П.ФОКИН

“ЧЕХОВИАНА” А.ЖУКОВА

В составе обширной чеховской коллекции Государственного Литературного музея есть небольшой комплекс материалов, поступивший в фонды в 1930-е годы от А.Жукова из Таллина. На фоне уникальных чеховских меморий, бесценных автографов, редких книг, фотографий и других раритетов “Чеховиана” А.Жукова выглядит достаточно скромно, однако при более внимательном рассмотрении представляет несомненный культурный и историко-литературный интерес. В первую очередь как человеческий документ и памятник духовной жизни русского зарубежья 1920-х годов.

“Чеховиана” А.Жукова- это одноименная рукопись библиографического указателя публикаций о жизни и творчестве Чехова, составленная Жуковым и охватывающая период с 1879-го по 1929 год (“Ревель, 1929”)^[1], три самодельных альбома с вырезками и списками статей о Чехове, озаглавленные соответственно “Мой I-й (II-й, III-й) сборник Чеховианы” (“Юрьев- Ревель, 1927- 1930”)^[2], собранные и переплетенные в один том периодические издания 1929 года, посвященные 25-летию со дня смерти Чехова, названные “Сборник юбилейной Чеховианы. 1904- 1929” (“Таллин, май 1930”)^[3], десять книг^[4] и две заметки А.Жукова- “Лишний человек Платонов”^[5] и “Литературный дебют Чехова (К 50-летию появления в свете первых двух рассказов А.П.Чехова)”^[6], вклеенные на первые страницы третьего сборника его “Чеховианы”.

К сожалению, информация о личности А.Жукова очень скупа. Собирать ее пришлось буквально по крупицам. Что-то помогли установить сами материалы, сохранившие на своих страницах отдельные пометы биографического характера, что-то нашлось в публикациях по истории русского зарубежья. Значительную помощь в установлении фактов биографии Жукова оказали коллеги из Эстонии, историки культуры русской диаспоры Р.Абисогомян (Тарту), Г.Пономарева (Таллин), Т.Шор (Тарту).

Достоверно можно сказать, что звали его Александром Александровичем (так он представляет сам себя в именном указателе составленной им библиографии- л.232). В 1925- 1930 годах жил, судя по владельческим надписям на форзацах книг, в Ревеле (Таллин) и Юрьеве (Тарту), выезжал в Ригу (1927), Варшаву (1929), Ленинград (1930), очевидно, бывал в Нарве и поддерживал связи с представителями местной культурной общественности (так как неоднократно публиковался в эти годы в русскоязычных газетах Нарвы).

Родился Жуков 7 октября 1905 года в Санкт-Петербурге. Образование получил в Ревельской городской русской гимназии. В 1925- 1930-х годах был студентом философского факультета Юрьевского (Тартуского) университета^[7].

Филолог и искусствовед Н.Андреев (1908- 1982) в своих мемуарах, вспоминая годы ученичества в русской гимназии в Ревеле, пишет о постановках любительского драматического кружка и, в частности, упоминает, что осенью 1924-го в спектакле по пьесе А.Майкова “Два мира” замечательно играл “знаменитый наш Шура Жуков”^[8]. Из этой реплики видно, что молодой человек был яркой и примечательной личностью, потому что в тексте воспоминаний никак не объясняется, чем он знаменит, а определение дается просто как само собой разумеющееся. Тот же Андреев пишет далее, что через год в спектакле по пьесе Чехова “Медведь” “Слугу Луку отлично изображал Шура Жуков”^[9]. Очевидно именно с этой поры начинается увлечение Жукова Чеховым (на сборнике “О Чехове” есть владельческая надпись: “А.Жуков. Ревель. 1925”).

В 1926-м в “Старом Нарвском листке” (№107) появляется первая публикация А.Жукова “Роза и Крест. Памяти А.Блока”^[10]. В конце 1920-х- начале 1930-х его имя будет встречаться на страницах ревельского “Русского света”, “Русского слова”, нарвского “Русского вестника” и “Старого Нарвского листка”^[11].

В эти годы он живет между Ревелем и Юрьевым (так, на форзаце второго сборника “Чеховианы” есть помета: “А.Жуков. Юрьев- Ревель. 1927”), обучаясь в Юрьевском университете и как-то совмещая учебу с преподавательской деятельностью в гимназии: его имя есть среди участников общего собрания Ревельского русского учительского союза, прошедшего 26 июля 1927 года^[12].

В эти же годы Жуков- член Театрально-художественного общества в Юрьеве, товарищ председателя. Должно быть, продолжает участвовать в самодеятельных постановках, потому что в редакционной реплике к статье Жукова “Лишний человек Платонов” сказано, что ее прислал “молодой Ревельский сценический работник А.А.Жуков”.

За всеми этими фактами встает фигура деятельного молодого человека, ищущего себя в разных областях жизни, увлеченного, артистичного, трудолюбивого и не без амбиций. Внешний вид материалов, находящихся в фондах Литературного музея, свидетельствует о бережном и любовном отношении Жукова к своей коллекции: аккуратные владельческие переплеты с красными этикетками на черных коленкоровых корешках, на которых черной тушью выведены названия сборников, владельческие пометы на форзацных листах, изящный штамп-экслибрис- буквы “АЖ”, заключенные в окружность диаметром восемь миллиметров. Этим штампом кроме книг и сборников помечен каждый лист рукописи. Судя по всему, Жуков был большой аккуратист и отчасти педант, любил точность и обладал системным мышлением.

К сожалению, дальнейшая судьба Жукова пока неизвестна. В начале 1930-х его имя куда-то пропадает. В 1930-м обрывается и его коллекция чеховских материалов. Последняя известная нам дата, связанная с именем Жукова,- 19 сентября 1930 года, в этот день он в Ленинграде купил для своей библиотеки книгу “А.П.Чехов. Сборник статей” (М.: Русская мысль, 1910).

Когда и от кого поступили книги Жукова в фонд Государственного Литературного музея, установить не удалось. Время их постановки на учет- лето 1936 года.

Свою “Чеховиану” Жуков собирал с 1925-го по 1930 год. Составление библиографии литературы о Чехове стало темой его научной студенческой работы. На завершающем ее этапе, летом 1929-го, он предпринял поездку в СССР, о чем свидетельствует хранящееся в Историческом архиве Эстонии в личном деле студента А.Жукова удостоверение, выданное ему правлением Тартуского университета, которое подтверждает, “что студент философского факультета сего университета Александр Александрович ЖУКОВ отправляется на время предстоящих летних каникул в Ленинград с целью собирания в тамошних книгохранилищах недостающего материала для своего научного труда по библиографии писателя А.П.Чехова”^[13].

О поездке Жукова перед правлением Тартуского университета ходатайствовали преподаватель юридического факультета Алексей Павлович Мельников (сын писателя Мельникова-Печерского) и профессор славистики Адольф Стендер-Петерсен. В своем рекомендательном письме А.Мельников, в частности, писал: “За последние 4 года мне неоднократно приходилось беседовать со студентом философского факультета А.Жуковым о его научном труде по библиографии писателя А.П.Чехова, знакомиться с его работой и даже сделать ему некоторые указания, не бесполезные в его изысканиях.

К сожалению, полнота разработки темы требует, по моему мнению, работы в Ленинградской публичной библиотеке и в других книгохранилищах России.

Мне, принадлежащему к литературной среде лишь по отцу и являющемуся лишь дилетантом в области литературных знаний, труд А.Жукова представляется обладающим значительной научной ценностью, но я был счастлив выслушать авторитетнейшее подтверждение своей оценки со стороны профессора Стендера-Петерсона в одной из наших с ним бесед.

Хорошо зная в течение ряда лет студента А.Жукова, я могу выразить свое полное убеждение в том, что он желает совершить поездку в пределы С.С.С.Р.исключительно с научной целью”^[14].

О пребывании Жукова в 1929 году в Ленинграде ничего неизвестно, зато есть доказательство того, что он добрался в эту свою поездку до Москвы: в третьем сборнике “Чеховианы”, среди прочих материалов, есть бережно сохраненный и аккуратно вклеенный корешок билета на посещение музея МХТ^[15].

В июле 1929 года широко отмечалось 25-летие смерти Чехова. Очевидно, именно во время своей поездки в СССР Жуков собрал большую подборку советской периодики, посвященной Чехову. Должно быть, часть этих материалов была представлена Жуковым на выставке, которую он организовал и провел осенью 1929 года в Юрьеве и Ревеле^[16]. Тогда же он закончил работу и над составлением библиографического сборника.

Свою рукопись объемом в 515 листов Жуков передал в полпредство СССР в Эстонии с просьбой рассмотреть возможность ее публикации в каком-либо советском издательстве. Судя по документу, хранящемуся в рукописном отделе Государственного Литературного музея, “Чеховиана” Жукова была представлена в ГИЗ, но была отклонена, после чего поступила в литературную секцию ВОКС и оттуда передана в московский Музей А.П.Чехова.

В кратком предисловии Жуков перечисляет все предыдущие опыты библиографических обзоров литературы о Чехове и формулирует задачу и принципы своей работы: “Не входя в оценку каждого из трудов,- пишет Жуков,- мы должны отметить, во-первых, отсутствие труда, объединяющего чеховиану всех лет, во-вторых, неполноту собранного материала и, в-третьих, в большинстве случаев бессистемность распределения материала.

В наши задания, помимо опубликования новых изысканий, входит объединение всего имеющегося библиографического материала, значительное пополнение его и приведение к одной системе” (лл. 4- 5).

Рукопись разделена Жуковым на несколько “регистров”. “Основной регистр” (л. 10- 205) представляет собой расположенную в хронологическом порядке библиографию литературы о Чехове с 1879-го по 1929 год, включающую 1713 наименования (“Чеховиана до революции”- пп. 1- 1548; “Чеховиана после революции”- пп. 1549- 1713). Далее следуют “Регистр чеховских сборников” (12 наименований, лл. 206- 209), “Регистр авторов” (лл. 209- 278), “Регистр периодики” (лл. 279- 323), “Регистр произведений Чехова” (лл. 324- 370) и “Регистр фамилий, встречающихся в Чеховиане и письмах А.П.Чехова” (лл. 371- 515).

Свой колоссальный труд Жуков делал, не подозревая, что в это же время Государственная центральная книжная палата РСФСР готовит под редакцией А.Дермана “Чеховиану”, собранную И.Масановым. Книга вышла в 1929-м. Очевидно, именно это и было главной причиной, по которой ГИЗ отклонил рукопись А.Жукова. К тому же в 1930 году в издательстве “Academia” вышла книга Л.Фридкеса “Описание мемуаров о Чехове”. Книга Масанова, включающая 2765 наименований, в скором времени оказалась в руках Жукова. Возможно, ее появление стало для Жукова психологическим ударом, и его интерес к собиранию “Чеховианы” постепенно угас.

Стоит заметить, что масановская библиография, превосходя объемом жуковскую, полностью ее не заменяет, так как не учитывает целый ряд публикаций, появившихся в зарубежной русскоязычной (в первую очередь прибалтийской) прессе и зафиксированных Жуковым.

Как уже говорилось, среди газетных вырезок, вклеенных в третий альбом “Чеховианы”, есть две заметки самого Жукова. Первая, опубликованная 3 января 1928 года в “Нашей газете”, представляет собой отклик на статью П.Пильского “Пьеса Антона Чехова или подлог?”, напечатанную в рижской газете “Сегодня” 23 декабря 1927 года. В статье Пильского речь шла о публикации в Германии на немецком языке пьесы Чехова “Платонов”. Анализируя обратный перевод с немецкого на русский, Пильский задавался вопросом, не есть ли это фальсификация, и призывал специалистов разобраться в этом. Таким специалистом оказался Жуков; он тут же написал ответ Пильскому, в котором деликатно, но в то же время достаточно обидно для маститого критика и журналиста указал на его невежество. “Пьеса, о которой говорит автор статьи, является отнюдь не неизвестной”,- сообщает Жуков и приводит подробный перечень материалов из чеховского эпистолярия и воспоминаний современников со свидетельствами о работе над “Платоновым”. И продолжает: “Далее, пьеса эта просто... напечатана в 1923 году в Москве, в издательстве “Новая Москва” под заглавием “Неизданная пьеса А.П.Чехова”, как 5-й выпуск документов по истории литературы и общественности”. И, чтобы развеять все сомнения, Жуков приводит в своей статье текст XII и XIII явлений IV действия, обратный перевод с немецкого которых и вызвал сомнения Пильского.

Вторая заметка Жукова- “Литературный дебют Чехова”- любопытна не столько своим содержанием, вполне реферативного характера, сколько тем, что она явилась ровно в день 50-летия начала литературной деятельности Чехова- 22 марта 1930 года. “Московскому обывателю, просматривавшему 9 (22) марта 1880 года свежий (10-й) выпуск “Стрекозы”, не могло и в голову прийти, что две забавные безделушки, “Письмо донского помещика” и “Что чаще всего встречается в романах, повестях и т.п.”, подписанные ничего не говорящим “-въ”, принадлежат перу писателя, которому суждено стать во главе целой литературной эпохи,- начинает свою заметку Жуков.- Меньше всего, вероятно, об этом думал и сам автор- двадцатипятилетний студент, полный самого жизнерадостного юношеского задора, готовый посмеяться над всем, имеющим уродливые формы”.

После масштабного отклика мировой культурной общественности на 25-летие смерти Чехова в 1929 году Жуков приглашает читателей “Старого Нарвского листка” вспомнить о юбилейной дате “рождения” писателя. Вполне вероятно, что это вообще единственный печатный отклик на эту памятную дату, и возможен он стал, конечно, исключительно благодаря любви и преданности Жукова своему кумиру и своим доскональным знаниям литературы о нем^[17].

Среди книг Жукова привлекает внимание хрестоматия “А.П.Чехов. Его жизнь и сочинения”, составленная В.Покровским (1907). Пометы, оставленные Жуковым на ее страницах, лучше всякого портрета рисуют нам интеллектуальную личность этого человека. Книга, как свидетельствует владельческая надпись, попала к Жукову из Варшавы, должно быть, из какого-то букинистического магазина, без титульного листа. Жуков отыскивает аналог этого издания и от руки восстанавливает титульный лист почти с факсимильной точностью, переплетает, наклеивает на корешок красную этикетку с названием. Далее он проверяет тексты всех статей, вошедших в сборник (а их в нем 122), и помечает, какие из них даны полностью, а какие с сокращениями. Сокращенные места он восстанавливает на отдельных листочках, которые вклеивает в книгу в соответствующих местах. Каждую статью Жуков снабжает библиографическим описанием первоисточника и- в большинстве текстов- восстанавливает нумерацию страниц оригинала, разбивая книжный текст вертикальными линиями, отмечающими границы страниц оригинала (если в оригинале одна часть слова находится на одной странице, а другая- на следующей, то и Жуков проводит черту посередине слова). Возможно, книга Покровского побывала вместе с Жуковым в его командировке в СССР, и пометы, сделанные в ней,- результат его работы в библиотеках. Кроме них на заднем форзаце книги имеется предметный указатель, в котором против фамилий авторов статей указаны номера из “Основного регистра” составленной Жуковым библиографии.

Пожалуй, самая любопытная часть жуковской “Чеховианы”- это неоднократно поминавшиеся три альбома с газетными и журнальными вырезками, а также списками некоторых статей, которые Жуков, видимо, не имел возможности заполучить в полное свое распоряжение. Всего в трех томах собрано 117 публикаций (43 статьи- в первом, 22- во втором, 52- в третьем). Среди них есть прижизненные рецензии на книги Чехова, отклики на смерть писателя, аналитические статьи и разборы чеховских произведений, материалы к биографии, воспоминания современников, публикации неизданных текстов Чехова, библиографические обзоры, а также заметки на тему “вокруг Чехова”- сообщения о вечерах памяти, спектаклях, кинофильмах, выставках и др. Есть даже несколько листков из отрывных календарей с цитатами из произведений Чехова. Жуков подбирал в свою коллекцию все, каждую мелочь, которая относилась к Чехову. Это пестрое собрание внутри себя тем не менее структурировано: первый том открывается репродукцией портрета Чехова работы художника О.Браза, далее в хронологическом порядке размещены газетные заметки, второй том составляют, также собранные по хронологическому принципу, статьи из журналов и книг. Первые два тома, судя по всему, делались одновременно, в 1927-м. Третий том- “дополнительный”- включил в себя материалы, собранные Жуковым в 1928- 1930-х годах, в нем большая часть материалов рассказывает о культурной жизни русской Эстонии в “чеховский” год.

Наиболее ценными в сборниках “Моей Чеховианы” А.Жукова представляются статьи мемуарного характера: Б.А.Лазаревского “Чехов”, М.Первухина “Шутка Чехова”, Е.Чирикова “Встречи с Чеховым и другими писателями”, А.Вишневского “Воспоминания артиста Художественного театра”, А.Плещеева “Из воспоминаний”, И.Шмидта “Из далекого прошлого (Поездка с А.П.Чеховым по Сибири)”. Все они отсутствуют как в “Описании мемуаров о Чехове” Л.Фридекса, так и в “Библиографии воспоминаний о Чехове”, составленной Э.Полоцкой для “чеховского” тома “Литературного наследства”^[18].

“Специальный”, четвертый том- “Сборник юбилейной Чеховианы. 1904- 1929”, переплетенный Жуковым в мае 1930-го, отличается от трехтомника по формату и объему- 640 листов большого размера. В него вошли целиком “чеховские” номера советских журналов “Красная панорама”, “Красная нива”, “Огонек”, “Жизнь искусства”, “Рабочий и театр”, “Экран”, “Рабочий резец”, “Чудак”, “Ревизор”, “Роман-газета”, выклейки статей из юбилейных выпусков “Литературной газеты”, “Известий”, “Красной газеты”, “Учительской газеты”, “Пятидневки”, несколько подборок, полученных из Бюро газетных вырезок, кроме того, широко представлена эмигрантская пресса- статьи из газет и журналов “Иллюстрированная Россия” (Париж), “Le thеatre et la vie. Театр и Жизнь” (Париж), “Вести дня” (Таллин), “Старый Нарвский листок” (Нарва), “Сегодня” (Рига), “Сегодня вечером” (Рига), “Наше слово” (Рига), “За свободу!” (Рига), “Руль” (Берлин), “Еженедельная газета при ближайшем участии Петра Струве” (Париж), “Возрождение” (Париж), “Последние новости” (Париж), “Борьба за Россию” (Париж), немецкие газеты “Rigasche Rundschau” (Рига), “Deutsche Allgemeine Zeitung” (Берлин), “Deutsche Tageszeitung” (Берлин), “Vossische Zeitung” (Берлин) и др. Всего 163 публикации разных жанров и объемов, включая 27 текстов Чехова (переиздания рассказов- в том числе 16 рассказов, вошедших в подборку “Роман-газеты”, отрывки из записных книжек, письма). Среди авторов- Г.Адамович, А.Амфитеатров, К.Бальмонт, П.Бицилли, И.Бунин, С.Волконский, Б.Зайцев, Е.Зозуля, Л.Гроссман, Дон-Аминадо, О.Книппер-Чехова, М.Кольцов, К.Коровин, Lolo, А.Луначарский, К.Мочульский, П.Пильский, В.Полянский, Ю.Соболев, П.Струве, В.Ходасевич, М.Чехов, М.Чехова, К.Чуковский. Сборник дает широкую панораму откликов культурной общественности на 25-летие со дня смерти Чехова, позволяет сравнить трактовки личности и творчества Чехова в СССР и в русском зарубежье, остро почувствовать развернувшуюся идейную борьбу за Чехова.

Из богатой коллекции А.Жукова современному читателю интереснее всего, пожалуй, будут малоизвестные мемуары о Чехове, оставленные И.Шмидтом^[19], А.Плещеевым и М.Первухиным.

Иван Яковлевич Шмидт (1862- 1930), автор воспоминаний “Из далекого прошлого (Поездка с А.П.Чеховым по Сибири)”, опубликованных в ревельской “Нашей газете” 7 и 8 октября 1927 года (№166, 167), был кадровым офицером русской армии. Окончил Ярославскую военную прогимназию и Рижское пехотное юнкерское училище. Проходил службу на Дальнем Востоке. Участвовал в подавлении “боксерского восстания” в Китае в 1900 - 1901 годах, был контужен. Во время Русско-японской войны принимал участие в боевых действиях, получил ранение. Награжден несколькими боевыми орденами. С 1911 года- полковник. В 1914-м служил в 87-м пехотном Нейшлотском полку. Похоронен на Александро-Невском кладбище в Таллине^[20].

В пору встречи с Чеховым Шмидт состоял в чине поручика, его портрет, не лишенный гротеска и иронии, находим в письме Чехова к родным 20 июня 1890 года: “Ходил к своим поручикам пить чай. Оба они выспались и в благодушном настроении... Один из них, поручик Шмидт (фамилия, противная для моего уха), пехота, высокий, сытый, горластый курляндец, большой хвастун и Хлестаков, поющий из всех опер, но имеющий слуха меньше, чем копченая селедка, человек несчастный, промотавший прогонные деньги, знающий Мицкевича наизусть, невоспитанный, откровенный не в меру и болтливый до тошноты. Подобно Иваненке, любит рассказывать про своих дядей и теток. Другой поручик, Меллер, топограф, тихий, скромный и вполне интеллигентный малый. Если бы не Шмидт, то с ним можно было бы проехать без скуки миллион верст, но при Шмидте, вмешивающемся во всякий разговор, и он надоел. Однако к чему вам поручики? Неинтересно”^[21].

Воспоминания Шмидта отражают его простодушный характер и добрый нрав. Писались они явно по памяти, но с оглядкой на один из очерков Чехова “Из Сибири”, в котором писатель упоминает о своих попутчиках. Этим обстоятельством объясняется анахронизм в воспоминаниях самого Шмидта: автором перепутаны (особенно в первой части) сроки посещения и последовательность некоторых населенных пунктов. В то же время общая канва путешествия передана достаточно верно и подтверждается множеством перекличек с письмами Чехова. Впрочем, есть ряд эпизодов, о которых Чехов не упоминает, и все же сомневаться в их достоверности вряд ли стоит, так как они содержат в себе вполне специфические детали времени, выдумать которые бесхитростному мемуаристу спустя почти сорок лет не могло прийти в голову. Другое дело, что нужно делать поправку на аберрацию памяти и воспринимать текст Шмидта как близкий к действительности, но отнюдь не документальный рассказ.

Воспоминания Александра Алексеевича Плещеева (1858- 1944), сына поэта А.Плещеева, более точны и правдивы, так как принадлежат перу профессионала- журналиста, драматурга, балетного критика, издателя журналов “Театральный мирок” (1884- 1885), “Невод” (1906 - 1907), газет “Петербургский дневник театрала” (1904 - 1905), “Что нового” (1909). Это мозаика разновременных встреч Плещеева с Чеховым, в которой запечатлены живые детали поведения и реакций писателя, штрихи к его биографии, некоторые из которых по идеологическим соображениям оставались для советского читателя в тени. Особенно интересен эпизод о совместной прогулке молодых литераторов по ночному Парижу в апреле 1891 года. В отечественной чеховиане он представлен разве лишь иронической репликой самого Чехова в письме к А.Урусову от 3 мая 1891-го: “Многоуважаемый Александр Иванович, Ваше письмо, где Вы приглашаете меня на чашку чая “с последствиями”, я получил только вчера, вернувшись из Содома и Гоморры. Пока мы не виделись, я успел побывать в Италии, в Париже, Ницце, Берлине, Вене... В Париже видел голых женщин”. Настоящий фрагмент вошел в книгу А.Плещеева “Что вспомнилось (за 50 лет)” (Париж, 1931). Текст печатается по газетной публикации: “Сегодня” (Рига), 1927, №86.

Заметка “Шутка Чехова” ялтинского журналиста Михаила Константиновича Первухина (1870- 1928), автора пространных мемуаров о Чехове, написанных в 1915 году и вошедших в состав сборника “А.П.Чехов в воспоминаниях современников” (М.: Художественная литература, 1960), написана в 1926 году^[22] и интересна тем, что по сути своей представляет публикацию чеховского шуточного экспромта 1901 года, свидетельствующего о том, что дух Антоши Чехонте не покидал писателя и в годы, когда он уже стал признанным мэтром, а болезнь все чаще и чаще погружала его в состояние меланхолии и грусти.

Публикацией этих материалов мы завершаем наш рассказ о коллекции чеховских материалов юного филолога из Ревеля Александра Жукова.

Выражаю искреннюю признательность за разнообразную помощь, оказанную при подготовке этого материала, сотрудникам Государственного Литературного музея- Г.Щеболевой, А.Бобосову, А.Бабенко, Е.Варенцовой, С.Князевой, сотруднику “Мемориала” С.Фадеевой, эстонским специалистам Р.Абисогомяну, Г.Пономаревой, Т.Шор, а также работникам читального зала “Дома русского зарубежья им. А.И.Солженицына” в Москве.

 

 

И.Я. ШМИДТ

ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО

(Поездка с А.П.Чеховым по Сибири)

В старости время походит на спускающийся с горы автомобиль со стершимся тормозом. Действительно, мне все кажется, что те маленькие события, о которых я хочу рассказать читателям, происходили совсем недавно. Между тем, они убежали назад почти на сорок лет.

Помню, я был молодым жизнерадостным поручиком. Получив перевод в один из восточно-сибирских полков, я быстро собрался в дорогу. Великий сибирский путь в то время по карте проложен был до Владивостока, на самом же деле шел только до Екатеринбурга. Дальше, до Тюмени, нужно было двигаться по почтовому тракту на перекладных. В Екатеринбурге мне дали недурную тройку, на которой я благополучно доехал до первой почтовой станции.

Войдя в станционное помещение, я увидел молодого человека, почти моего возраста, элегантной внешности. Он был одет в серый дорожный костюм. Новые темно-коричневой кожи чемоданы с красивою отделкой, туго набитый и аккуратно затянутый портплед, бинокль, фотографический аппарат и лежавшая на столе толстая записная книжка заставляли предполагать в нем ученого иностранца.

“Иностранец” заговорил со мною первым. Взглянув на мои погоны, он сказал: “Если не ошибаюсь, вы направляетесь на Хабаровск, в таком случае, не хотите ли продолжить путешествие вместе? Меня зовут Антон Павлович Чехов”.

Я был польщен и обрадован, ибо А.П.пользовался в то время уже широкою известностью. По поручению “Нового времени” он ехал на Сахалин для изучения быта каторжных.

На другой день^[1], усевшись в кошеву^[2], мы тронулись в путь.

Путешествие по Сибири имеет своеобразную прелесть зимою, когда по хорошему снежному пути сибирская тройка превращается действительно в “тройку-птицу”. Но ехать по этой стране в распутицу- мало удовольствия. Мы испытали это особенно на границе Енисейской губернии, между станциями Козулька и Чернолесье. Здесь на протяжении двадцати верст дорога прорезывала глухую тайгу и представляла собою покатую по обе стороны гать. Ямщик должен был вести тройку так, чтобы коренник все время шел посередине дороги, иначе оба полоза попадали на один скат и следовала катастрофа.

Первая из них случилась в полуверсте от станции. Кошева сползла и опрокинулась на сторону Чехова, причем я перелетел через голову моего спутника и прижал его своею особой. Мы с трудом общими усилиями подняли тяжелую кошеву, вытащили из мокрого, перемешанного с грязью снега багаж и тронулись дальше. Спустя короткое время кошева опрокинулась на мою сторону. Чехов навалился и запутал меня в свою доху. Этот реванш однако не утешил его. Он нашел, что “хрен редьки не слаще”.

Наш восемнадцатичасовой переезд по знаменитому козульскому сооружению Чехов тогда же описал в Н[овом] В[ремени] и, говорят, причинил некоторые неприятности местной администрации^[3].

Немного удобнее представлялось в то время и место отдыха. Почтовая станция из сеней и небольшой комнаты с двумя столами и кожаным диваном. Пассажиры спали обычно на полу, на разостланном сене, а умывались на дворе у колодца.

Зато каждая станция имела свой, по выражению Чехова, “юмористический журнал” в виде “жалобной книги”. Утомленные дорогою и изнервничавшиеся путешественники заносили в нее свои жалобы часто в весьма образных выражениях: “теперь в третий раз говорит, что нет лошадей, врет, чертова кукла”, “на этой станции проклятые клопы чуть не отгрызли мне...” и т.д. Наиболее характерные из таких жалоб Чехов заносил в особый отдел своей записной книжки, который он называл “копилкою курьезов”^[4].

После долгих мытарств по почтовому тракту мы добрались до Тюмени^[5], где пересели на старенький и довольно чистый Любимовский пароход.

Был май, но Тобол еще не совсем очистился ото льда. Мы плыли медленно и с опаскою. В числе пассажиров находился степной генерал-губернатор Таубе^[6] с семьею. Он захотел познакомиться с Чеховым, но их беседа вышла краткой и официальной.

На пароходе плыло еще несколько казанских студентов, перебиравшихся в Томский университет. С ними у нас быстро завязались самые дружеские отношения. По вечерам, сидя на корме, мы если не совсем стройно, то громко оглашали пустынные берега Тобола любимою студенческою “Волга, Волга, весной многоводная...”

В Тобольске на пристани губернатора встречала большая толпа. Полицмейстер, подойдя к генералу, отрапортовал: “Ваше Превосходительство, в городе никаких происшествий не случалось; только ученик гимназии N, гоняя голубей, упал с соборной колокольни и убился насмерть”.

Среди публики послышались смешки, но Таубе умело поправил неловкость полицмейстера, сняв шляпу и перекрестясь на собор.

В Тобольске Чехов заинтересовался изделиями из мамонтовой кости и накупил много безделушек.

На том же Любимовском пароходе мы доплыли до Томска^[7]. В это время Томск со своими широкими немощеными улицами, с плясавшими, точно клавиши, хуторами, керосиновым освещением и малограмотными вывесками ничем не отличался от остальных сибирских городов. Хотя он назывался уже университетским городом, но университет состоял пока из двух факультетов. Здания же для других еще строились, и обширная университетская площадь была завалена строительным материалом.

Местная газета сообщила о прибытии Чехова^[8]. С этого дня в наш скромный гостиничный номер начали приходить посетители: редактор газеты со своими сотрудниками, ссыльные литераторы, университетский персонал и почитатели Чехова. Его чествовали нарасхват.

Пришел к Чехову также некий Долгоруков, плотный мужчина большого роста с густыми волосами до плеч и протодиаконским басом. Он поднес А.П., а заодно и мне по тому своих стихотворений и пригласил нас к обеду^[9].

Долгоруков жил в большом, богато обставленном особняке. Сервировка стола и обед были изысканны. Но место хозяйки оставалось почему-то не занятым. О семейной жизни Долгорукова и о его прошлом говорили разное. Сам он называл себя политическим, но злые языки утверждали, что он попал в ссылку за то, что в свое время ухитрился запродать дворец московского генерал-губернатора^[10].

От Томска до Иркутска мы ехали на так называемых “дружках”. Дружками назывались ямщики-крестьяне, везшие на собственных тройках за те же прогоны. Часто “дружок” вез без пересадки и перепряжки перегона три, т.е. от семидесяти до восьмидесяти верст и доставлял пассажира прямо к своему куму. У кума же, заслышав знакомые колокольцы, хозяйка дома снимала с полки ярко начищенный самовар, накрывала стол чистою скатертью и устанавливала всевозможными сибирскими яствами, первое место среди которых занимали шаньги. Путешественников принимали, как гостей, причем хозяева обычно отказывались от платы.

Чехову очень нравилась езда на дружках. Он угощал детей конфетами и пряниками, а взрослых подкупал своими непринужденными беседами, главным образом, о волновавшей тогда всех сибиряков железной дороге. Мне в первый раз приходилось слышать русского интеллигента, который так просто и ясно говорил с крестьянами своим собственным языком, не прибегая к приторной подделке под язык и понятия мужика.

В Колывани^[11] А.П.навестил своего ссыльного товарища по московскому университету. Тот жил в небольшом опрятном домике. К нему недавно приехала из России жена с ребенком. После обеда хозяин повел нас на большой двор и показал только что купленного коня. Он заплатил за него неправдоподобную по нашим временам цену- пять рублей!

Чехов вздумал испробовать лошадь. Несмотря на отговоры хозяина, он настоял на своем. Лошадь заложили в тележку и, по сибирскому обыкновению, двое работников подвели ее к воротам, держа с обеих сторон на развязке. Антон Павлович сел и подобрал вожжи.

Слегка побледневший хозяин едва успел крикнуть ему: “Держи крепче, не сворачивай в сторону”, как спущенная с развязки лошадь, мотнув головою, понеслась за город по тракту и скрылась в облаке пыли...

Часа полтора провели мы в томительной тревоге, когда наконец почти тем же ходом А.П.примчался к дому, чудом проскочил в ворота и, как пуля, подлетел к конюшне.

У самой конюшни лошадь круто уперлась передними ногами и, подобрав круп под себя, села на землю между вздыбившимися оглоблями. Высоко подпрыгнувшая задком тележка едва не покрыла Чехова и лошадь. Но все обошлось благополучно. Подбежавшие работники приняли едва покрывшегося испариною коня, который, дрожа от волнения, гордо поводил своими дико красивыми глазами.

“Экий дьявол, прости Господи,- сказал Чехов,- выглядит, как козел, а прет, как машина!” И, довольный собою, он ласково потрепал коня по шее^[12].

Следующим попутным городом стал Красноярск, но мы миновали его.

За Красноярском страна стала еще пустыннее. Только изредка попадались навстречу “варнаки”, т.е. одинокие бродяги, бежавшие из Нерчинска или Усть-Кары и кравшиеся, побираясь Христовым именем, в Россию.

Была уже вторая половина июня, когда истомленные жарами и пылью, мы увидели наконец кресты иркутских колоколен. Паром перевез нас через широкую, кристально чистую Ангару, и мы остановились в “Амурском подворье”.

В тот же вечер, отправясь в “Бани Курбатова”, мы вместо предполагавшейся дымной лачуги попали, к нашему изумлению, в залитый электрическим светом дворец с мраморными ваннами и особой комнатою для ожидающих, с мягкою мебелью, коврами, журналами и газетами...^[13]

В Иркутске Чехов решил остановиться на две недели и привести в порядок свои путевые заметки. Мы сняли в “Подворье” две комнаты. Одна из них служила нам общею спальнею, другая- кабинетом Чехова и его приемною.

В этой приемной у А.П.перебывало еще больше народу, чем в Томске, и обмен мнений был много жарче. Помню, однажды у А.П.собралось человек двенадцать местной интеллигенции. Тут были и молодые люди, и почтенные старцы. Все они жаловались на скуку и бессодержательность иркутской жизни и вздыхали по Москве и Петербургу. Всегда спокойный и корректный, Чехов на этот раз не выдержал:

-Я не понимаю вас, господа,- сказал он,- у вас тут такое приволье, такое изобилие благ, что если бы вы проявили хоть чуточку энергии и самодеятельности, то могли бы создать земной рай.

-Научите, с чего начать?- язвительно спросил какой-то господин в очках.

-Да хотя бы с создания общества борьбы со скукою...

Из всех чествований, устроенных Чехову, самое шумное было в Купеческом клубе. Самыми же приятными для молодого писателя знаками внимания были, если сказать по секрету, те, которые оказывались его юными почитательницами. Это были улыбки, букетики цветов, а иногда и запрятанные в них записочки. Эти подношения делались обычно во время прогулок по местному “Невскому проспекту”, т.е. по Большой улице.

За подношениями следовали знакомства и визиты в дома. Знакомства повели к тому, что двухнедельный срок оказался мал. Мы задержались в Иркутске еще несколько дней^[14]. Когда мы, наконец, сломя голову поскакали на почтовых в село Лиственничное, откуда должны были переправиться на другой берег Байкальского озера, пароход исчез из виду. В ожидании новой оказии мы поместились в крестьянской избе и начали придумывать, чем бы заняться от скуки.

Стоял июль. Жара была нестерпимая. Нас потянуло на пристань, оставшуюся после отплытия парохода столь же пустынной, как и берега Байкала.

Воспетое каторжниками “Синее море- грозный Байкал” было изумительно величественно и красиво. Спокойное и гладкое, как зеркало, оно ослепительно блестело под яркими лучами солнца. Обступившие его со всех сторон отвесные горы, закрыв лицо вуалем из голубоватой дымки, думали свои вечные думы.

Стоя на пристани, я посмотрел вниз и был поражен прозрачностью воды. Казалось, что это не вода, а уплотнившийся воздух. При большой глубине покрытое мелкими камешками дно чудилось сплошь усеянным нежно-зелеными аквамаринами.

Мы решили выкупаться. Будучи отличным пловцом, я хотел похвастаться перед Чеховым хотя бы этим, данным мне Богом, талантом.

Быстро раздевшись, я бросился с пристани вниз головою с намерением захватить со дна и преподнести Чехову полную горсть драгоценных камней. Но в то же мгновение я почувствовал, что погружаюсь в какую-то предательскую жидкость, состоявшую из наэлектризованных игл, молниеносно впивавшихся в мое тело и мозг.

Насквозь пропитанный огненным холодом, я, как пробка, вынырнул на поверхность и стремительно поплыл к берегу, во все горло крича Антону Павловичу: “Не бросайтесь в воду!” Я быстро выкарабкался на берег и сел на камень в полном очумении.

Подошедшие к пристани бабы закричали со смехом: “Ну и смелый же ты, барин!”, “У нас во всем селе только и был один такой, что купался в озере, да и тот давно помер от простуды”.

Зубоскальство баб заразило Чехова. Флегматически влезая в свои невыразимые, он наставительно изрек: “Что ж, Иван Яковлевич, оно и впрямь выходит так, что не спросясь броду...”

На другой день подошел какой-то маленький скрипучий пароходик, и мы благополучно переплыли через Байкал к поселку Мышинскому.

В Забайкалье нам сказали, что пароход из Сретенска отплывает через пять дней и что мы сможем попасть на него, только скача туда непрерывно дни и ночи.

Нас это не испугало, и мы помчались в путь. Счастье благоприятствовало нам. Сухая, каменная дорога была гладка, как паркет. На станциях мы находили уже готовые тройки, а ямщики, поощряемые хорошими чаевыми, везли нас, точно на свадьбу.

Однажды наш ямщик, веснушчатый молодой парень, видимо, не из храброго десятка, получив от Чехова папиросу, перевел лошадей на шаг, повернулся к нам всем корпусом и начал:

-Верьте, господа, или не верьте, а намедни я вез самого черта... Вот в этом самом перелеске слышу я, как говорят люди на разные голоса... У меня волос стал дыбом, а он, т.е. мой пассажир, еще пужает: “Смотри, говорит, ямщик, что это там за люди, уж не разбойники ли?” Только проехали мы это поганое место, а он снова ко мне: “Давай, закусывать будем...” Вынул хлеб и мясо. “Нет ли, говорит, у тебя ножика хлеб разрезать?” Я ему и дал, а он взял нож, да и запихнул себе в рот, и, вот те Христос, проглотил! Мне и ножика не жаль, только думаю, помрет он теперь, а как же я доставлю на станцию мертвого пассажира? Ведь отвечать будешь! А он усмехается: да ты, говорит, посмотри у себя под... Я привстал, гляжу, тут и нож лежит. Вот с какою нечистою силою пришлось мне связаться.

Мы от души похохотали над парнем, принявшим за черта знаменитого в то время фокусника и чревовещателя Иоганна Штрауса, который одновременно с нами был в Иркутске и давал там свои представления. Он выехал оттуда раньше нас, и теперь мы случайно напали на его след.

Мы примчались к Сретенской пристани, когда подан был уже третий гудок. Молодцы матросы подхватили наш багаж, перекинули на палубу и подняли сходни. По их крику: “Готово!” - пароход зашумел колесами и начал отделяться от пристани.

-Ну, слава Богу,- вздохнул Чехов, размазывая по своему потному лицу густой слой пыли и становясь похожим на зебру.

На другое утро, встретясь с Чеховым на палубе, я почти не узнал его. Свежий и бодрый, он одет был в щегольскую коричневую пижаму с шелковыми отворотами и обшлагами.

К завтраку он вышел в элегантном костюме из белой фланели и в модном сиреневом галстуке. К обеду- в смокинге.

На следующий день новая трансформация^[15].

Эти кокетливые переодевания объяснялись присутствием на пароходе группы молоденьких барышень, только что окончивших Иркутский институт. Они ехали под присмотром матери одной из них, строгой и тонкой дамы. Имя Чехова сейчас же открыло доступ к ее сердцу, и с этого времени на пароходе стало шумно и весело^[16].

Особенно памятным для пассажиров был тот вечер, когда молодой писатель сам прочел несколько своих маленьких рассказов. В этот день он окончательно вскружил голову стройной и хорошенькой Ф.Их взаимная симпатия оказалась на пароходе секретом Полишинеля.

Я позволил себе однажды шутя сказать Чехову, что было бы совсем небанально с его стороны, отправляясь на Сахалин, чтобы изучить быт каторжан, наложить по дороге на себя узы Гименея.

-Не могу,- ответил он,- у меня в Москве уже есть невеста.

Затем, помолчав немного, он странным голосом, точно думал вслух, добавил:

-Только вряд ли я буду с нею счастлив, она слишком красива...

Неторопливо скользя по широкой глади Амура, среди живописных берегов этой могущественной реки, пароход бросил якорь у Зейской пристани. Здесь Чехова, как врача, пригласили к больному золотопромышленнику. Возвратясь на пароход и вынув из бумажника за угол полученную им сторублевую бумажку, он пошутил: “Если так пойдет и дальше, то скоро мои гонорары превзойдут Захарьинские!”^[17]

В Благовещенске мы распростились с нашими юными спутницами, а по прибытии в Хабаровск я должен был расстаться и с Антоном Павловичем. Мой путь лежал дальше на юго-восток к пустынным берегам Тихого океана, где я готовился стать на якорь на долгие, долгие годы. Чехов же плыл дальше к устью Амура.

Прощаясь с посланным мне судьбою необычным спутником, я почувствовал в груди острую боль, точно уронил в море лучшую и любимейшую из драгоценностей. Мне было бесконечно жаль тех многих, но быстро промелькнувших дней, которые я провел в обществе этого очаровательного человека.

Моя грусть была столь глубока и искренняя, что даже теперь, когда я вспоминаю встречу с А.П.Чеховым, мне кажется, что я все еще молод и что мой незабвенный спутник по Сибири уехал только на Сахалин...

1927

 

[1 ]В очерках “Из Сибири” Чехов писал: “Со мною от Томска до Иркутска едут два поручика и военный доктор. Один поручик пехотный, в мохнатой папахе, другой- топограф, с аксельбантом” (ЧеховА.П. Полн. собр. соч. в 30 тт. Сочинения. Т.14-15. М.: Наука, 1978. С.28. В дальнейшем- сочинения и письма Чехова цитируются по данному изданию с указанием тома и страницы в скобках). Однако, судя по рассказу Шмидта, его встреча с Чеховым произошла гораздо раньше, и в Томск они прибыли уже вместе. Очевидно, в Томске к Чехову и Шмидту присоединились еще два попутчика, и уже тогда они, всей компанией, попали в очерк Чехова. Сопоставляя факты, излагаемые Шмидтом, письма Чехова и хронику путешествия (cм.: Летопись жизни и творчества А.П.Чехова. Том 2. 1889- апрель 1891. / Сост. И.Ю.Твердохлебов. М.: ИМЛИ РАН, 2004. С.409), можно сделать предположение, что они начали совместную поездку от с. Пустынного 11 мая 1890 года.

[2] Кошева- повозка на полозьях.

[3] Рассказывая о переезде по Козульскому тракту, Шмидт допускает анахронизм, так как Козульский тракт начинается после Томска, а в рассказе Шмидта он предшествует описанию пребывания Чехова и Шмидта в Томске. Ошибка, очевидно, произошла из-за того, что Шмидт читал в свое время очерк Чехова, где переезд по Козульскому тракту описан вслед за упоминанием о встрече с поручиками (см. выше). Но, работая над своими воспоминаниями, Шмидт не имел перед глазами чеховского текста и не мог, в свою очередь, отметить ошибку Чехова относительно места их встречи.

О поездке по Козульскому тракту Чехов писал: “Представьте вы себе широкую просеку, вдоль которой тянется насыпь в сажени четыре ширины, из глины и мусора,- это и есть тракт. Если глядеть на эту насыпь сбоку, то кажется, что из земли, как в открытой музыкальной шкатулке, выдается большой органный вал. По обе стороны его- канавы. Вдоль вала тянутся колеи, глубиною в пол-аршина и более, эти перерезываются множеством поперечных, и, таким образом, весь вал представляет из себя ряд горных цепей, среди которых есть свои Казбеки и Эльборусы; вершины гор уже высохли и стучат по колесам, у подножий же еще хлюпает вода. Только разве очень искусный фокусник мог бы поставить на этой насыпи экипаж так, чтобы он стоял прямо, обыкновенно же экипаж всегда находится в положении, которое, пока вы не привыкли, каждую минуту заставляет вас кричать: “Ямщик, мы опрокидываемся!” То правые колеса погружаются в глубокую колею, а левые стоят на вершинах гор, то два колеса увязли в грязи, третье на вершине, а четвертое болтается в воздухе... Тысячи положений принимает коляска, вы же в это время хватаете себя то за голову, то за бока, кланяетесь во все стороны и прикусываете себе язык, а ваши чемоданы и ящики бунтуют и громоздятся друг на друга и на вас самих. А посмотрите на ямщика: как этот акробат умудряется сидеть на козлах?

Если бы кто посмотрел на нас со стороны, то сказал бы, что мы не едем, а сходим с ума. Мы хотим держаться подальше от насыпи и едем по опушке, стараясь найти окольный путь; но и тут колеи, кочки, ребра и мостки. Проехав немного, ямщик останавливается; он думает минуту и, беспомощно крякнув, с таким выражением, как будто хочет сейчас совершить большую подлость, правит к тракту, прямо на канаву. Раздается треск: трах по передним колесам, трах по задним!- это мы через канаву едем. Потом взбираемся на насыпь, тоже с треском. С лошадей валит пар, вальки отрываются, шлеи и дуги ползут в сторону...- “Но, матушка!- кричит ямщик, хлеща изо всей силы кнутом.- Но, дружок! У, язви твою душу!” Протащив возок шагов десять, лошади останавливаются; теперь, как ни хлещи по ним, как ни обзывай, а уж не пойдут дальше. Нечего делать, опять правим на канаву и спускаемся с насыпи, опять ищем окольной дороги, потом опять раздумье и поворот к насыпи- и так без конца” (Сочинения, т. 14-15, с. 31-32).

[4] Из письма родным 14- 17 мая. Томск: “От скуки читал на станциях жалобные книги” (Письма, т. 4, с. 87).

[5] Очевидная ошибка памяти мемуариста.

[6] Максим Антонович фон Таубе (1826-1910)- барон, генерал от кавалерии, степной генерал-губернатор, командующий войсками Омского и Сибирского военных округов, Войсковой наказной атаман Сибирского казачьего войска, начальник гарнизона г. Омска. Эпизод не имеет подтверждения в письмах и очерках Чехова.

[7] Ср. у Чехова: “В 45 верстах от Томска мне опять говорят, что ехать нельзя, что река Томь затопила луга и дороги. Опять надо плыть на лодке” (Сочинения, т. 14-15, с. 23).

[8 ]18 мая 1890 года в “Сибирском вестнике” опубликовано сообщение: “Утром 16 мая в Томск из Омска приехал известный русский писатель Антон Павлович Чехов, автор драмы “Иванов”. Здесь он пробудет несколько дней” (Летопись... С. 407).

[9] Всеволод Алексеевич Долгоруков (1845-1912)- князь, поэт, прозаик, журналист. Долгоруков подарил Чехову сборник своих стихотворений “Не от скуки. Стихотворения Всеволода Сибирского” (Томск, 1890). 28 мая 1890 года Чехов писал Долгорукову из Красноярска: “Почитываю Ваши стихи. У Вас хорошая душа и стихом владеете, но язык недостаточно прост; надо воли себе давать больше” (Письма, т.4, с. 97).

[10] В Сибири Долгоруков действительно оказался за мошенничество, будучи осужденным в 1877-м по делу “бубновых валетов” за махинации с поддельными векселями. Случай привлек внимание Достоевского и был отражен в его романе “Подросток”. Сплетня о том, что Долгоруков якобы продал дворец московского генерал-губернатора, возникла, очевидно, из-за схожести фамилий молодого авантюриста и московского градоначальника князя Владимира Андреевича Долгорукова (1810-1891; на посту генерал-губернатора с 1865 по 1891 год).

[11] Опять ошибка памяти мемуариста. Чехов проезжал Колывань 12 мая 1890-го.

[12] Эпизод не имеет прямого подтверждения в письмах и очерках Чехова, в то же время в одном из писем (родным, 23- 26 июня 1890-го) есть близкий по содержанию, хотя и относящийся к более позднему этапу путешествия фрагмент: “Я забыл вам написать, что в Забайкалье ямщикуют не русские, а буряты. Смешной народ. Лошади у них аспиды. Ни одна запряжка не обходилась без недоразумений. Бешенее пожарных лошадей. Пока пристяжную запрягают, у нее спутаны ноги; едва распутали, как тройка уж летит к черту, так что дух захватывает. Если лошадь не спутаешь, то во время упряжки она брыкается, долбит копытами по оглоблям, рвет сбрую и дает впечатление молодого черта, которого поймали за рога” (Письма, т. 4, с. 126).

[13] Ср.: Чехов в письме родным 6 июня 1890-го, из Иркутска: “От Красноярска начались жарища и пыль. Жара страшная. Полушубок и шапка лежат под спудом. Пыль во рту, в носу, за шеей- тьфу! Подъезжаем к Иркутску- надо переплывать через Ангару на плашкоте (т. е. пароме). Как нарочно, точно на смех, поднимается сильнейший ветер... Я и мои военные спутники, 10 дней мечтавшие о бане, обеде и сне, стоим на берегу и бледнеем от мысли, что нам придется переночевать не в Иркутске, а в деревне. Плашкот никак не может подойти... Стоим час-другой, и- о небо!- плашкот делает усилие и подходит к берегу. Браво, мы в бане, мы ужинаем и спим! Ах, как сладко париться, есть и спать!” (там же, с. 107).

[14] В Иркутске Чехов пробыл с 4 по 11 июня (Летопись... С.414).

[15] Ср.: Чехов в письме родным 20 июня 1890 года, с борта парохода “Ермак”: “Здравствуйте, милые домочадцы! Наконец-таки я могу снять тяжелые, грязные сапоги, потертые штаны и лоснящуюся от пыли и пота синюю рубаху, могу умыться и одеться по-человечески. Я уж не в тарантасе сижу, а в каюте I класса амурского парохода “Ермак”” (там же, с. 116).

[16] Ср.: Чехов в письме родным 23- 26 июня 1890 года, с борта парохода “Ермак”: “Вчера весь день у нас на палубе играла музыка, развлекавшая капитана и матросов и, стало быть, мешавшая починять пароход. Женская половина пассажирства совсем повеселела: музыка, офицеры, моряки... ах! Особенно рады институтки” (там же, с. 123).

[17] Ср.: Чехов в письме родным 23- 26 июня 1890 года, с борта парохода “Ермак”: “Вчера в местечке Рейнове пригласил меня к больной жене некий золотопромышленник. Когда я уходил от него, он сунул мне в руку пачку ассигнаций. Мне стало стыдно, я начал отказываться и сунул деньги назад, говоря, что я сам очень богат; разговаривали долго, убеждая друг друга, и все-таки в конце концов у меня в руке осталось 15 рублей” (там же, с. 125).

Григорий Антонович Захарьин (1829-1898)- выдающийся русский врач-терапевт, основатель московской клинической школы, почетный член Императорской Санкт-Петербургской Академии наук (1885). Будучи студентом А.П.Чехов слушал лекции Захарьина в Московском универститете.

 

А.А.ПЛЕЩЕЕВ

ЧЕХОВ.ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Очень порадовал меня А.В.Амфитеатров^[1], прочитавший напечатанные в одной из русских газет в Париже мои воспоминания о Чехове, которые понравились ему.

Чехов, как пишет Александр Валентинович,- его культ! Он любил и глубоко чувствовал Антона Павловича, психологию действующих лиц его рассказов и пьес.

Одобренный этим отзывом, я делюсь с читателем еще мелочами об Антоне Павловиче, которые памятны мне.

Я приехал с Чеховым из Ялты в Гурзуф, в самый выхоленный из русских курортов. Играла военная музыка. Едва ли не был праздничный день.

Когда мы вошли в большой зал местного ресторана, Чехов увидел за одним из столов компанию и, обращаясь ко мне, шепнул:

-Пойдем подальше, в другую комнату, в уголок, чтобы не видели. Это Пастухов^{[2 ]}здесь с приятелями. Позовет вместе обедать, а это тяжело...^[3]

Николай Иванович Пастухов был издателем и основателем “Московского листка” и представлял собою на редкость типичную, незабываемую фигуру старой Москвы. Популярность его была широкая: когда он ехал в ландо (он почему-то всегда ездил в огромном ландо), то ему городовые козыряли. Пастухов нажил своей газетой огромное состояние, был по натуре добрым человеком, но диким, самодуром и оригиналом. Газету его в литературных кружках презирали, и тем не менее некоторые из судей строгих пописывали у Николая Ивановича и не прочь были взять у него аванс. Выдавал он авансы из кармана, без расписок. Пастухов говорил многим “ты” и только когда сердился на кого-нибудь переходил на “вы”. Не помню, помещал ли у него что-нибудь юный Чехов или нет^[4], но они были давно знакомы и Антон Павлович добродушно рассказывал о Пастухове и о встречах с ним. На этот раз он не был расположен беседовать с Пастуховым и его компанией.

Обедали мы в другой комнате, в сторонке, и были уверены, что никто нас не заметил. Мы ошиблись: когда я встретил Н.И.Пастухова в Москве, он был сух со мною и не скрывал обиды.

-В Гурзуфе были? С Чеховым обедали? Видели мы вас. Гнушаться стали, старых приятелей забыли.

Потом Николай Иванович смилостивился и продолжал в более ласковом тоне:

-Скажи Антону Павловичу, что обидели вы меня, что не ожидал я! Даже не подошли поздороваться.

Я сообщил эту претензию Чехову, и он признал ее справедливой, объяснив, что ему просто тяжело было много разговаривать, что он устал и искал отдыха.

-Встретите старика,- сказал Чехов,- передайте ему.

* * *

Как-то в Париже, в отеле “Мирабо”, я встретил Антона Павловича у моего отца и был несказанно обрадован этому^[5]. В то время у меня были средства, а с ними Париж представлялся много соблазнительнее, чем без них...

-Говорят, погуливаете вы здесь?- спросил меня Чехов.

-Обожаю Париж, Антон Павлович, осматриваю...

-А что бы меня позвать да показать.

-Хотите, Антон Павлович, завтра обедать вместе, а потом посмотрим разные кабачки?

-Очень хочу.

Так мы и решили, чтобы встретиться на другой день и пойти обедать.

-Меня Суворин звал провести вечер с ним, обедать, но мы все время вместе^[6],- говорил Чехов,- а с вами-то будет посвободнее.

Между прочим, я рассказывал Чехову, как с одним приятелем осматривал ночной Париж, для чего, в качестве журналиста, обращался к начальнику сыскной полиции Горону^[7], который поручил своему агенту Росиньолю сопровождать нас и показать всевозможные вертепы Парижа. Чехова это заинтересовало, и он пожелал последовать моему примеру, желал осмотреть самый низкий пласт парижской жизни, а пока что условились исследовать средний ее пласт.

На другой день я обедал с Чеховым и с приглашенным мною другом детства доктором-психиатром В.П.Тишковым^[8], учеником академика И.П.Мержеевского^[9]. Чехов тоже по профессии врач, так что между ним и Тишковым была общность интересов. Ели умеренно, а на напитки приналегли, начав с отечественного нектара- водки. А потом, как говорится, пошла писать губерния. Как из земли вырос около нас какой-то чичероне, рекомендованный внимательным к иностранной клиентуре ресторатором. Колесили мы с ним по Парижу всю ночь. Начали с “Мулен Руж”, где смотрели танцы модной тогда танцовщицы Гулю^[10]. Она танцевала среди публики со своими товарками, причем каждая вытягивала ногу к плечу, словно солдат брал ружье на плечо. Потом соединяли ноги в воздухе и замирали в группе под аплодисменты публики.

Антон Павлович, не считаясь с сознанием, что алкоголь ему вреден, потягивал вино, а коллега Тишков подбадривал его и люто аккомпанировал ему.

-Не превратиться бы нам в двух нотариусов из “Периколы”^[11]!- заметил Чехов Тишкову.- Ну да Александр Алексеевич поддержит... он крепче нас.

Попали еще в какой-то кабачок. Появились, разумеется, женщины, и вижу, как сейчас, бледного Антона Павловича, беседовавшего с одной из них. Он вынул из кармана золотой и подарил ей, сказав, приблизившись ко мне и Тишкову:

-У нее есть дочь.

И больше ни слова о ней. Я последовал его примеру и в свою очередь поддержал стройную женщину, цвет кожи которой был бронзоватым, а лицо усталым, не спавшим.

Чеховский отклик на ее жалобы не поднял ее духа и мало тронул ее. Искренна она была или нет, никто не знал.

Поехали дальше в какой-то притон, где под звуки скрипки и трубы вальсировал подозрительный и темный Париж. Спросили ликер. Я был здесь раньше с Росиньолем.

Под утро, когда светало, пили кофе где-то у центрального рынка. И Чехов, и Тишков позеленели, да и я, вероятно, тоже, хотя чувствовал себя бодрее их. Прошлись по рынку, откуда несло вкусными ароматами свежих овощей.

Я проводил приятелей до гостиницы, где они жили, и на другой день мы не виделись.

Через день встретил на Итальянском бульваре А.С.Суворина. Он ворчал и надулся. Совсем Грозный.

-Что вы сделали с Чеховым? Вы ведь его чуть не уморили? И теперь еще у него голова болит и он едва ходит!- набросился на меня Суворин.- Нет, нет, больше вы его, пожалуйста, не приглашайте!- Суворин помимо того был недоволен, что Чехов променял его на нашу компанию.

Антон Павлович не жаловался при встрече со мной на недомогание, а только благодарил, причем сознался, что очень многого совсем не помнит. Я сказал, что мне за него влетело от А.С.Суворина.

-Ревнует старик,- смеялся Чехов.- Сердился, что обедал один. Он думал, что я умираю, голова болела, а так чувствую себя ничего.

Суворин многим из знакомых рассказывал о нашей экспедиции и в том числе Д.В.Григоровичу^[12]; последний не упрекал меня, а, взяв при встрече под руку, таинственно сказал:

-Плещеев, расскажите мне, где вы были с Чеховым? Это очень интересно. Париж поразительный город, и никто не может сказать: я его знаю! Как тут много интересного и всегда нового! Я Вену очень люблю, но Париж- Париж! Я очень рад, что Чехов поглядел на этот пуп земли. Если еще соберетесь, я готов ехать вместе с вами. Тонкий город... все, все тут эстетично. Я не прочь Гулю посмотреть: она теперь самый модный человек в Париже. Скальковский^[13] новым чудом ее называет.

* * *

В последнее мое свидание с Антоном Павловичем в Москве он рассказывал мне о постановке “Вишневого сада”, которой был тогда поглощен.

-Все как-то не налаживается... приходится одни и те же роли перераспределять между исполнителями.

Эта перетасовка ролей беспокоила Антона Павловича: он боялся, что исполнители не найдут должных тонов. Они не только нашли их, но это был концерт, и какой-то совсем новый тогда для нас концерт, не похожий на современную драматургию. Тут Чехов, казалось, слился воедино с исполнителями, с режиссером, с художником. Это было одно целое, неразрывное, неотделимое друг от друга, была гармония творчества. Один из наших общих с Антоном Павловичем друзей указал на родственность душевных настроений поэта и всей группы деятелей Художественного театра, заметя при этом, что тут не уловишь, где начинается создание театра и где кончается автор.

Я лично убежден, что не попади пьесы Антона Павловича в Художественный театр, они утратили бы много своей прелести и значения. Вспомните “Чайку” в Александринском театре. И наоборот, не было бы Чехова, не был бы Художественный театр тем, что он есть.

* * *

Чеховские пьесы нельзя было играть, а можно было только создавать. Это мнение убедительно для меня.

Этим и объясняется катастрофа “Чайки” в Александринском театре^[14], несмотря на участие В.Ф.Комиссаржевской^[15]. Она, эта большая актриса, не спасла пьесы. Комиссаржевская чувствовала одиночество, сиротливое, беспомощное; исполнители, окружавшие ее, не чувствовали, не разгадали автора. Не мог помочь им и режиссер, Е.П.Карпов^[16].

Комиссаржевская и Чехов, первая как актриса, второй как драматург, мечтали раньше других о новых формах и путях сценического и литературного творчества. Мечтал о новых формах и один из героев “Чайки”...

Я сидел на этом спектакле в ложе Суворина, и за нами, стараясь спрятаться или надеть шапку-невидимку, жалась в уголке фигура удрученного Чехова, она, эта фигура, юркнула куда-то и исчезла.

-Да где Чехов? Вы не видели Антона Павловича?- суетился Суворин в антракте.

А Чехова и след простыл. Говорили: уехал!- Куда уехал? Домой, в Москву? Не помню, куда он уехал или спрятался в театре.

М.М.Читау^[17] подтверждает, что она видела его в уборной бенефициантки Левкеевой^[18], откуда он вскоре тоже исчез.

Перечитывая пьесы Антона Павловича, вспоминая их на сцене и смотря их теперь на сцене, приходишь к одному выводу. Как бы ни изменилась русская жизнь, какие бы бури и ураганы ни проносились над Россией, чеховские мелодии всегда останутся близкими и родными нам и будущим поколениям. Они незабываемы.

* * *

Антон Павлович желал узнать от меня, как здоровье его большого приятеля, живущего в Ницце, Николая Ивановича Юрасова, вице-консула Ментоны, но одновременно работавшего в консульстве в Ницце. Юрасов давно потерял одно легкое, а другое было с большим изъяном. И в таком-то положении, с полусогнутой фигурой и жестокими удушливыми приступами кашля, этот человек прожил, благодаря климату Ривьеры, восемнадцать лет. Это был верный, бескорыстный друг русских, хлопотавший о них, помогавший им, ходивший за больными. По своему человеколюбию, бескорыстию и благородству Юрасов был не от мира сего, потому верно его и не назначили консулом.

Юрасов сблизился с Чеховым, который его полюбил. Чехов с особенной нежностью относился к Юрасову, поражался, как исключительно счастливо протекал туберкулезный процесс у Юрасова, и радовался этому.

-В чем только душа держится,- говорил про него Антон Павлович,- кожа да кости. А скрипит, целые дни бегает, работает, находит еще время живописью заниматься, живет к тому же не для себя, а для других.

Юрасов, в свою очередь, не раз говорил мне и писал своим друзьям о том симпатичном впечатлении, которое хранит он об Антоне Павловиче. Он советовал ему совсем перебраться на Ривьеру, и, кто знает, может быть, благодатный юг Франции и Средиземное море сохранили бы нам Чехова на несколько лет. Примером был сам Юрасов.

 

 

 

 

 

[1] Александр Валентинович Амфитеатров (1862-1938)- прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, драматург, поэт-сатирик. Автор многих статей о Чехове. Сын протоиерея Валентина Николаевича Амфитеатрова, настоятеля Архангельского собора в Московском Кремле. С 1921 года- за границей.

[2] Николай Иванович Пастухов (1831-1911)- журналист, беллетрист. Редактор-издатель газеты “Московский листок” (1881-1911), автор бульварного романа “Разбойник Чуркин. Народное сказание”. Колоритной личности Пастухова посвящена глава в книге В.Гиляровского “Москва газетная” (см.: Гиляровский В.А.Избранное в 3 тт. Т.2. Москва газетная. М.: Московский рабочий, 1960).

[3] А.Амфитеатров вспоминал о застольях Пастухова: “В Большом Московском (трактире.- П.Ф.) он имел однажды навсегда определенный стол, за которым и заседал ежесуточно часа четыре, окруженный несметною свитой прихлебателей. Сколько он всякого сброда поил и кормил, не сосчитать. Если бы не ломался над ними, то, пожалуй, можно было бы сказать, что добро делал. А то выходило вроде Хлынова из “Горячего сердца”: хочешь сыт быть, поступай ко мне в шуты. Попадали на эту линию и окончательно пропадали на ней иной раз люди далеко не заурядные” (Амфитеатров А. В.Жизнь человека, не удобного для себя и для многих. В 2 тт. Т.1./ Сост., вступ. ст., подг. текста, коммент. А. И.Рейтблата. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С.277).

[4] Чехов печатался в “Московском листке” и был в непростых отношениях с его издателем, о чем свидетельствует письмо Чехова к Н.Лейкину от 25 декабря 1883 года: “Кстати о маленькой дрязге, подаренной мне сегодня “на елку”. Пастухов, обидевшийся на меня за заметку о московской малой прессе, под рассказом Агафопода Единицына, помещенным в рождеств[енском] номере “Моск[овского[ листка”, подмахнул “А.Чехов”. Рассказик плохенький, но дело не в качестве рассказа: плохой рассказ не в укор писаке средней руки, да и не нужны хорошие рассказы читателям “Московского> листка”. Москвичи, прочитав мою фамилию, не подумают про брата и сопричтут меня к Пазухину и К°. Полной фамилией я подписуюсь только в “Природе и охоте” и раз подписался под большим рассказом в “Альманахе Стрекозы”, готов, пожалуй, подписываться везде, но только не у Пастухова. Но далее... Благополучно паскудствующие “Новости дня” “в пику” конкуренту своему Пастухову напечатали в своем рождеств[енском] номере произведения господ, изменивших накануне праздника своему благодетелю Пастухову (Вашков, Гурин и др.). Номер вышел ядовитый, “политичный”. Чтобы еще громче пшикнуть под нос Пастухову, “Новости дня” под одной маленькой ерундой, которую я постыдился бы послать в “Осколки” и которую я дал однажды Липскерову, подмахнули тоже мою полную фамилию (а давал я Липскерову мелочишку под псевдонимом...). “На, мол, гляди, Пастухов: к тебе не пошел, а у нас работает, да еще под полной фамилией”. Выходит теперь, значит, что я работаю и в “Новостях дня” и в “Моск[овском[ листке”, служу двум богам, коих и предал в первый день Рождества: и Пастухову изменил, и Липскерову. “Новости дня” тоже злятся за ту заметку” (Письма, т. 1, с.94). Ранее (13 мая 1883 года) Чехов писал брату Александру: “Пастухов водил меня ужинать к Тестову, пообещал 6 к. за строчку. Я заработал бы у него не сто, а 200 в месяц, но, сам видишь, лучше без штанов с голой ж<...>на визит пойти, чем у него работать” (там же, с.70).

[5] Встреча произошла 3 мая 1891 года. Отель “Мирабо” располагался по адресу: rue de la Paix, 8.

[6 ]Свою первую поездку по Европе Чехов совершал в компании с журналистом и издателем “Нового времени” Алексеем Сергеевичем Сувориным (1834-1912). К маю 1891 года они провели вместе уже целый месяц, посетив Вену, Венецию, Флоренцию, Рим, Неаполь и Ниццу.

[7] М.-Ф Горон (1847-1933)- глава французской сыскной полиции (1877-1894), прославился своей находчивостью и умением разгадывать самые запутанные преступления, в своих расследованиях широко использовал практику тайных осведомителей и “подставных” агентов, автор “Записок” (перевод на рус. яз.: СПб., 1902).

[8] Василий Петрович Тишков (1855- после 1916)- врач-психиатр, старший ординатор военного госпиталя в Ташкенте, в 1891 году защитил в Императорской военно-медицинской академии докторскую диссертацию по теме “Об отэматоме. К учению о прогрессивном параличе помешанных”.

[9] Иван Павлович Мержеевский (1838-1908)- известный российский психиатр, педагог, с 1877 года- директор Клиники для душевнобольных в Петербурге, совещательный член медицинского совета при министерстве Общества психиатров внутренних дел (с 1879-го), председатель Общества психиатров (с 1880-го), редактор журнала “Вестник клинической и судебной психиатрии и невропатологии” (с1883-го). В 1887 году был председателем первого съезда отечественных психиатров, состоявшегося в Москве. В 1893-м за выслугой лет оставил кафедру при медицинской академии.

[10] Ла Гулю (франц. La Goulue, Большеротая, наст. имя и фам. Луиза Вебер; 1866-1929) - танцовщица, прославленная исполнительница канкана, получившая прозвище “королева Монмартра”, модель Ренуара и Тулуз-Лотрека. В 1990 году ее останки по постановлению тогдашнего мэра Парижа Жака Ширака были торжественно перезахоронены на кладбище Монмартр.

[11] Оперетта в 3-х действиях Ж.Оффенбаха, либретто Л.Галеви и А.Мельяка (1868).

[12] Дмитрий Васильевич Григорович (1822-1900)- прозаик, одним из первых приветствовал талант молодого Чехова, написав ему 25 марта 1886 года пространное письмо, в котором одобрительно отозвался о его рассказах. В нем Григорович, в частности, писал: “Около года тому назад я случайно прочел в Петерб[ургской] газете Ваш рассказ; названия его теперь не припомню, помню только, что меня поразили в нем черты особенной своеобразности, а главное- замечательная верность, правдивость в изображении действующих лиц и также при описании природы. С тех пор я читал все, что было подписано Чехонте, хотя внутренно сердился на человека, который так еще мало себя ценит, что считает нужным прибегать к псевдониму. Читая Вас, я постоянно советовал Суворину и Буренину следовать моему примеру. Они меня послушали и теперь, вместе со мною, не сомневаются, что у Вас настоящий талант,- талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья. Я не журналист, не издатель; пользоваться Вами я могу, только читая Вас, если я говорю о Вашем таланте, говорю по убеждению. Мне минуло уже 65 лет, но я сохранил еще столько любви к литературе, с такою горячностью слежу за ее успехом, так радуюсь всегда, когда встречаю в ней что-нибудь живое, даровитое, что не мог- как видите- утерпеть и протягиваю Вам обе руки” (цит. по: Гитович Н.И.Летопись жизни и творчества А.П.Чехова. М.: ГИХЛ, 1955. С.128- 129). С тех пор между писателями установились теплые человеческие отношения, которыми Григорович очень дорожил.

[13] Константин Аполлонович Скальковский (1843-1906)- горный инженер, общественный деятель, публицист, писатель, театральный и балетный критик (печатался в “Санкт-Петербургских ведомостях”, “Новом времени” под псевд. “Балетоман”), автор книг “В Париже”, “Современная Россия”, “Наши государственные и общественные деятели”, “Танцы и балет и их место в ряду изящных искусств”, “О женщинах, мысли старые и новые”, “Внешняя политика России и положение иностранных держав” (1897), “В театральном мире” (1899) и др. Сын русского историка А.Скальковского. Любопытно, что публично, в очерке “На закате буланжизма”, вошедшем в книгу “В Париже”, Скальковский совсем иначе оценивал “королеву Монмартра”: “По части канкана “мозг вселенной” (Париж, по определению В.Гюго.- П. Ф.) также имеет знаменитостей: Grille d’Egont и La Goulu- две бесстыдные и довольно уродливые девки...” (Скальковский К.А.В Париже. СПб., 1898. С.178).

[14] Премьера спектакля по пьесе Чехова “Чайка” в Императорском Александринском театре в Санкт-Петербурге состоялась 17 октября 1896 года и была неадекватно воспринята зрителями, не понявшими замысла автора и усилий актеров.

[15] Вера Федоровна Комиссаржевская (1864- 1910)- драматическая актриса, в спектакле Александринского театра по пьесе “Чайка” играла роль Нины Заречной.

[16] Евтихий Павлович Карпов (1859-1926)- драматург, режиссер Александринского театра, постановщик первого спектакля по пьесе Чехова “Чайка”.

[17] Мария Михайловна Читау (1860-1935)- актриса Петербургского Александринского театра с 1878 по 1900 год. Первая исполнительница роли Маши в пьесе Чехова “Чайка”, поставленной в Александринском театре. Оставила мемуары, в которых писала: “Не помню, во время которого акта я зашла в уборную бенефициантки, и застала ее вдвоем с Чеховым. Она не то виновато, не то с состраданием смотрела на него своими выпуклыми глазами и даже ручками не вертела. Антон Павлович сидел, чуть склонив голову, прядка волос сползла ему на лоб, пенсне криво держалось на переносье... Они молчали. Я тоже молча стала около них. Так прошло несколько секунд. Вдруг Чехов сорвался с места и быстро вышел” (А.П.Чехов в воспоминаниях современников / Сост., подг. текстов и коммент. Н.И.Гитович. М.: Художественная литература, 1986. С.354- 355). В записной книжке Чехова есть об этом следующая запись: “Два-три акта я просидел в уборной Левкеевой. К ней в антрактах приходили театральные чиновники в вицмундирах, с орденами, Погожев со звездой; приходил молодой красивый чиновник, служащий в департаменте государственной полиции <...> Толстые актрисы, бывшие в уборной, держались с чиновниками добродушно-почтительно и льстиво (Левкеева изъявляла удовольствие, что Погожев такой молодой, а уже имеет звезду); это были старые, почтенные экономки, крепостные, к которым пришли господа” (Сочинения, т. 17, с. 454).

[18] Пьеса “Чайка” шла в бенефис в честь 25-летия творческой деятельности артистки Александринского театра Елизаветы Ивановны Левкеевой (1851- 1904).

 

 

М.К.ПЕРВУХИН

ШУТКА ЧЕХОВА

На моей памяти только один раз Чехов разошелся, шутил, острил, даже почти дурачился в Ялте.

Это было в один из его немногих визитов в редакцию “Крымского курьера” незадолго до Рождества 1901 года.

Долго потом- несколько лет- я хранил большой лист грубой, вырванной из какой-то бухгалтерской книги бумаги, на котором был “отбитый” моим редакционным “Ремингтоном” текст “редакционного протокола”. Его продиктовал, шутя, сам Чехов:

-Слушали и постановили поддержать следующие ходатайства непрактикующего врача Антона Чехова в Ялтинское Городское Управление и прочие инстанции, а в том числе и на Высочайшее Имя:

О воспрещении приезжающим в Ялту розоволицым гимназисткам из Саратова приходить при встрече с А.Чеховым в телячий восторг и взвизгивать пронзительно: “Чехов! Чехов!”

К ялтинским гимназистам сие воспрещение не относится, ибо они ограничиваются достаточно терпимым молчаливым заглядыванием Чехову и прочим знаменитостям в рот.

О воспрещении ялтинским извозчикам указывать приезжим ауткинскую дачу Чехова как некую местную достопримечательность.

О разрешении ялтинскому дачевладельцу доктору А.П.Чехову поставить у его дачи в Аутке саженной величины вывеску с надписью аршинными буквами следующего содержания:

-Воспрещается вход дамам-писательницам, как с рукописями, так и без оных.

-Имеющие намерение интервьюировать А.Чехова сотрудники одесских газет из аптекарских учеников и коммивояжеров Товарищества Российско-Американской Резиновой Мануфактуры благоволят пожаловать после дождика в четверг. В случае же экстренной надобности знать мнение А.Чехова о событиях в Китае, конституции на Сандвичевых островах, новой пьесе Сарду и пр.- желающие могут получать все интересующие их сведения от дворника Абдула, которому даны соответствующие инструкции.

-Убедительно просят являющихся на дачу А.Чехова дам, кои переживают интересные душевные драмы, звонков не обрывать, цветов не рвать, стекол не разбивать, истерик с пролитием морей изящных слез не устраивать и дворнику Абдулу физиономию не царапать.

-Авторов многоактных драм и трагедий, всюду возящих пудовые рукописи, просят не трудиться, ибо владелец сей дачи А.Чехов находится в безвестном отсутствии и тщетно разыскивается полицией для водворения по месту прописки.

-Поучения толстовцев и буддистов поручено выслушивать дворнику Абдулу. Примечание: не любит, чтобы его хлопали по плечу и тыкали перстом в живот. Носит с собою суковатую палку.

-Бросать в сад А.Чехова через забор визитные карточки не рекомендуется: Абдул сердится.

Проект всеподданнейшего прошения непрактикующего врача Антона Павловича Чехова, живущего в Ялте, на Аутке, в собственном доме, на Высочайшее Имя.

Припадая к священным стопам и прочее, А.Чехов слезно молит о разрешении ему проживать в Ялте и в прочих злачных и незлачных местах Российской империи по паспорту на имя мещанина города Пропойска Анемподиста Сидоровича Спиридонова, ремеслом маляра и ночного сторожа, ибо только сим способом проситель А.Чехов может сохранить за собою право употреблять хоть часть времени на литературный труд, идущий на пользу российской словесности. А еще А.Чехов слезно просит разрешить ему в экстренных случаях ходить в женском платье и именоваться Агафьею Тихоновною Перепелицыною. Ибо только в сем виде он может избежать злой участи быть растерзанным на части жаждущими прославиться юными поэтами из прыщавых гимназистов и великосветскими романистами из ротных фельдшеров.

* * *

Шутка. Да. Но в этой шутке слишком ясно сквозит и горечь.

Рим, декабрь

Вступительная статья, публикация и комментарии П.ФОКИНА.

 

 

 

 

С Н О С К И

[1]ОРФ ГЛМ.Ф.5. Оп. 1. РНВ 3587. КУ 12219.

[2]Книжный фонд ГЛМ.Инв. №10237- 10239.

[3]Книжный фонд ГЛМ.Инв. №106011.

[4]Петручик В.В. А.П.Чехов. Пособие при изучении А.П.Чехова. Брест-на-Буге, 1927; А.П.Чехов. Сборник статей. М.: Русская мысль, 1910; Duclos H.B. Anton Tchеkhov- le mеdecin et l'еcrivain. Paris, 1927; Замошин И.И. Предрассветные тени (О Чехове). Казань, 1904; Фомин А. Чехов в русской критике. СПб., 1907; О Чехове. Воспоминания и статьи. М., 1910; Покровский В. А.П.Чехов, его жизнь и творчество. М., 1907; Спекторский Е. Чехов. Белград, 1930; Антоша Чехонте. Пёстрые рассказы. СПб., 1886; Масанов И.Ф. Чеховиана. Систематический указатель литературы о Чехове и его творчестве. Вып. 1. М., 1929. Книжный фонд ГЛМ.Инв. №10227- 10236.

[5]Наша газета (Ревель). 1928. №1.

[6]Старый Нарвский листок. 1930. №31.

[7]Сведения предоставлены Г.Пономаревой и Т.Шор.

[8]Андреев Н.Е. То, что вспомнилось / Под ред. Е.Н.и Д.Г.Андреевых. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С.182.

[9]Там же. С.190.

[10Русская печать в Эстонии. 1918 - 1940. Биобиблиографические и справочные материалы к изучению культурной жизни русской эмиграции / Сост. О.Фигурнова. М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 1998. С.231.

[11]Там же. С.76, 89, 92, 93.

[12]Шор Т.] "Наша газета"- действительно наша?// Журналистика национальных меньшинств в Европе: Вчера. Сегодня. Завтра. Таллин, 2007. С.61.

[13]Исторический архив Эстонии. Ф.2100. Оп. 1. Д.15514. 1925- 1930. Сообщено Т.Шор.

[14]Исторический архив Эстонии. Ф.2100. Оп. 1. Д.15514. 1925- 1930. Лл.14- 14об. Сообщено Т.Шор.

[15]Книжный фонд ГЛМ.Инв. №10239. Л.114.

[16]24 октября 1929 года газета "Вести дня" в информационной заметке о деятельности спортивно-культурного общества "Святогор" сообщала: "В ближайшее время Святогор организует чеховскую выставку под руководством студента А.Жукова, прошедшую, как известно, с большим успехом в Юрьеве".

[17]Заметим как психологическую деталь- в 1930 году Жукову самому исполняется 25 лет и характеристика, данная им молодому Чехову, отчасти может быть отнесена и к самому автору заметки.

[18]Литературное наследство. Т.68. Чехов. М.: АН СССР, 1960.

[19]Впервые интересные фрагменты воспоминаний И.Шмидта приведены в статье Геннадия Шалюгина, директора музея А.П.Чехова в Ялте, "Чехов-путешественник" ("Октябрь", 1987, № 5). Поскольку воспоминания Шмидта именно в своей полноте представляются нам чрезвычайно интересным литературным документом эпохи, включающим любопытные детали этого периода жизни Чехова, мы решили привести их полный текст по первой авторской публикации в газете, которая сохранилась в альбомах "Чеховианы" А.Жукова.

[20]Приложение к магистерской диссертации Р.Абисогомяна "Роль русских военных деятелей в общественной и культурной жизни Эстонской Республики 1920- 1930-х гг. и их литературное наследие". Биографический справочник. Тарту, 2007. С.108.

[21]Чехов А.П. Полн. собр. соч. в 30 тт. Письма. Т.4. М.: Наука, 1976. С.119.

[22]Первухин М. Шутка Чехова// Слово (Рига). 1926. №370.