерпели такое сокрушительное поражение, что сами едва успели бежать в ладье в направлении Чернигова.

Как предполагают некоторые исследователи, именно в это время и произошло известное сближение русского князя с половецким ханом. И именно после подлубского разгрома поведение Игоря в отношении Поля стало, пусть и не очень заметно, но тем не менее существенно меняться. Из смелого и решительного борца с половцами князь превратился если не в законченного труса, то в какого-то уж слишком осторожного политика и военачальника, который, начиная с 1181 года, похоже, просто не пытался одержать над степняками хоть какой-нибудь существенной победы.

Зимой 1184 года половцы во главе с ханами Кончаком и Глебом Тиреевичем, нарушив заключенный со Святославом мир, вторглись на Русь в районе города Дмитрова. Командовать русскими силами, направленными отражать это вторжение, был назначен Игорь. Но повел он себя как-то странно: сначала спровоцировал ссору с участвовавшим в походе Владимиром Глебовичем Переяславским, из-за чего тот, разгневавшись, возвратился с полпути, затем почему-то отпустил домой киевский полк. Придя же со значительно поредевшими войсками к реке Херею, решил, что из-за раннего разлива реки нет никакой возможности достичь половецких станов, и счел за благо возвратиться сам. Правда, “которые половцы остались на сей стране реки, тех всех, захватя, побили и пленили” (3, 131).

Весной того же года Святослав и Рюрик Ростиславич начали собирать силы, чтобы как следует проучить поганых за нарушение мира и зимнее вторжение. Свое согласие на участие в этом походе дали почти все южнорусские и западнорусские князья, за исключением Ярослава Черниговского и Игоря. Эти как на повод для отказа сослались на опасение оставить свои земли без защиты в случае нового половецкого набега. Вот если бы маршрут предполагаемого похода пролегал-де не вниз по Днепру, как планировалось, а напрямик через степи к Донцу, тогда Ярослав и Игорь охотно бы к нему присоединились. Святослав, конечно же, был крайне недоволен таким решением своих родного и двоюродного братьев, и, чтобы как-то загладить свою вину перед старшим братом, Игорь организовал небольшой самостоятельный поход, к участию в котором привлек своего младшего брата Всеволода Святославича и племянника Святослава Ольговича. За рекой Мерлом войско северских князей наткнулось на группу половцев во главе с каким-то Обослыем Кестутовичем, “на которых князи учинили напуск, а половцы, не дав бою, побежали”. На этом, собственно говоря, участие Игоря и его родственников в кампании 1184 года и закончилось: “разсудя князи, что уже ушлецы дадут всем ведомость и, собрався во множестве, приготовятся, того ради возвратились в домы” (3, 133).

Зимой следующего 1185 года Кончак, захотевший взять реванш за летнее поражение, подошел с войском к границам Переяславской земли и стал станом на реке Хорол, ожидая подкреплений. Святослав и Рюрик Ростиславич начали собирать войска для отражения надвигающейся угрозы. Гонцы были посланы во все подвластные им земли, в том числе и к Ярославу Черниговскому, и к Игорю. Ярослав отказался поддержать проводимые оборонительные мероприятия, мотивировав это тем, что вел с Кончаком новые переговоры о мире. Игорь же, не посмев напрямую отказать Святославу, выступил в поход против половцев на восемь дней позже него и дошел только до реки Сулы, где и остановился. Остановка эта произошла якобы из-за того, что началась вьюга и воины не могли определить пути. Хотя Святославу с Рюриком, находившимся в это же время где-то поблизости, разыгравшаяся непогода не помешала обнаружить и разгромить станы Кончака. Самому хану, правда, удалось уйти, но бывшее при нем войско было все “побито и пленено”. Игорь же, “уведав в пути, что Святослав, победя половцев, идет возвратно, сам возвратился и весьма того сожалел, что другие без него честь получили” (3, 134).

Несмотря на то, что, рассказывая об описанных выше событиях, русские летописцы неизменно отмечали готовность Игоря участвовать в общей борьбе с половцами, непредвзятая оценка чисто фактической стороны дела тем не менее подводит нас к довольно однозначному и нелицеприятному выводу: вся военная и политическая активность Игоря на антиполовецком поприще может быть охарактеризована только как скрытый саботаж. Не смея, как Ярослав Черниговский, открыто игнорировать все направленные против степняков акции своего сюзерена и старшего брата Святослава, Игорь, формально принимая участие в общей антиполовецкой борьбе, реально делал все от него зависящее, чтобы свести эффект от этого участия к нулю. При этом каждый возглавляемый Игорем поход на поганых приобретал характер чистой демонстрации, осуществляемой только для того, чтобы, как говорится, пустить пыль в глаза тем, кто действительно стремился избавить Русь от половецкой напасти.

Интересно, что такая позиция князя Игоря не изменилась и после его возвращения из плена. Нанося визиты в Чернигов, Киев и Белгород, Игорь публично заявлял там о намерении отомстить половцам за свое поражение и даже просил у всех посещаемых им князей военной помощи для осуществления этой цели. Однако отмщение не состоялось ни в 1186 году, ни в 1187-м, ни во все последующие годы Игорева княжения в Новгороде-Северском. Правда, в 1191 году Игорь с братом Всеволодом и тремя сыновьями Святослава предприняли поход на половцев, видимо, под давлением великого князя киевского. Однако, когда они подошли с войсками к реке Осколу, здесь произошло то же самое, что происходило и ранее: увидев за рекой стоящих в боевой готовности врагов, Игорь “умыслил хитростию от них без вреда отойти”. Половцы же, побоявшись гнаться за русскими, также “возвратились без вреда” (3, 152). После этого Игорь до самой своей смерти в 1202 году ни в каких акциях против половцев больше не участвовал.

Ну а что же легший в основу сюжета “Слова о полку Игореве” злополучный поход весны 1185 года? Ведь в ходе его, действительно, имели место кровавые столкновения, приведшие к разгрому собранных Игорем войск и пленению всех участвовавших в походе князей. Все это так. Но описания этого предприятия, представленные и в “Слове”, и в дошедших до нас летописных текстах, содержат массу таких сведений и деталей, которые заставляют нас усомниться в искренности заявленного Игорем намерения реально постоять за землю Русскую.

Начнем с того, что время, выбранное князем для похода, никак не может быть признано удачным. Акции такого рода осуществлялись обычно или летом, когда высыхала земля, или зимой, когда замерзшие реки становились удобными путями для следования войск. Однако Игорь выступает в апреле, не успев как следует отдохнуть и восстановить силы после состоявшегося в конце февраля похода на реку Сулу. Земля еще сыра, и, чтобы преодолеть весеннюю распутицу, воины вынуждены “орьтъмами, и япончицами, и кожухы мосты мостити по болотомъ и грязивымъ м°стомъ”[3]. Да и кони русских не готовы для использования в активных боевых действиях: они “тучны”, то есть имеют лишний вес после длительного стояния в конюшнях. И все же эти негативные обстоятельства не останавливают Игоря. Что же торопит князя? Что заставляет его начать поход в таких невыгодных условиях? Думается, что обстоятельства иного рода- политические.

Немного ранее, после разгрома половцев на Хороле, князь Святослав Киевский отправился в северные области Черниговской земли, в район города Карачев, чтобы набирать войска для планируемого им летнего похода к Дону. Возвращаться оттуда он должен был по реке Десне, а следовательно, не миновал бы Игореву столицу- город Новгород-Северский. И тогда при личной встрече Святослава с Игорем неизбежно был бы поставлен вопрос об участии последнего в готовящейся военной кампании. Открыто отказаться от участия в ней Игорь не мог, а участвовать и, значит, воевать против своего родственника и кунака Кончака не хотел. Поэтому-то князь счел за благо уйти в поход до прибытия в Новгород-Северский своего старшего брата и сюзерена. Вот только подходящего предлога, оправдывающего сепаратные действия Игоря и его родственников, придумано не было.

Таким предлогом в принципе могло бы стать желание отвоевать у половцев город Тьмуторакань с прилежащими территориями. Эта земля еще со времен Мстислава Удалого являлась законной вотчиной черниговского княжеского дома, к которому принадлежал Игорь, и в тексте “Слова” имеются многочисленные намеки на данный факт. Однако вернуть эту вотчину с теми силами, которыми располагала Северская земля в последней четверти XII века, было явной утопией. Ни в одном из источников, содержащих описание похода Игоря, князь прямо не заявляет о намерении побороться за Тьмуторакань. А в “Слове” эту идею как вероятную цель Игорева предприятия озвучивают бояре Святослава. Сам же Игорь ограничивается здесь каким-то общим и весьма невнятным по содержанию призывом “позрить” и “испить шеломом” синего Дону.

Воины Игоря идут в этот поход крайне неохотно. Их пугает солнечное затмение, в чужой степи, в “пол° незнаем°” они чувствуют себя неуютно. Наконец, получив сведения о том, что половцы ездят, надев доспехи, и, следовательно, уже приготовились давать отпор, некоторые Игоревы воеводы предлагают прервать вторжение и возвратиться. Но ничто не останавливает князя. В своих речах, приводимых и в “Слове”, и в летописях, он убеждает воинов и воевод, что в создавшейся обстановке всем им лучше погибнуть, чем бесславно вернуться домой.

Что ж, пафос княжеских речей в общем ясен и понятен. И тем более странным представляется то, что после первого же, весьма незначительного по масштабам, военного столкновения позиция Игоря в корне меняется. О том, чтобы “главу свою приложить” за землю Русскую, речи уже нет. Князь предлагает всем поскорее уносить ноги, поскольку главная цель похода, по его мнению, уже достигнута. В той версии событий, которая представлена в Ипатьевской летописи, Игорь говорит так: “Бог силою своею возложил на врагов наших [нашу] победу, а на нас честь и славу”[4]. Аналогичное суждение вкладывается в уста князя и в “Истории...” Татищева: “Ныне довольно видим на неприятелей наших победу, а нашу честь, от Бога данную, сохранену” (3, 135). Но о какой победе, сохранившей честь Игоря и других участников похода, идет здесь речь?

В “Слове” об этом сказано так: “съ зарания в пят(ъ)къ потопташа поганыя плъкы Половецкыя”. И у неискушенного читателя создается впечатление, что первоначально войско Игоря действительно уничтожило какие-то крупные половецкие силы, хотя это было совсем не так. В летописных сообщениях об Игоревом походе говорится, что, подойдя к небольшой речке под названием Сююрлий, русские встретили на другом ее берегу небольшой отряд половцев, которые, не приняв боя, поспешили ретироваться. Погнавшись за ними, младшие князья Владимир Игоревич и Святослав Ольгович “побили и попленили” кого-то из отставших, а главное- захватили оставленные половецкими воинами станы, где “множество полона взяша, жены и д°ти”[5]. В этом, собственно говоря, и заключался итог первого дня боевых действий. И если одного лишь захвата беззащитных женщин и детей, по мнению Игоря, было достаточно для обретения воинской славы и сохранения княжеской чести, то тогда, наверное, следует признать, что у князя были очень специфические представления о славе и чести.

И тем не менее, именно такой результат похода, по-видимому, планировался Игорем с самого начала. Скорее всего, он предполагал дойти до первого попавшегося половецкого становища, захватить там в подтверждение своей победы какое-то количество пленных и, возвратившись домой в ореоле славы, ни в какие походы уже больше не ходить. А то, что половцы с приближением более сильного противника имеют обыкновение отступать, бросая женщин и детей на милость победителя, Игорь, конечно же, знал и на большую кровь, безусловно, не рассчитывал.

Подвела князя разведка. Воины, посланные на поиск языков, со своей задачей не справились. Они сумели узнать только то, что половцы уже облачились в доспехи, однако какие вражеские силы концентрируются на пути Игорева войска, так и осталось невыясненным. Между тем ханы Кончак и Кза успели собрать “всю Половецкую землю” в предвидении приближающейся летней кампании и, возможно, для нанесения превентивного удара по русским землям. А на пути у них оказался Игорь со своими незначительными силами.

Справедливости ради следует сказать, что Кончак, похоже, как мог оттягивал столкновение с войском Игоря и не предпринимал активных действий до тех пор, пока окончательно не прояснились враждебные намерения русских. Силы, собранные Кончаком и Кзой, наверное, могли бы атаковать русских еще до того, как те начали громить мирные становища и захватывать полон. Но Кончаку, по-видимому, совсем не хотелось сталкиваться с Игорем в кровавой схватке. На эту мысль наводит одна небольшая, но очень существенная деталь, зафиксированная автором “Слова”, но не нашедшая отражения в летописных текстах. В “Слове” же говорится о том, что, погнавшись за убегающими половцами, русские воины рассыпались стрелами по полю и, дословно, “помчаша красные д°вкы Половецкие, а съ ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты”.

Не вдаваясь в рассуждения о том, что в данном предложении могла обозначать форма “помчаша”- “погнали” или “захватили”, зададимся более существенным вопросом: а что, собственно говоря, могли делать “красные”, то есть красивые, девушки степняков, да еще с золотом и дорогими шелковыми и бархатными тканями, в дикой степи, в тревожном пограничье, на самом краю половецких владений в преддверии надвигающейся войны? Откуда они появились там, в районе, где никогда не спадало военное напряжение? Да и кто они были вообще?

Решить эту фактологическую загадку “Слова” нам помогает знание того, что через некоторое время после разгрома и пленения Игоря последовала скорая и для многих неожиданная женитьба его сына Владимира на половецкой княжне. И хотя в тексте “Слова” этот странный на первый взгляд политический акт неуклюже объясняется сиюминутным желанием Кончака непонятно зачем “опутать сокольца красною девицею”, на самом деле это был типичнейший династический брак, продолжающий многолетнюю традицию клана Ольговичей женить молодых князей- наследников наиболее значительных столов на знатных половчанках. Случайно, в угоду текущему моменту, из соображений сиюминутной выгоды такого рода браки никогда и нигде не заключались. И, как не без оснований полагали некоторые исследователи, договоренность о женитьбе Владимира на половецкой невесте (Татищев называет ее Кричаковной) была достигнута между Игорем и Кончаком задолго до описанных в “Слове” событий, возможно, еще в 1181 году, во время совместного стояния у Подлубска. Узнав же о продвижении Игоря по своей территории, Кончак в соответствии с половецким брачным обычаем выслал навстречу русским князьям специально подобранных красивых девушек- подруг невесты с богатыми подарками для предполагаемого жениха и его родственников. Этот шаг мог быть своего рода пробным шаром, запущенным на всякий случай для того, чтобы прояснить намерения Игоря. Но в пылу погони за убегающими половцами молодые князья Владимир и Святослав Ольгович не разглядели и не поняли значения этого шага.

Последствия такого непонимания оказались трагическими, хотя и не настолько, как это принято думать, исходя из имеющегося в “Слове” утверждения, что все храбрые русичи “полегоша за землю Рускую”. Многие воины Игоря (по данным Татищева, более пяти тысяч человек) оказались в половецком плену, а затем были выкуплены или обменяны на ранее плененных степняков (см.: 3, 136, 137). Все четыре возглавлявших поход князя уцелели в битве и, проведя в плену некоторое время, благополучно вернулись по домам.

Князю Игорю все имеющиеся в нашем распоряжении источники приписывают героическое бегство из плена летом или ранней осенью 1185 года. Однако изложенные в “Слове” и летописных текстах обстоятельства данного бегства при трезвом и непредвзятом взгляде на вещи заставляют весьма усомниться в реальности этого события. Прежде всего, настораживает тот факт, что инициатива побега приписывается не самому Игорю, а некоему половчину по имени Лавор (в “Слове”- Овлур). Кто такой был этот Лавор, мы не знаем. У Татищева сказано только, что он был чем-то обижен половцами и решил им отомстить. Эта информация исходила, скорее всего, от самого Лавора, а на самом деле он вполне мог быть доверенным лицом Кончака и выполнять его указания. Именно Лавор достал где-то лошадей, причем не только для себя и для Игоря, но и еще для троих сопровождавших князя лиц. Ведь, согласно сведениям Татищева, Игорь бежит из плена “сам пят” (3, 139). Кавалькада из пяти всадников едет некоторое время через половецкое становище, а это, подчеркнем, не какая-то захудалая дыра, а столица одного из могущественнейших ханов, и никто из ее обитателей не посмел задержать беглецов и поинтересоваться, куда это пленный русский князь направляется в вечернюю пору.

Благополучно выбравшись за пределы становища, Игорь со спутниками одиннадцать дней добирались до ближайшего русского города Донца. И половцы, для которых степь была родным домом, не смогли обнаружить и догнать их на открытом пространстве? Да полноте. Просто не искали.

Спустя некоторое время Игорь выступил гарантом обмена на половецких пленных своего родного брата Всеволода. И совершенно очевидно, что никто из половцев не воспользовался бы поручительством князя, который сам бежал, обманув доверие тех, кто содержал его с подобающим почетом. Да и какой отец, в конце концов, ушел бы в побег, оставив на произвол судьбы в руках у врагов своего сына?

Все приведенные нами факты однозначно наводят на мысль, что на самом деле князь Игорь не бежал из половецкого плена, а был попросту отпущен, хотя его отъезд вполне мог быть обставлен и как побег. Хану Кончаку его кунак был гораздо нужнее в качестве князя на новгород-северском столе, чем в роли “кощея” в степном становище. Ведь оставшись без совершеннолетних правителей, Северская земля со всеми ее стратегическими ресурсами перешла бы под прямое управление главного врага Кончака- великого князя киевского Святослава. А это в планы хана никак не входило.

Желая сохранить Игоря как дружественно настроенного правителя стратегически важной пограничной области, Кончак прежде всего забирает князя “на поруки” у пленившего его воеводы Чилбука, а затем, обставив его отъезд как побег, отпускает. Когда же после разгрома Игорева войска перед половцами встает вопрос о характере дальнейших военных действий, а точнее- о направлении главного удара по Руси, Кончак отказывается воевать владения своего кунака, несмотря на вполне резонные аргументы хана Кзы, говорившего, что “тамо ни войск, ни воевод нет, а остались токмо жены и дети, где пленников довольно готово” (3, 137).

Такая необычная благосклонность Кончака к Игорю может показаться странной только на первый взгляд, без учета сложных политических реалий того времени. Думается, что причина ее крылась не только в родственных связях хана и князя, и уж, конечно, не в общих воспоминаниях о прошлом. Дело здесь заключалось, скорее всего, во властных притязаниях и амбициях Кончака. Ведь после пленения и казни в 1184 году хана Кобяка место общепризнанного военного и политического лидера половецкого мира оказалось вакантным. И претензии Кончака на эту роль, по-видимому, не вызывали особого энтузиазма у других половецких вождей. Косвенным тому подтверждением могут служить события февраля 1185 года, когда стоявшее на Хороле войско хана оказалось разгромленным во многом благодаря тому, что находившиеся поблизости другие половецкие войска, “услыша нападение руских, не пошли к нему в помочь, но, убоявся, побежали” (3, 134). Вполне естественно, что в такой ситуации Кончак был кровно заинтересован в том, чтобы, борясь за верховную власть с представителями других половецких кланов, иметь находившихся у него в тылу русских князей если не в качестве активных союзников, то хотя бы как правителей, соблюдающих дружественный нейтралитет. Много позднее, в XIV-XV веках, рвавшиеся к власти в Орде татарские ханы аналогичным образом искали поддержки у московских князей.

Но вернемся к главной теме нашего исследования и зададимся вопросом: а знал ли обо всех рассмотренных выше политических раскладах и хитросплетениях автор “Слова о полку Игореве”? Скорее всего, нет. Даже если он был придворным сказителем или литератором новгород-северского княжеского дома, вряд ли Игорь стал бы посвящать его во все тонкости своих взаимоотношений с собратьями-князьями и половецкими ханами. Думается, что и сепаратные связи Игоря с Кончаком были для автора “Слова” такой же тайной за семью печатями, как и для всех остальных. По-видимому, он просто получил заказ воспеть в поэтической форме подвиги своего князя и, главное, как-то оправдать перед лицом общественного мнения факт самовольного выступления Игоря.

То, что основной целью создания “Слова” была апология его главного героя, а отнюдь не призыв русских князей к единению в борьбе с половцами, вытекает хотя бы из общей композиции этого произведения. Оно начинается с упоминания имени Игоря, этим же именем оно и заканчивается. И если бы главной задачей автора было убеждение князей совместно бороться с общим врагом, то повествование следовало бы завершить “золотым словом” Святослава. Ведь венчающее поэму описание приезда Игоря в стольный град Киев явно смазывает общий эффект приписываемой Святославу речи, его обращенных ко всем князьям призывов отомстить врагам за раны Игоревы. И действительно, за какие раны теперь нужно мстить, если герой поэмы возвращается из плена живой и здоровый? Непонятно. Но эта логическая несуразность мало волнует автора “Слова”. Главное для него здесь, в финальной части произведения, подчеркнуть общерусскую значимость личности новгород-северского князя, показать, как по всей Русской земле в связи с его освобождением “страны ради” и “гради весели”.

Что же касается самих Игоревых ран, то тут мы сталкиваемся со значительной фактологической натяжкой. Не такими уж они были тяжелыми, как можно подумать, читая “Слово”. В битве с половцами Игорь, действительно, был ранен в левую руку, но за время пребывания князя в плену рана зажила, так что, возвращаясь из плена, он без особых затруднений сумел проделать многодневный путь, значительная часть которого была совершена, если верить Ипатьевской летописи, пешком. Таким образом, реальная Игорева рана вряд ли могла стать серьезным поводом для обращаемого к русским князьям призыва мстить поганым.

Если уж для такого призыва необходимо было сослаться на чьи-либо раны, то больше всего для этого подходил бы факт ранения другого, как-то вскользь упомянутого в “Слове” князя Владимира Глебовича Переяславского. Именно этот русский князь, прославившийся еще в кампании 1184 года, стал главным героем боев, имевших место летом 1185-го. Мужественно защищавший свой Переяславль и раненный во время вылазки тремя вражескими копьями, он не сдал родной город войскам Кончака и тем самым не пропустил половцев дальше к Киеву. И если бы автор “Слова” был действительно озабочен поиском прецедента, могущего стать достойным поводом для патриотического призыва к русским князьям, он именно Владимира Глебовича, а не ничем не выдающегося Игоря сделал бы главным героем своей поэмы.

Фактологических натяжек и логических несуразиц, подобных рассмотренным выше, в тексте “Слова” имеется предостаточно. Самым же вопиющим случаем преднамеренного искажения фактов в поэме следует признать то, за что больше всего ценило ее советское литературоведение. Исходя из сугубо классового подхода к оценке всего и вся, оно с особым пристрастием отмечало в “Слове” те места, где автором изобличались неразумные князья, которые, погрязнув в междоусобных сварах, забыли о безопасности и благополучии родной земли. Однако если в применении к такому персонажу поэмы, как неединожды упоминаемый в ней Олег Гориславич такого рода обвинения выглядели вполне уместными, то по отношению к князьям- современникам Игоря- их никак нельзя признать справедливыми, особенно учитывая ту ситуацию, которая сложилась к лету 1185 года после краха Игорева похода.

В “Слове” об этом времени говорится дословно следующее: “Въстала обида въ силахъ Дажь-Божа внука <...> Усобица княземъ на поганыя погыбе, рекоста бо братъ брату: се мое, а то мое же; и почаша Князи про малое, се великое млъвити, а сами на себ° крамолу ковати; а поганiи съ вс°хъ странъ прихождаху съ поб°дами на землю Рускую”. Сказано сильно. Но если этот отрывок относится к событиям, имевшим место вскоре после похода Игоря (а его расположение сразу же после описания разгрома Игорева войска заставляет думать, что это именно так), то мы со своей стороны вынуждены констатировать, что в данном апокалипсическом по общему настроению пассаже нет просто ни слова правды.

На самом деле нависшая к лету 1185 года угроза половецкого вторжения объединила и сплотила князей Южной Руси. Святослав Киевский и Рюрик Белгородский сумели вовремя собрать силы подвластных им областей. В оставшуюся без защиты Северскую землю был послан с войском старший сын Святослава Олег. Пришла по Днепру и расположилась у города Треполя смоленская помощь. Непреодолимой стеной на пути степняков к Киеву встал Владимир Переяславский. Даже такой общеизвестный приятель половцев, как Ярослав Черниговский вынужден был собрать войска и занять позиции на реке Десне, исполчившись в сторону Поля. О каких усобицах и распрях в этом случае может идти речь, неясно. Что же касается каких-то грандиозных половецких побед, о которых говорится в “Слове”, так и этого на самом деле не случилось. Кончаку, обломавшему зубы о Переяславль, удалось только при отступлении разорить небольшой городок Римов. И Кза, так и не взяв пограничного Путивля, также вынужден был ретироваться, потеряв множество воинов убитыми и пленными. При этом его арьергард был наголову разгромлен дружиной Олега Святославича. “Тако половцам обоюду равная удача была, и один перед другим не мог похвалиться, разве большею потерею своих” (3, 138).

Зачем же автору “Слова” понадобилось обвинять русских князей в том, чего в действительности не было? Для чего было инкриминировать им какие-то вымышленные междоусобные конфликты, в которых они не участвовали? Думается, что здесь был задействован прием, широко используемый во всех недобросовестных пиар-акциях всех времен,- валить все, в чем могут заподозрить тебя, на других. И если ты можешь быть обвинен в сепаратизме, самоволии, преследовании собственных интересов за счет общих, значит, нужно как можно громче обвинять в этом своих ближних. И действительно, когда все вокруг только и делают, что “куют крамолу”, и только ты один готов бескорыстно “главу свою приложить” за землю Русскую, тогда лучше выступить против ненавистного врага и поискать себе славы защитника отечества в одиночку.

Мотив искания воинской славы также используется автором “Слова” в качестве чуть ли не главного аргумента, привлекаемого для реабилитации Игоря. Само слово “слава” является одним из наиболее часто встречающихся в тексте поэмы. И каждое его употребление призвано убедить потенциального читателя или слушателя в том, что стремление к обретению личной славы представляет собой неотъемлемое право каждого облеченного княжеским достоинством лица. Воины брата Игоря Всеволода рыщут, как серые волки, ища себе чести, а князю славы. Подвластные Ярославу Черниговскому тюркские племена побеждают врагов, “звонячи в прадеднюю славу”. Народы Европы поют славу князю Святославу как победителю Кобяка. И в том, что Игорь хочет обрести такую же порцию славы, как у Святослава, в принципе, нет ничего предосудительного. Тем более, что добывать ее герой “Слова” пытается не в какой-то междоусобице, а на благородном поприще борьбы с погаными. Ну, а что результатом такого славоискательства становится гибель княжеской дружины, печально, конечно, но, как говорится, дело служивое.

Итак, все необходимые аргументы найдены, Игорь оправдан по всем возможным пунктам обвинения, а главное- надежно завуалированы его отношения с ханом Кончаком и истинные цели неудавшегося похода. Правда, при этом невыясненным остается главный вопрос: а зачем, собственно говоря, такая пиар-акция была нужна самому Игорю? Ведь его двоюродный брат Ярослав Всеволодич, к примеру, открыто поддерживал тесные связи с половцами и ни в каких оправдательных пиар-кампаниях при этом, судя по всему, не нуждался. Да и отношение к Игорю великого князя Святослава ко времени написания поэмы давно уже переменилось с осуждения на сочувствие. И тем не менее, заказ на произведение, реабилитирующее Игоря, был сделан и с блеском исполнен.

Ответ на данный вопрос может дать одно загадочное место в тексте “Слова”, играющее, на наш взгляд, ключевую роль в понимании истинного смысла и предназначения этого произведения. Речь идет о так называемом “вещем сне” Святослава. Его изложение как-то не очень вписывается в общую логику развития сюжета и может быть отнесено к числу тех логических нестыковок, наличие которых обусловливалось скрытыми коммуникативными задачами поэмы.

В описанном в “Слове” сне князь Святослав увидел, как его, лежащего на кровати под черным покрывалом, осыпали жемчугом и неговали “тощие тулы поганых толковин”. Как определил в свое время казахский поэт и филолог Олжас Сулейменов, под “тощими тулами” здесь подразумевались изможденные вдовы степняков-язычников, а в целом же в этом сне был обрисован похоронный обряд по древнему половецкому, тенгрианскому в своей основе, обычаю[6]. Святославу приснилось, что он умер. А причиной, вызвавшей этот сон, было, если исходить из текста “Слова”, известие о том, что “Игорь Князь выс°д° изъ с°дла злата въ с°дло Кощiево”.

Думается, что в реальной жизни Святослав, действительно, видел какой-то зловещий сон, предвещающий ему скорую смерть: вряд ли такой эпизод мог быть выдуман литератором, относившимся к великому князю с большим пиететом. Однако сомнительно, чтобы причиной такого сна могла стать информация о провале похода одного из вассальных Святославовых князей, тем более что начался этот поход вопреки великокняжеской воле. Но как бы там ни было, данный сон имел место, и о нем, конечно же, стало известно в боярской и княжеской среде. В средние века таким вещам придавалось большое значение. И если сон был сочтен вещим, то многие на Руси задались вопросом о том, кто же сменит Святослава на киевском престоле.

Несмотря на то, что на Любечском съезде в 1097 году русскими князьями был утвержден новый принцип столонаследия, гласивший: “Каждо да держит отчину свою”, в реальной жизни княжеские столы часто продолжали передаваться по старинке- от старшего брата к младшему. А поскольку Игорь был младшим двоюродным братом Святослава Киевского, он имел определенные шансы стать новым великим князем Южной Руси.

Поскольку давнишний соперник Святослава Рюрик Белгородский в свое время отказался от киевского стола, на пути Игоря к верховной власти оставался только родной брат великого князя Ярослав Черниговский. Но этот князь, как мы уже знаем, пользовался на Руси дурной репутацией друга и приятеля половцев. И если учесть, что в борьбе за власть над Киевом и всеми южнорусскими землями большую роль играло мнение антиполовецки настроенного киевского боярства, Игорь, убедив его в своем патриотизме и готовности постоять за землю Русскую, вполне мог рассчитывать на успех.

В пользу того, что “Слово” предназначалось в первую очередь для киевской публики, может свидетельствовать, например, имеющее место на его страницах неумеренное возвеличивание князя Святослава, о чем уже упоминалось в начале данной статьи. Здесь весьма нелишним представляется напомнить, что киевский стол и власть над всей Южной Русью этот князь получил только благодаря волеизъявлению “лучших киевлян”. И изменение политики Святослава с прополовецкой на антиполовецкую также не могло произойти без согласования с киевскими боярами. Думается, что восхваление заслуг великого князя в борьбе с половцами должно было расположить киевское общественное мнение и к Игорю.

Всячески стремясь подчеркнуть значение личности Святослава и тем самым угодить киевлянам, автор “Слова” явно перебирает в тонах и красках, не останавливаясь даже перед прямым искажением фактов. Исключительно великому князю киевскому приписывается разгром половцев и пленение Кобяка в 1184 году, несмотря на то, что это была коллективная общерусская акция, а Кобяк вместе с двенадцатью другими ханами был взят в плен дружиной настоящего героя той войны- Игоря Глебовича Переяславского.

Всего лишь раз и в явно негативном контексте в поэме упоминается имя другого организатора и участника этого похода- Рюрика Белгородского. А ведь Рюрик был полноправным соправителем князя Святослава, и без его согласия тот не смел осуществить ни одного мало-мальски важного решения.

Сам Святослав рисуется в “Слове” “великим и грозным”. Его полки якобы столь сильны, что могут затоптать холмы и овраги. А слава великого князя будто бы гремит по всем европейским странам. Нет особой нужды доказывать, что все эти утверждения являются по сути своей не более чем поэтическими преувеличениями. По мнению некоторых исследователей, автор “Слова” выдавал здесь желаемое за действительное, находясь под влиянием ностальгических воспоминаний о былом и навсегда утраченном могуществе Киева. С нашей же точки зрения, все эти преувеличения и фактологические натяжки были сделаны с одной целью- польстить Святославу и киевским боярам как главным адресатам поэмы, чтобы расположить их к князю Игорю как возможному наследнику великокняжеского престола. И совершенно не случайно Святослав называется в “Слове” отцом Игоря и его брата Всеволода, а те в свою очередь именуются “сыновцами” Святослава, хотя всем на Руси было доподлинно известно, что Игорь и Всеволод приходились великому князю двоюродными братьями.

Что ж, в деле политического пиара все средства хороши. Но надо же, как говорится, и меру знать. Ведь совсем уж неприлично объявлять провинциального и ничем не прославившегося князя той самой головой, без которой ну никак невозможно быть Русской земле. Но и это более чем нескромное преувеличение не смущает исполнителя пиар-акции под названием “Слово о полку Игореве”. Ведь остальным князьям, якобы плохо воюющим с половцами, уже устроена публичная выволочка в надуманном от начала и до конца “золотом слове” Святослава. И на этом фоне неудачливый радетель за Русскую землю Игорь выглядит уже куда как привлекательно.

Исходя из общеизвестного положения Карла Маркса о том, что суть великой поэмы заключалась в “призыве русских князей к единению перед нашествием собственно монгольских полчищ”[7], некоторые отечественные ученые утверждали, что “Игорь- не герой “Слова”, а лишь повод для написания патриотического призыва, значение которого не исчерпывается событиями 1185 г.”[8]. Надеемся, что в данной работе нам удалось доказать обратное- то, что именно личность Игоря находилась в центре внимания автора поэмы. Однако целью его было не изображение исторической правды о деяниях и помыслах князя, а создание некоего идеального образа бескорыстного патриота и бескомпромиссного борца с половцами, ну, может быть, только излишне озабоченного поисками личной воинской славы. И даже если высказанное нами предположение о претензиях Игоря на киевский великокняжеский стол это всего лишь только предположение, общее коммуникативное задание, определяющее прагматическое содержание “Слова”, остается тем не менее ясным. Это создание позитивного политического имиджа князя, оправдание его самовольных действий в глазах общественного мнения, чтобы отвести возможные подозрения относительно контактов Игоря с теми самыми половцами, на которых он наводил свои полки. Призывы же русских князей к единению в совместной антиполовецкой борьбе создавали только общий идеологический фон поэмы, соответствующий господствующим тогда в русском обществе настроениям. А кроме того, они использовались в целях прямой и косвенной дискредитации якобы плохо борющихся с врагами политических конкурентов Игоря.

И последнее. Как известно, ученые неоднократно задавались вопросом о том, почему такое замечательное произведение, как “Слово о полку Игореве”, дошло до нас всего лишь в одном-единственном экземпляре, тогда как другие, обладающие куда меньшими художественными достоинствами произведения, сохранялись и передавались от поколения к поколению во множестве списков. А произошло это, скорее всего, потому, что современники хорошо понимали предназначение и пиаровую сущность “Слова” и не придавали памятнику такой культурной, политической и идеологической значимости, как, скажем, “Слову о законе и благодати” митрополита Иллариона или, например, “Слову о погибели Русской земли”.

г. Краснодар

 

 

С Н О С К И

[1][Татищев В.Н]. История Российская в 7 тт. Т.3. М.-Л.: Наука, 1964. С.128-129. В дальнейшем цитируется по этому изданию с указанием тома и страниц в тексте.

[2]См., например: Московский летописный свод конца XV века// ПСРЛ.Т.25. М.: Языки славянской культуры, 2004. С.40.

[3]Здесь и далее “Слово” цитируется по изданию: Слово о полку Игореве. М.: Советская Россия, 1981.

[4]Ипатьевская летопись// ПСРЛ.Т.2. 2000. С.640.

[5]Лаврентьевская летопись// ПСРЛ.Т.1, 2000. С.398.

[6]См.: Сулейменов О. АЗ и Я. Алма-Ата: Жазуши, 1975. С.304.

[7][Маркс К]., Энгельс Ф. Собр. соч. в 50 тт. Т.29. М.: Политиздат, 1969. С.16.

[8][Рыбаков Б.А]. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М.: Наука, 1982. С.507, 508.

Версия для печати