Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2010, 2

Эпико-героический взгляд на древнерусский памятник

Ирина ЕРШОВА

ЭПИКО-ГЕРОИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД НА ДРЕВНЕРУССКИЙ ПАМЯТНИК

Суть статьи С.Малевинского сформулирована, на первый взгляд, очень провокативно и смело: все изучавшие “Слово о полку Игореве” исследователи, предвзятые или доброжелательные, не заметили главной интриги древнерусской песни- с какой целью и ради чего она была создана. Согласно уверенному тону автора статьи, ученые, по-видимому, ухитрились не “заметить” как все историко-фактические несогласования, так и все неувязки и несуразицы (если их можно так называть) самого текста “Слова”, которые вычленяет и на которых основывает свое предположение Малевинский. Для начала отметим, что такого рода предположение при полном отсутствии библиографии в статье по всем обсуждаемым вопросам- от собственно исторического контекста Руси XII века (политических и родственных отношений князей и их отношений с половцами) до интерпретации этимологии и семантики словоупотребления- по меньшей мере, странно. Как если бы автор статьи “вышел в чисто поле” и свежим, незамутненным взглядом посмотрел на шедевр древнерусской словесности и время его создания и обнаружил там сокрытую доселе истину. В блестяще аргументированном и тщательном ответе А.Ранчина “чистое поле” древнерусской словесности и истории наполнилось содержанием, исторический контекст обрел лицо и точность, предшествующие исследователи “Слова” оказались включены в разговор, и вся картина получилась куда более достоверной и убедительной.

Не являясь специалистом по древнерусской литературе, рискну утверждать, что и на “посторонний” взгляд как сама статья, так и гипотеза выглядят немотивированными и неубедительными. Обширная историческая справка, вся построенная на сомнительных предположениях и представленная без документальных оснований, никак не объясняет главный вывод, сделанный в статье: цель автора поэмы- обелить имя князя Игоря Новгород-Северского в связи с его будущим намерением прийти на киевское княжение. Однако решающими, в конечном счете, становятся содержательные и текстуальные странности поэмы. По мнению Малевинского, для выполнения поставленного “коммуникативного задания” безымянный автор “Слова”: 1) не очень удачно и даже насильственно “героизирует” провалившийся поход князя Игоря и его побег из плена; 2) нелогично и неуместно вводит в песнь эпизод с “вещим сном” Святослава (он мог появиться только, если на самом деле было известно, что князь Святослав видел какой-то тревожный сон, признанный “вещим”). Это-то и становится главным доказательством ориентации автора “Слова” на киевскую публику (и желания польстить ей) в связи с далеко идущими планами князя Новгород-Северского.

Стоит высказать одно замечание, предваряющее разговор о конкретных мотивах и эпизодах, своеобразно проинтерпретированных автором статьи. Прежде всего, автор заведомо исходит из двух непреложных для него положений, связанных между собой единственно возможным способом. Первое заключается в том, что этот памятник древнерусской литературы XII века принадлежит авторской литературной традиции, то есть сложен неким автором в письменной форме (“под пером”), второе- именно это объясняет уникальность и своеобычность (или странность и нелогичность, по мнению Малевинского) повествовательных и словесных характеристик “Слова”.

При всей нерешенности вопроса о жанровой и генетической природе песни очевидно, что отметать воздействие устной традиции (будь то плач, хвалебная песнь или эпические сказания) на возникновение песни невозможно[1]. Как и невозможно при анализе древнего памятника не учитывать тот факт, что и письменные средневековые тексты (хроники, истории и даже ученая поэзия) представляют и излагают исторические и легендарные сюжеты военного и героического характера в виде серии устойчивых тем, мотивов, заимствуя их, в частности и по преимуществу, у эпоса, а шире- у фольклорной традиции в целом. Соответственно и законы сложения, и внутреннее “коммуникативное задание” должны оцениваться совершенно иначе.

Исходя из неверной посылки, Малевинский читает текст “Слова” почти буквально и не учитывает, что “нелогичный” эпизод (поступок, оценка, фраза) может оказаться вполне понятным и логичным, если рассматривать его не как отражение исторического факта, а как проявление в трансформированном виде набора, скажем, эпических мотивов. Фольклорно-эпическая структура “Слова” (на уровне тем, мотивов и системы эпических ролей) просматривается на взгляд исследователя эпоса достаточно отчетливо[2]. Заметим себе, что “книжность” памятника этого не отменяет ни в малейшей степени- записанная устная песнь (А.Лорд даже пытался предложить для такого рода памятников специальный термин- “переходный текст”[3]) или поэма, сложенная певцом по образцу устных песен, все равно придерживается традиционно-эпического принципа выстраивания образа героя и событий с ним связанных. Посмотрим с этой точки зрения на логику рассуждений Малевинского и его отдельные аргументы и соображения.

Главное содержание статьи- несогласие с интерпретацией идеологического подтекста или призыва, содержащегося, по мнению большинства исследователей, в древнерусском памятнике. Идея призыва русских князей к объединению никак, с точки зрения Малевинского, не согласуется со структурой поэмы, которая начинается и заканчивается эпизодами, связанными с князем Игорем. Если бы, рассуждает Малевинский, идеологическая задача “Слова” заключалась в осуждении междоусобиц, то никакой потребности “создавать позитивный имидж князя” не было бы; более того, наоборот, стоило бы подчеркнуть плачевный результат его “самовольного” похода и осудить его, а не творить героический образ на пустом месте, затемняя истинные контакты князя с половцами.

С этим утверждением нельзя согласиться. Идея объединения русских князей, несомненно, звучит в тексте “Слова”, и она достаточно прямо выражена в том же “золотом слове” Святослава, в отступлении-обращении к русским князьям и в общем пафосе поэмы. Такого рода выраженная идеологическая установка в позднесредневековой героической традиции не редкость, проявление ее может быть более четким, как, скажем, в случае с битвой за “милую Францию” в “Песне о Роланде”[4] или менее- как с идеей Реконкинсты в “Песне о моем Сиде”. Она, как правило, формирует и дополняет образ эпического врага, которому противопоставлены “свои” силы, и выступает основанием для основного героического деяния, которое тем не менее всегда стоит в центре сюжета.

И здесь с Малевинским трудно спорить- в центре “Слова” действительно стоит фигура князя Игоря, только вот все последующие выводы автора из этого наблюдения лишены обоснованности. Идеологическая цель общего свойства (в данном случае, обращение к русскому княжеству) не только не исключает, но и оказывается зачастую непременным сопровождением (или фоном) процесса создания героического характера. Отметим, что именно устной эпико-героической традиции (в любых ее формах- сага, поэма, песнь, былина, баллада- и трансформациях) свойственна сосредоточенность в первую очередь на фигуре героя. В письменной (по способу создания) литературе с ее обязательной дидактической установкой отрицательный пример (“безоговорочное осуждение”, желаемое Малевинским) был бы вполне на месте, поскольку идеологическая цель тогда становится определяющей. А вот в устно-эпической традиции (если исходить из генетически устной природы “Слова”) любая идеология всегда только сопутствует созданию героического характера, а потому никогда не делает центральным персонажем антигероя.

Деяние князя Новгород-Северского, по мнению автора статьи, не героично a priori, а потому вся героизация, которую мы наблюдаем, неестественна и может быть истолкована только как “пиар-ход” для реабилитации подмоченной репутации князя. Во-первых, даже если “Слово” сложено- что более чем вероятно- в окружении князя Игоря, вряд ли была бы возможна такая полная перелицовка “имиджа” заметного и действующего на авансцене событий персонажа. Сказание о походе князя Игоря оказалось включено в авторитетные летописные своды (Киевский свод 1199 года в составе Ипатьевской летописи; Лаврентьевская летопись XIII века), что практически исключает кардинальное искажение сути произошедших событий. Переложение эпических сказаний в средневековых хроникальных сводах- традиционная форма бытования эпического сюжета (кастильские хроники XIII-XV веков, французские хроники XII-XIV веков). При этом хронист, отбирая информацию о реальном историческом лице (не важно, фольклорного или книжного происхождения), ориентирован не только на пополнение фактического материала, но и на его изложение в самой популярной и распространенной версии, что почти исключает полное искажение материала, но не исключает его трансформации.

Во-вторых, и это главное, никакой насильственной героизации в поэме нет. Претерпевание бедствий героем столь же героично, сколь и его победы, потому что служит к возрастанию его славы и приумножению чести. При этом пленение и бегство из плена (как и предательство) почти автоматически придают персонажу героический статус. Тем более что причиной всему, как правило, оказывается собственная вина (дерзость, отвага, безрассудство), трактуемая, с одной стороны, как нарушение запрета, а с другой- как результат непреложного героического выбора. Примеров такого рода сюжетов множество. Бегство из плена, в частности,- основной сюжет средневекового германского эпоса о Вальдере[5], целой серии эпизодов “Одиссеи”, ряда испанских эпических романсов, русских былин, южнославянских песен и т.д.

В случае с князем Игорем, все перечисленные мотивы вычленимы достаточно отчетливо:

-князь отправляется в поход “исполнившись ратного духа” и желания славы; о нем говорится, что “ум князя уступил желанию”, а потому он не обращает внимания на предзнаменования;

-выезд и поход Игоря сопровождает целая серия дурных предзнаменований: тьма, заслонившая солнце (затмение); птицы по дубам; волки воют; орлы клекочут; лисицы лают; кровавые зори. Предзнаменования- это своего рода аналог мотива героического выбора, сопутствующего выезду героя на битву: “Луце ж бы потяту быти, неже полонену быти”;

-сначала победа в битве и богатая добыча (добыча, как известно, главное материальное выражение чести и славы героя);

-затем поражение и погибель войска, как следствие горделивой “ошибки” героя. Зачастую, если герою предстоит поражение, то сначала он легко побеждает врага, что тоже становится своего рода дурным предзнаменованием, а если битва победная, то сначала будет временное поражение или мнимая смерть. При этом поражение от превосходящих сил врага никак не умаляет славы героя, и примеров тому множество- гибель Гектора, Карны; гибель Роланда и его войска; гибель инфантов Лары и последнего готского короля Родриго; пленение и героическая гибель Хёгни и Гунтера и т.д.;

- скорбь по павшим воинам и плач (эта “тема” есть в “Слове” в кратком и в развернутом вариантах) по плененному герою. В общей структуре поэмы он как минимум тройственен: плач всей земли- плач Святослава- плач Ярославны [6]. При этом плач, как правило, включает и восхваление героя, и укор ему за ошибку или нарушение запрета. Так же происходит и в “Слове о полку Игореве”. Сначала следует общий зачин: “тоска разлилась”, “печаль потекла”, сюда же входит плач по ратникам; затем признание ошибки братьев-князей - “коварство разбудили раздором” (“уже лжу убудисты которою”), вызывающее память о былых бедах (отступление о временах Олега Святославовича и усобицах) и былых битвах (уступающих по накалу нынешней битве). Эта аналогия дает и образец столь же печальных событий и “уровень” бедственности произошедшего. Итог плачевен- поражение дало простор половцам, которых усмирил было князь Киевский, Святослав,- сюзерен братьев и старший в роду;

-рассказ о предчувствии беды Святославом, его “смутный сон”. Сон Святослава, предвещающий известие о трагическом исходе похода Игоря и Всеволода, так же как и отступление об Олеге Гориславовиче, связывает судьбу князя Игоря с общерусскими событиями и служит вместе с тем способом особой акцентуации произошедшего. Сны в эпическом повествовании- частый способ предвестия исхода какого-либо события, выражения симультанности событий, усиления значимости события (сны Нифлунгов, сон Карла Великого, сон Агамемнона, сон Пенелопы, сон Кримхильды и пр.). В данном случае, как кажется, сон не случайно видит именно Святослав как старейший и главнейший из русских князей. В “Слове”- это следствие реализации вполне традиционной системы взаимоотношений герой- властитель. Подобно тому, как Карл в “Песни о Роланде” получает “вещий сон” о гибели Роланда, так и Святослав узнает горькое известие о пленении Игоря из сна. Характерны в разъяснении смысла сна слова о том, что “уже пал позор на славу” (“Уже снесеся хула на хвалу”). Исключительность события подчеркивается и особой хулой, которая всегда предвещает и великую славу. В роли такой “особой хулы” может рассматриваться и “золотое слово” Святослава с упреками Игорю и Всеволоду за излишнее стремление к собственной славе и последствиями этого. Горе Святослава и его упрек усилены продолжающимися упреками автора всем русским князьям и сетованиями на плачевную судьбу русской земли;

-переход к рассказу о судьбе Игоря происходит в продолжающейся теме плача, теперь уже в плаче Ярославны. Плач по убитому герою всегда происходит над его телом, в данном случае, над воображаемыми “кровавыми ранами” Игоря (“утру князю кровавыя его раны”);

-наконец, славное бегство и всеобщая радость. Слова Донца предвещают князю величие и веселье русской земле (“не мало ти величия, а Кончаку нелюбия, а Руской земли веселиа”!).

Выделенные мотивы и их последовательность в полной мере согласуются с идеей создания героического облика князя Игоря и никак не выглядят плодом искусственной героизации на пустом месте. А потому замечание Малевинского о “нелогичности” структуры древнерусского памятника и наличии “лишних элементов текста” выглядит неубедительным. Все мотивы и темы, исходя из логики фольклорно-эпического повествования, стоят на своем месте. Последовательность эпизодов в “Слове” не подчиняется прямым причинно-следственными связям: то есть когда всякое событие упоминается только там, где оно должно быть согласно прямому следованию событий, вытекающих одно из другого. Здесь иной регулирующий принцип- сюжетная очередность действий героя и событий, которые и управляют стилистическим развертыванием тем и мотивов. А потому “кровавые раны” упомянуты в момент плача, что естественно и тематически, и сюжетно. Богатая добыча упомянута в момент победы войска Игорева и произрастания славы воинов, и ее состав- “помчаша красныя д°вкы половецкыя, а съ ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты. Орьтъмами, и япончицами, и кожухы начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ м°стомъ, и всякыми узорочьи полов°цкыми. Чрьленъ стягъ, б°ла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено струж╗е- храброму Святьславличу!”- должен только продемонстрировать размер этой славы. Если добыча- знак большой славы и победы, то гибель целого войска- такой же гиперболизированный знак беды и поражения. И упрекать Игоря в чрезмерном стяжательстве славы (еще и с “классовым” подтекстом; см. у Малевинского “стремление к обретению личной славы представляет собой неотъемлемое право каждого облеченного княжеским достоинством лица”) ценой гибели его дружины можно только в случае полного неведения по части законов героического мира и героической поэзии.

Сюжетное надстраивание сказания, которое происходит в “Слове”, подчиняется прежде всего законам фольклорно-эпического повествования, а потому исторический пласт проникает в поэму, трансформируясь и уходя от фактической достоверности событий или хроникального способа их описания. События разных временных пластов смешаны и переосмыслены. Упреки князьям есть и упрек самому Игорю, и обобщенное выражение идеи единения, где фактическое соответствие поведения русских князей на момент именно 1185 года не имеет принципиального значения.

Таким образом, нет никаких оснований видеть в “Слове” “насильственную героизацию” фигуры князя Игоря; нет оснований и говорить об особом обращении к киевской публике (возвеличивание Святослава- естественное оформление роли эпического властителя) и неуместности “вещего сна” Святослава (традиционного мотива, возникающего на своем месте), что свидетельствовало бы о далеко идущих планах Игоря Новгород-Северского; нет и повода усматривать особо изощренное “переваливание” вины Игоря на остальных князей.

Исторический фон никогда не входит в древние эпико-легендарные тексты в точном соответствии с ходом исторических событий. Они всегда претерпевают ту или иную трансформацию, подчиняясь главной цели- созданию героического образа. Кроме того, при всех трансформациях главное событие остается неизменным, и даже, например, в “Песне о Роланде”, обычно служащей образцовым примером почти полного отхода от фактического события, легшего в ее основу, сам исход битвы в Ронсевальском ущелье и гибель арьергарда франкских войск не изменены. Так и в “Слове” факт неудачного похода князя Игоря никак не исчезает и никак не изменен. Поэтому вопрос не в том, есть ли в “Слове” “ошибки и натяжки”, а в том, чем могут быть объяснены те или иные эпизоды и мотивы. Объяснение же следует искать, в том числе, во влиянии традиционных фольклорно-эпических мотивов на исторический материал. Таким образом, на мой взгляд, никаких оснований “вычитывать” ту особую “пиар-акцию”, которую предлагает нашему вниманию Малевинский, сам текст “Слова о полку Игореве”, его сюжетная и повествовательная структура, не дает.

 

 

 

 

 

С Н О С К И

[1]Жанровой природе “Слова” посвящено значительное количество работ (Д. Лихачева, А. Робинсона, В. Абаева, Л. Боевойи др.). Сторонники фольклерного генезиса усматривают его истоки в устной традиции “плачей”, “слав”, эпических песен. См. обзор точек зрения и библиографии в статье “Жанр “Слова”” (Энциклопедия “Слова о полку Игореве” в 5 тт. Т.2. Г-И.СПб.: Дмитрий Буланин, 1995).

[2]Об эпической природе “Слова” см.: Робинсон А.Н. “Слово о полку Игореве” и героический эпос средневековья// Вестник АН СССР.1976. №4; Mann R. The Song of Prince Igor: Russia's Great Medieval Epic. Lawrence, Kansas; Eugene, Oregon: Coronado Press- Vernyhora Press, 1979; Манн Р. “Песнь о полку Игореве”: Новые открытия. М.: Языки славянской культуры, 2009.

[3]В контексте общей теории А.Лорда есть несколько проблем, которые приобретают особую актуальность применительно к памятникам средневековой литературы. Определив понятие устной традиции и устного текста, с одной стороны, и письменной литературы, с другой, Лорд просматривает различные стадии движения от одной к другой, их встречи, их пересечения в пространстве одного текста и т.д. См.: Lord A. The Transitive Text// Lord A. The Singer resumes the Tale. Ithaka; London, 1995.

[4]Сопоставление “Слова” и “Песни о Роланде” с конца XIX века традиционный раздел русской медиевистики. См. подробнее: Робинсон А.Н. Литература Киевской Руси среди европейских средневековых литератур: Типология, оригинальность, метод// Славянское языкознание: VI Междунар. съезд славистов. Доклады советской делегации. М., 1968; Робинсон А.Н. “Слово о полку Игореве” и героический эпос Средневековья// Вестник АН СССР.1976. №4; Лихачев Д.С. “Слово о полку Игореве” и процесс жанрообразования XI-XIII вв.// ТОДРЛ. Л.: Наука,1972. Т.27. С.73-75.

[5][Загул Д]. Деяк╗ риси п╗сн╗ про Вальтар╗я з IX ст. аналог╗чн╗ до окремих м╗сць “Слова о полку Игорев°”// Зап. ╡ст.-ф╗л. в╗дд╗лу УАН, VII-VIII. Київ, 1926.

[6]Тесная связь плача (и панегирика) с эпической поэзией подчеркивалась многими исследователями древней словесности (Боура С.М. Героическая поэзия. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С.15 и след.; Веселовский А.Н. Историческая поэтика. М.: Высшая школа, 1989; Мелетинский Е.М. Первобытные истоки словесного искусства. //Ранние формы искусства. М.: Искусство, 1972. С.156). Вместе с тем и сам плач, по Лорду, служит формой сохранения устного эпического предания (Lord A. Epic Singers and Oral Tradition. Ithaka; London, 1991. P. 22). См. также статью: Гринцер Н.П. Истоки гомеровского плача// Donum Paulum. Studia Poetica et Orientalia: к 80-летию П.А.Гринцера. М.: Наука, 2008. С.55 и след.

Версия для печати