Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 2

Памяти Льва Лосева

Нина КОРОЛЕВА

ПАМЯТИ ЛЬВА ЛОСЕВА

Мы были знакомы с Львом Владимировичем Лосевым в Ленинграде- по Детгизу и журналу “Костер”. Знакомы не близко: мои детские стихи Детгиз не принял, редактор сказала, что они- о мамином домашнем мальчике, а нужны стихи типа тех, что пишет Надежда Полякова,- “Вместе с папой на парад”. Однако когда в 1989 году в Дартмуте, в Нью-Хемпшире, проводилась международная конференция “Царское Село и русская культура”, я получила на адрес ИМЛИ РАН, где тогда работала, персональное приглашение сделать доклад об Ахматовой в Царском Селе. Конференцию проводил в своем колледже Лев Лосев.

Я до этого двенадцать лет была “невыездной” из-за стихотворения о царской семье в Тобольске, поэтому не сразу получила визу и не сразу удалось достать билеты на самолет- “на свободные места”. В результате мы двое от ИМЛИ- я и Евгений Лебедев, поэт и переводчик, специалист по Ломоносову, Державину и Баратынскому,- приехали на конференцию с опозданием. Конференция закончилась, докладчики уже праздновали в ресторане свои успехи, когда появились мы. Лев Лосев нас представил, профессор Барри Шерр постучал вилкой по бокалу и предложил прервать пиршество и выслушать еще два доклада. Мы доклады произнесли весьма кратко, были смущены, и только доброжелательная поддержка Льва (Леши, Лехи, как я его по ленинградской привычке называла) помогла не растеряться в непростой обстановке чужой страны и чужой ментальности.

В доме Лосевых нас чрезвычайно любезно принимали жена Леши Нина и его мама, которые- мало того, что кормили и поили нас, но еще и показывали замечательные “домашние” кинофильмы, придуманные и снятые семьей Леши в помощь американцам, изучающим русский язык. Действие фильма было незамысловатым. Некая девочка любит арахисовое масло. Следовала картинка с подписью по-русски, где одно из слов пропущено. Ученик должен подставить это слово в правильном падеже. Если все сделано верно, то возникает следующая картинка- некто съел это масло. Снова пропущено слово, и его надо вставить в нужном падеже. И так далее. Снимались в этом “домашнем” учебном фильме все члены семьи, лучше всех играла мама Льва, о чем я ей радостно и сказала. “В Голливуд почему-то еще не пригласили!”- тут же получила от нее в ответ. Видимо, остроумие и мгновенная реакция у Льва Лосева были наследственными качествами!

А также- доброта, гостеприимство, готовность поддержать, верность в дружбе. И еще- замечательный дар поэта. Чувством юмора пронизаны его стихи, особенно когда он говорит о себе:

Как же, твержу, мне поставлен в аллейке

памятник в виде стола и скамейки

с кружкой, поллитрой, вкрутую яйцом

следом за дедом моим и отцом.

После конференции Лев прислал мне сборник статей по ее итогам, где, правда, наших докладов не было- опоздавшие на саму конференцию, мы опоздали и со сдачей собственных текстов... Потом он подарил мне несколько книжек своих стихов. Изредка мы говорили по телефону. А когда я овладела тайнами электронной почты, я послала Леше свои стихи и, зная, как он ценит свою дружбу с Иосифом Бродским, отправила также “эссешки” о любимых строках, опубликованные в журнале “Вопросы литературы”, одна из которых была посвящена Иосифу- “Но что-то в этом от того, чего я не люблю”. Леша ответил мне, и началась наша электронная переписка. К сожалению, она сохранилась не полностью. В одном письме, которое я пока не могу найти в паутине своей переписки, он спорил с моей высокой оценкой “Шествия” Бродского- ему ранние произведения Иосифа, в том числе “Шествие”, казались слабыми. В другом- говорил о наших стихах.

Из переписки:

“13 января 2007

Милая Нина, спасибо за стихи.

Меня восхищает этот дар жить стихом, изо дня в день превращать невеселую обыденность в поэзию. Я даже немного завидую. Ко мне стихи приходят и уходят, и интервалы становятся все длиннее и безнадежнее. Сейчас я почти уверен, что уже больше ничего не напишу. Вспоминаю восьмистишие, написанное под старость моим отцом:

Не ждите от поэта откровений,

Когда ему уже за пятьдесят.

Конечно, если только он не гений,

Те до конца сдаваться не хотят.

А тут ни мудрость не спасет, ни опыт.

Поэт давно перегорел дотла.

Другим горючим боги топку топят

Таинственного этого котла.

“За пятьдесят”! Я уже на пять лет старше своего отца. И у Бродского есть страшноватое стихотворение “Те, кто доживает до шестидесяти, до семидесяти...”

В твоих стихах меня привлекают честность и мужество, словно бы унаследованные у Ахматовой.

Желаю тебе сохранить силу духа и в наступившем году.

Прилагаю свои последние сочинения. Они были напечатаны в разных журналах, но, может быть, ты не видела.

Твой Л.”.

Мое письмо написано в ответ на предыдущее. К этому времени уже вышла книга Лосева о Бродском в серии ЖЗЛ:

“Дорогой Леша. Я все думаю над твоим письмом и стихами, особенно над фразой, что интервалы между стихами становятся все длиннее. Знаешь, у меня тоже так бывает, когда я сосредоточенно думаю о другом поэте и пишу о его неповторимой индивидуальности. Ведь тогда как бы закрываешь себя и погружаешься в чужое, чтобы понять, откуда в нем рождаются стихи. И тогда свое уже писать не можешь. Мне кажется, что ты, девять лет работавший над комментариями и осмыслением стихов Иосифа, пережил такое же. И не случайно ты сам осознавал иногда, что начал писать в стиле Бродского, его интонацией,- и ты, как сам писал где-то, беспощадно изгонял эту чужую интонацию и оставил ее только в одном случае- в первом разделе книги “Послесловие” [и отчасти во втором разделе.- Н.К.], что было нужно по сверхзадаче этой книги. Но это пройдет, потому что ты самодостаточен, и твоя поэтическая индивидуальность уже состоялась в вершинных твоих стихах, и она никуда не денется, и захочет проявляться и дальше, а техникой стиха ты владеешь в совершенстве.

Если тебе интересно мое мнение о твоих стихах, то мне больше всего понравились “Сон с примечаниями”, “Подумаешь, тоже работа” (три крестика в кружочках, которые я ставлю как высшую оценку). “Над греческой антологией”, “Иосиф в 1965 году”, “Депрессия-Россия”, “В пустом зале” (три крестика в кружочках), “Рапорт” (так же), “Новый Задека”. Из тех, что в журналах и твоих книжках раньше,- “Гораций”, “С Уфляндом в Сан-Франциско...”, “Тютчев”, “Нетрезвость” и многие еще. Виртуозно построено “Сон о юности” (“Где Рейн ярится и клубится Штейнберг...”). Еще во многих стихах- строфы, где ясная мысль о мире и о себе в этом мире.

Что мне не близко? Не близко- это не значит “не нравится”, а именно- не близко. Жестокость или отрицательный герой, как в стихотворениях “Фуко”, про Столыпина, “Казань, июль 1957”, “Школа №1” (“...их тряпках, их мозгах, кишечниках”). Иногда- как бы возникающий чужой голос (в “Возвращении с Сахалина”- Горбовского). Иногда- странные или не нужные слова типа “ребенок серится” (сразу кажется, что это опечатка- сердится, или начинаешь искать рифму типа тужится- на слово лужица). Стихотворение “Я и старая дама” никак не могу принять из-за Наймана, то есть из-за его строк “Я и прекрасная старая дама”, хотя оно вроде и не про это.

Но все мои внутренние несогласия- относительны. Потому что иногда я и твою жестокость принимаю, как, например, в стихотворение “Взять бы по-русски- в грязь да обновою...” Тут и “восьмерка бубновая окон веранды одной”- замечательна, и “ледорубом по темени тезке в зеркальном стекле”, и прекрасный финал, где снова про карты. И восхищаюсь точностью формулировок типа- из другого стихотворения: “Входит война в генетический код Кодексом чести”. Завидую белой завистью. И еще мне всегда нравилось твое остроумие- стихотворение “Железо, трава”- про то, что “вылезло из депо” и “огляделось вокруг и, подумав, обратно залезло".

Прости, что пишу по поверхности, конечно, о тебе как о поэте можно было бы написать всерьез и много. И о твоей книге про Иосифа. Со статьей Галины Юзефович “Знаю, но не скажу” я не согласна. Ты написал именно биографию поэта. А то, что нынешние читатели (и критики) хотят и клубнички тоже,- это, к сожалению, дух времени. Когда одна моя приятельница, театровед, предложила в издательство книгу об А.Володине, ее спросили: “А клубничка там будет?” И меня спросили из публики, когда я по телевидению рассказывала о Гиппиус: “Она была лесбиянкой?” Больше их ничего не взволновало. Клубничку, к сожалению, они с избытком могут найти в воспоминаниях Димы Бобышева. Какое он все-таки ничтожество. Ну, ладно, кончаю, а то компьютер откажется передавать длинное письмо.

Обнимаю. Нина”.

* * *

“21 января 2007

Дорогая Нина!

Спасибо за письмо о моих стихах. Их часто хвалят, нередко ругают, но что-то очень редко пишут всерьез, по делу, как написала ты.

Поясню “старую даму”. Я в течение лет десяти каждое лето читал аспирантские курсы в Норвичской летней школе в Вермонте. В 1990-1991 гг. пристроил туда Наймана. Летом 90-го там еще гостили Окуджава, Корнилов. Коржавин там был свой постоянный. И вот мы все однажды вечером читали стихи. Найман прочитал “Это я и прекрасная старая дама”, и меня покорежило от пошлости услышанного. И на следующий день я, буквально чтобы изгнать это скверное ощущение, как лимоном скверный вкус изо рта, написал стихи про местную сумасшедшую.

Эссе о Рейне- это лучшее из всего, что было о нем написано.

Твой Л.”.

* * *

“5 апреля 2007

Дорогая Нина,

спасибо за стихи. Это завидная способность- вести такой лирический дневник. Наверное, помогает жить.

Из заваленного снегом Нью-Гемпшира

твой Л.”.

А вот письма Леши в ответ на посланные ему в рукописи мои “эссешки”, позже опубликованные в “Вопросах литературы”,- об Андрее Сергееве, о Тихонове, Горбовском и пр.,- а также о напечатанных моих “эссешках”- литературоведческих воспоминаниях “Любимые строки- забытые имена”:

“Милая Нина,

спасибо за заметки о стихах и поэтах. Кое-что из этого я уже читал. Признаюсь, я критически отношусь ко многому, что нравилось в юности. В том числе к раннему Тихонову. Талантлив-то он, конечно, был, но как-то неумно талантлив, и доискиваться смысла в его стихах не стоит- его там нет. Что касается “гвоздей из людей”, то мне всегда казалось, что это не про русских моряков, а стилизация чего-то английского. Тем более что в английском есть такое стандартное выражение: “твердый, как гвоздь” (tough as nail).

С Лидой Гладкой мы провели вместе год в Охе. Она нам с Ниной подкидывала своего годовалого младенца, уезжая в тайгу. Но к тому времени, когда я туда приехал, Глеб оттуда уже уехал, произведя на сахалинцев сильное впечатление своим пьянством и скандалами. Несколько лет спустя, уже в Ленинграде, его буквально на моих глазах вылечили от алкоголизма, а заодно и от таланта. Дело было так. Я тогда работал в “Костре”. Заходит ко мне утром Глеб и говорит: “У меня рубль есть. Добавь- я схожу за портвейном”. Я добавил. Глеб побежал за угол в магазин. Я достал стаканы. Но увидел Глеба опять только через два месяца. “Вылеченный”, он пришел в редакцию. Выглядел жутко- лицо, как вареная картошка. Голос тусклый. Доставал из кармана какие-то бумажки, говорил: “Вот мне подсказали заняться футбольной статистикой. Знаешь, сколько голов забили с углового за десять лет?” И добавлял тем же картофельным голосом: “Очень интересно”.

Правда, потом он стал опять попивать, оживился. Но не в стихах. Стихи последующих лет все вялые, средние. Все-таки, чтобы стать Есениным, надо еще и умереть молодым.

У меня девять лет ушло на комментарии к Бродскому для двухтомника в “...Библиотеке поэта”. На днях наконец отсылаю. В это дело меня Кушнер втравил.

Твой Л.”.

Лев Лосев в этом письме беспощаден в оценках. Но- ведь письмо было написано не для публикации, и я, кажется, совершаю сейчас нравственное преступление, публикуя его... В оценке поэзии Глеба Горбовского я с Лешей никогда не была согласна. И в своей правоте уверилась еще больше сейчас, когда писала об издателе книжек поэзии “самиздата” Бэ-Та- Борисе Тайгине[1]. Тайгин издал больше сотни книжечек Глеба Горбовского- по его машинописным экземплярам, по черновикам, когда чистовые тексты были Глебом утеряны. Одна из таких книжечек- “Хвойные мысли”, стихи Глеба Горбовского 2001 года, то есть того периода, когда Глеб уже вылечился от пьянства, строил дом в деревне Хвойная- и писал, писал по три-четыре стихотворения в день.

В 2001 году Глеб Горбовский пишет одно из самых своих итоговых стихотворений- о времени и о себе в этом времени. О своей неповторимой индивидуальности поэта- “Житие в пейзаже”:

Блуждая меж слоеных поколений

и вдоволь наслонявшись среди них,

я выхлебал немало впечатлений,

воспев одних и обойдя других.

Не холодно теперь, не горячо мне.

Не поглупел и вряд ли поумнел...

Меж Сталиным живя и Горбачевым -

я как бы малость одеревенел...

Детали быта- вот моя отрада:

дворцы, избушки, речки и мосты,

цветы полей и камни Ленинграда,

душистый хлеб и мокрые зонты!

Но в обрамленье суеты такой -

детали дня, подробности пейзажа

уже неважны, безразличны даже...

Лишь бы из глаз- не выплеснуть покой.

(6 сентября 2001, пос. Хвойная).

И еще одно, почти самое последнее в книжке, горькое и светлое одновременно:

Осенние стансы

Однажды, как в былые времена,

я на вокзал приду.

Нахлынет осень...

Меня разбудит грустный старшина

и документы вежливо попросит.

Он скажет: “Уезжаете опять...

Куда? Когда?” И я отвечу: “К маме...”

А на часах вокзальных- двадцать пять!

А мама- далеко. Точнее- в яме...

Я нехотя приобрету билет.

Кряхтя, в вагон залезу невозвратный...

Достану из портфеля пистолет

и- подержу в руках!..

Многозарядный...

(8 сентября 2001, пос. Хвойная).

 

Я честно привожу в этой статье лишь некоторые стихи Глеба- все-таки статья о Льве Лосеве, а это- лишь комментарий к одной строке его письма... Мне показалось важным обратить внимание не только на содержание, но и на даты под стихами- как много писал Глеб в 2001 году, как активна и прекрасна была его поэтическая мысль! Печатал из этих и других, подобных им, поздних стихов он лишь немногие, получил прозвание русофила. Но- можно ли увидеть в этих стихах вялость мысли или потерю блестящей техники? Думаю, что нельзя.

Очевидно, мы давно уже не знаем друг о друге, что из написанного остается в столе и не находит- а может быть, и не ищет- выхода в печать...

Текст этой книжечки Глеба Горбовского, изданной Бэ-Та, я посылала своим друзьям. Отзывы были восторженные- приведу один из них, присланный из США живущим там А.Штейнбергом, бывшим другом Глеба Горбовского и Льва Лосева. Последний, кстати, оставил ему забавную дарственную надпись на одной из книжек своих стихов- рисунок и подпись под рисунком: “Кто это там в Беркли? Уж не Штеенберг ли?” Лев Лосев был мастером веселых стихотворных надписей...

Вот письмо А.Штейнберга от 24 января 2009 года после прочтения им посланной мной книжки Горбовского “Хвойные мысли” издательства Бэ-Та 2001 года:

“Дорогая Нина!

Большое спасибо за книжку 2001 года Глеба Горбовского. Она абсолютно ПРЕКРАСНА! Поразительно, что по тем стихам Г.Г., которые ПУБЛИКОВАЛИСЬ им в течение долгих лет и до 2001 года, и после него,- предположить, что он может писать (и много!) такие чудные стихи, БЫЛО НЕВОЗМОЖНО.Это в голову мою до сих пор не укладывается.

Все стихи в “Хвойных мыслях” написаны столь прекрасным, незамутненным, прозрачным, вечно новым русским языком (но пушкинским, мандельштамовским, т.е. без осточертевшего “новояза”, от которого тошнит), выражают АБСОЛЮТНО ПОЭТИЧЕСКИ(!), то есть совершенно без позы и малейшего конформизма в ту или другую сторону, наблюдения и мысли мудрого, грустного, по большому счету доброго и часто почти по-детски простодушного человека и поэта.

Словом- впечатление и прекрасное, сильное, и странное: кажется, что эти стихи писал ТОТ ЖЕ ПОЭТ, которого мы отлично знали и которым восхищались в 50-60-е годы. И кажется, что те стихи, которые печатались в последовавшее (и часто- в нынешнее) время, писал и пишет СОВЕРШЕННО ДРУГОЙ человек и поэт. Дай ему Бог здоровья и сил,- может быть, сегодня, как и в 2001 году, в ящик его стола ложатся не менее, а еще и более прекрасные новые стихи, которых мы не знаем...”

В заключение упомяну, что была еще одна тема в наших разговорах с Львом Лосевым, письмах и дарственных надписях. Это- резко отрицательная оценка воспоминаний и памфлетов бывших “ахматовских сирот”- Анатолия Наймана и Дмитрия Бобышева. Леша прислал мне целую пачку своих антинаймановских стихов и надписей под названием “Наймановиана”. Приведу одну:

Увидишь Наймана А.Ге. -

Скажи ему: “Тубо! К ноге!”

Или “Записки фокстерьера о хозяйке...” Это было весело, остроумно. Я тоже посылала ему стихи на эту тему, свои эпиграммы... Впрочем, до серьезной полемики с “сиротами” мне опускаться не хотелось. А сейчас, после болезни и ухода Леши,- тем более не хочется. Остается надеяться, что “сироты” не замарают своими памфлетами светлую память большого русского поэта.

 

С Н О С К И

[1]См.: Королева Н. Борис Тайгин// Вопросы литературы. 2009. №3.