В творческой мастерской

Татьяна БЕК

“...Я ЖИВУ В ЖИВЫХ”

Беседу вела Елена Константинова

Татьяна Александровна Бек (1949-2005) долгие годы работала в журнале “Вопросы литературы”. Известный поэт, она постоянно выступала в критических жанрах, вела рубрику “В творческой мастерской”. Там увидели свет ее литературные беседы - с Ю. Козаковым, Н. Коржавиным, В. Корниловым, Е. Ржевской, Л. Либединской, Д. Самойловым и др. Впервые под одной обложкой многие из них были опубликованы за два года до смерти Бек - в книге “До свидания, алфавит: эссе, мемуары, беседы , стихи” (М, 2003).

В этом номере журнала мы публикуем полный вариант беседы с Татьяной Бек, состоявшейся 23 июля 2004 года у нее дома на Красноармейской улице в Москве. Сокращенный текст этой беседы появился в книге, посвященной памяти Т. Б. “Она и о ней: Стихи, беседы, эссе. Воспоминания о Т. Бек” (М., 2005).

 

- Татьяна Александровна, как известно, вы заядлая путешественница. Вам ничего не стоит сорваться с места и отправиться в путь. Недавно, кажется, опять паковали чемодан?

- Не так уже и недавно. В конце февраля - начале марта (2004 года. - Е. К.) я впервые побывала в Израиле. Долго не верилось, что попаду в эту страну, которая всегда была для меня желанной и вместе с тем таинственной, далекой. Часто если к чему-то целенаправленно стремишься, то оно может и не состояться. А когда уже махнешь рукой - вдруг сбывается. Так и это путешествие - подарок судьбы. Меня пригласили друзья юности - Давид Маркиш и его жена Наташа Ласкина. Я провела в Израиле двенадцать счастливых дней. Успела как следует посмотреть и Тель-Авив, и маленькие городки, и, конечно, Иерусалим, и другие святые для христиан места. Мистика, но, когда попадаешь в Старый город, действительно ощущение, что все так и было. Он здесь был.

- Что еще не забывается?

- Во-первых, я приехала в идеальное для Израиля время года - жуткой жары еще нет, но все начинает цвести. Буквально на каждом клочке земли. И какими-то необыкновенными, “вечными” цветами и растениями. И какие-то плоды на каждом шагу, и какие-то неведомые птицы... Во-вторых, я сразу же окунулась в гущу тамошней русскоязычной литературной жизни. Писателя Давида Маркиша я уже упомянула. По духу он абсолютно российский человек и при этом стопроцентный израильтянин.

Еще. Несколько лет назад я прочла роман “Розы и хризантемы” Светланы Шенбрунн. Была им просто очарована. Это высококлассная проза. С тех пор ее автор - моя любимая современная писательница. Позже я случайно познакомилась со Светланой в Москве. Но даже не могла и подумать о том, что спустя несколько лет буду гостить в ее домике на окраине Иерусалима. У нее есть и дети, и внуки. Но сейчас живет одна. Исходили с ней - буквально до мозолей - весь Иерусалим, съездили на Мертвое море.

Cветлана Шенбрунн - писательница мирового класса. Увы, недооцененная, на мой взгляд, в России. Литературное общественное мнение у нас чрезвычайно консервативное - выберут нескольких и раздают слонов.

Кроме того, много общалась там со славистом Романом Тименчиком. Cчитаю его самым главным в мире на сегодня специалистом по Ахматовой. Знакома с ним тоже еще с юности, с тех времен, когда он жил в Риге. Сейчас он - профессор русской литературы в Иерусалимском университете. А его жена - прекрасная художница. И опять - прогулки, большая экскурсия по университету...

- Ну а как же ваш поэтический вечер?

- Вечер - громко сказано. Пришли около тридцати русских евреев. Когда вошла в зал, еле сдержала смех. Мне показалось, что это филиал ЦДЛ! Половина собравшихся - друзья юности, с которыми я ходила в литературные кружки: Зиночка Палванова, Лена Аксельрод, Боря Камянов - раньше он в ЦДЛ выпивал, а теперь в Иерусалиме. Только теперь уже из кошерной посуды...

- Любовь к путешествиям подтверждают и ваши стихи, которые “привозите” из дальних стран. На что прежде всего обращаете там внимание, где в первую очередь стремитесь побывать?

- Скажу честно, отнюдь не в крупном государственном музее - хотя и это замечательно. Для меня нет особой разницы - увижу ли я ту или иную картину в каком-нибудь хорошо изданном альбоме или стоя, усталая, в выставочном зале. Хотя... Пока не увидела Ренуара в Центральной галерее Чикаго, я не понимала этого художника.

Если есть возможность, стараюсь попасть в зоопарк. Обожаю зоопарки.

Самое же большое для меня наслаждение и желанное времяпрепровождение - сидеть, если не идет страшный снег или дождь, на бульваре или просто в уличном кафе, наблюдать за прохожими, слушать, пусть и непонятную, речь.

- Стало быть, знал, что говорил Пушкин, воспевая созерцание и творческое безделье? “Приди, о лень!..”; “Похвальна лень...”; свободная лень; сладостная лень; “Луга, измятые моей бродящей ленью...”; “Я знал досуг, беспечный муз удел, /И наслажденья лени сонной...”. Впрочем, это не помешало ему сказать и так: “ Я знал и труд и вдохновенье, /И сладостно мне было жарких дум/Уединенное волненье”.

- О, Пушкин, во-первых, всегда знал, что говорил. Даже если говорил в шутку. Во-вторых, у него всегда на любой тезис есть антитезис. Пушкин - это наш высочайший авторитет. Но и Корней Чуковский, которого очень люблю как критика, считаю своим учителем в критике, тоже был не дурак. Кажется, где-то в мемуарах у него есть гениальная фраза - дескать, поленишься-поленишься и, глядишь, что-то вдруг сделаешь. Он прав! Именно во время праздных, казалось бы, пауз, бездействия, лежания на диване или редких периодов несобранности, депрессий и тому подобных состояний и происходит переход Суворова через Альпы.

- Чем это можно объяснить?

- Наверное, какими-то тайными пружинами внутренней творческой энергии... Очень часто человек предается псевдодеятельности. Многих, и меня отчасти, это губит. Но я хотя бы стараюсь о том не забывать. Вы не замечали, сколько лжеэнергичных людей, особенно в литературном и журналистском мире? Куда-то они бегут, бегут, бегут... “Старик, ты читал? Ты уже передал?.. А знаешь, там-то презентация?..”

С одной стороны, хорошо, что пришли новые времена, жизнь стала свободнее, разнообразнее. Но с другой - больше суетных соблазнов. Знаю немало талантливых литераторов, которые на моих глазах на этом пути если и не погибли, то завяли. В один день они могли оказаться на трех-четырех презентациях. Отмечались и, не дождавшись окончания, - на следующую. В новостных телепрограммах по культуре в связи с этим случались накладки. Зритель недоумевал: “Как какие-то - допустим, поэт А. В. и его жена З. Б., - могли быть одновременно сразу в двух местах?”

Создать что-то стоящее можно только в одиночестве. Отключившись от всех телефонов, или куда-то от всех уехав, или погрузившись в чтение хорошей книги. Но, к сожалению, людей очень часто губит суетный страх: “Вдруг забудут? Вдруг “отключат” от “розетки”?”

- По современным стихам можно догадаться о том, откуда родом автор, где он провел детство, какой пейзаж за его окном, кто его окружает?

- Очень хороший вопрос... При условии, что это настоящая поэзия - причем если не будут указаны конкретные географические названия, предположим Литейный проспект или Моховая улица, - обязательно догадаемся, даже по количеству гласных, рифмовке, какую школу, питерскую, московскую, южную и т. д., он собой являет. Например, утверждаю, что коренные москвичи гораздо больше, чем северяне, почему-то любят дактилическую рифму. Возможно, в ней есть что-то сдобное, пышное, отчасти даже что-то от московской архитектуры.

Чаще же, к сожалению, сегодня встречаются стихи, где иногда даже трудно определить - настолько они оторваны от индивидуальности, - кто их написал: мужчина или женщина. Между тем как по капле крови при анализе уточняются все болезни и генетические особенности человека, так в настоящих стихах по строфе выявляется личность автора.

- А вот вы и не пытаетесь “затушевать” в стихах московский выговор. Как будто даже его подчеркиваете:

Мне в моем одиночестве лихо,

И нескушно, и даже тепло.

Или:

И, подъяв скворешники над садом,

Родина прихлынет алфавитом...

- Вот как?.. Вы третий человек за не столь большое время, который сказал мне об этом. Первой это отфиксировала литературовед Екатерина Орлова в статье “Поэтический роман Татьяны Бек” (“Арион”, 2001, № 2), которая мне нравится больше всего из написанного о моих стихах. С ее же предисловием выходит мое первое избранное в издательстве “Время”^[1].

У другой моей знакомой (она и сама пишет стихи), на дружеских началах взявшейся как высококлассный корректор вычитать верстку этой книги, всякие “ш” вызвали раздражение, и она посоветовала их убрать. Ей показалось, что в этом есть жеманность и ма-а-сковское высокомерие. Но я все равно осталась при своем. Правда, про себя отметила: уже двое мне на это указали. Не люблю, когда какой-то прием себя выпячивает.

- Да нет, причем тут “выпячивает”? Я же не об этом...

- Тем не менее московскость должна выражаться не в букве “ш”... Дело в том, что я просто очень люблю Москву. Я москвичка. Я здесь родилась. У меня очень много стихов о Москве. И только в Москве я чувствую себя как рыба в воде. И, хотя обожаю путешествия, мое место - и психически, и архитектурно, и фонетически - Москва.

- Попутно еще об одной вашей стилистической особенности. Вы склонны употреблять варианты слов, которые рассматриваются как книжные и в какой-то степени устаревшие. Вот те, что вошли в раздел “Стихи вдогонку” из недавней книги прозы “До свидания, алфавит” и июньский “Hовый мир” за 2004 год (к вашему поэтическому словарю мы еще вернемся): прикасанье, свеченье, рыданье, преданье, помраченье, по направленью, забвенье, в отдаленье, богослуженье...

- Вы имеете в виду “ь” вместо буквы “и” в суффиксах отглагольных существительных? Вот опять-таки... Мой бывший студент, поэт, а также главный редактор приложения “НГ - Ex libris” Женя Лесин - человек очень талантливый и добрый. Но иногда впадает в истерику и может так отхамить, что мало не покажется. И вот буквально недели две назад он вдруг заорал: “Мне надоели ваши “ь” вместо “и”! Это черт-те что!” Успокоившись, Женя объяснил, что по унификации никакие “ь” в данном случае не нужны, но из уважения ко мне он вынужден их терпеть.

Я задумалась. Каждый раз я ставлю эти вариантные формы осознанно. Мне очень важен ритм. Если иногда оставляю “и”, то выпадаю из ямба.

Кроме того, при правке “ь” на “и” меняется не только ритмика, но и почему-то какой-то тайный cмысл. Отсюда, кстати, “ь” и в моей эссеистике и прозе. “Служенье”, “рыданье” - в этом заложено что-то более медлительное. “Служенье муз не терпит суеты...” - писал Пушкин.

- Почему в стихах почти всегда вы шаржируете автопортрет (или портрет своей лирической героини), подключая и самоиронию, и гротеск? Зачем нарочито сгущаете краски? Откуда этот безжалостный и в то же время будто со стороны взгляд на себя? Допустим:

Когда я гляжу на окрестные рожи

И, главное, в зеркало, - миру каюк!

Или:

До поры не читавшая Кафку,

Ты летала по травам, по водам,

И носила, светясь, безрукавку,

И не знала, что станешь уродом:

Пустозвоном с чертами изгоя -

Только в женском, как жизнь, варианте.

Или:

Лестницей вверх ли

с поющею лирою -

Вниз ли без лиры,

смакуя позор...

Я куролешу -

и я формулирую:

Разом безумица и хроникер.

Или:

Я слезы и вой утишала, как жители Спарты,

Ходившие на людях и в исступленьи по струнке.

Зачем же сегодня - c cедою как лунь головою

(Навыворот шиворот, чья потрясает изнанка) -

Я плачу, как девочка, и с наслаждением вою,

Свободная, старая и вообще не спартанка?

Или:

Как поэт трагической забавы,

Я собою землю покачну.

- Поэт трагической забавы - это незакавыченная цитата. Так сам себя называл гениальный недооцененный писатель Константин Вагинов. Мне этот образ настолько понравился, что я себя с ним отождествила. Точно так же, как есть актрисы, всегда играющие красавиц, причем независимо от внешних данных, это просто какой-то психологический тип, а есть - характерные. Допустим, Фаина Раневская - она же совершенно не урод! Но в ее героинях всегда присутствовала какая-то легкая идиотичность, хотя - объективно - она могла бы играть и другие роли.

Вообще, ответить на этот вопрос довольно трудно. Ну почему одни несут себя в жизни без малейшей самоиронии, а другие - обычно это связано с какими-то нервными механизмами и чаще всего с переживаниями в детстве - постоянно рефлексируют? Некоторые дети к тому, что их дразнят, вышучивают, разыгрывают (наверное, этого не избежал никто), относятся легко и быстро преодолевают свои обиды. А у меня тут образовалась такая травма, такой комплекс - это я уже сейчас рассматриваю со стороны, как психоаналитик, - что мне легче первой себя высмеять, чем допустить, чтобы это сделал кто-то другой.

- Cнова из ваших стихов:

Особняком, отдельно, на отшибе, -

Чтоб памяти и страсти не отшибло! -

Цвету в шипах

на оголенной глыбе

И повествую сбивчиво и хрипло

.............................................

Чем больше линий, и углов, и граней,

Тем точка одиночества бездонней!

И в то же время:

Не касаясь людей,

вообще невозможно сказаться.

И как же?

- В своем одиночестве я не одинока... В принципе, об этом - очень большая часть литературы, особенно ХХ века, в частности - французский экзистенциализм. В юности, когда прочла Сартра и Камю, была поражена: прежде мне казалось, что я одна такая странная. C одной стороны, безумно общительная, без людей не могу и, даже если они на какое-то время забудут обо мне, буду сама их дергать за полы. У меня даже написано об этом в одном из давних стихотворений:

Отвернулись.

- Вы куда?

Не оставлю вас в покое.

Hу, скажите: “Ерунда”,

Или - “Горе не беда”,

Или что-нибудь такое...

C другой - как только они ко мне приплывают и хотят пребывать со мной в неком коллективизме, начинаю этим жутко тяготиться.

Думаю, такой тип личности - не редкость. Особенно в наше время. Я это просто зафиксировала. Может быть, иногда даже сгустив краски.

- Без чего поэт не может состояться как личность?

- Наверное, без одиночества. Как правило, состоявшийся поэт очень многим жертвует: личной жизнью, семейным благополучием, карьерой. И еще. Утверждаю: творчество и сребролюбие, алчная корысть абсолютно несовместимы, хотя знаю, что многим эти соображения не по вкусу. Я вовсе не за то, чтобы все были, как Хлебников. Это просто утопия. Я сама не Хлебников. Но в наше время очень часто поэты слишком “расслаиваются”: лирический герой отдельно, автор отдельно. В стихах чуть ли не блаженный Августин, сплошные молитвы чуть ли не в пещерах. А в жизни - жуткие приватизации и т. п.

В этом смысле мне близка позиция Марины Цветаевой:

Вас положат - на обеденный,

А меня - на письменный.

.....................................

Вы - с отрыжками, я - с книжками,

С трюфелем, я - с грифелем,

Вы - с оливками, я - с рифмами,

С пикулем, я - с дактилем.

Совместить эти два “стола” в одном творческом пространстве редко кому удается. Хотя...

- Так называемый национальный вопрос не является лично для вас камнем преткновения. Вспомнить хотя бы ваши стихи “Родословная! Сказочный чан...” или “Вот и кончена разлука...” - последнее посвящено эмигрировавшей в Израиль подруге:

Горбоносая пичуга,

Не желая быть чужой,

Ты тогда ушла из круга

И взлетела над межой.

И вообще, это не предмет для обсуждения. Почему же выяснение “кто есть кто” так многих волнует в нашем обществе?

- Да, это два моих основных стихотворения на затронутую тему... В нашей семье, несмотря на пограничную национальную принадлежность (очень сильно выражена и русская домината, и еврейская, и датская), никогда этот вопрос не заострялся. Просто считалось абсолютным: антисемитизм - это вонь. И, кстати, когда я сталкиваюсь с еврейским если не высокомерием, то узкой зацикленностью на этом вопросе, ничего, кроме досады, у меня это не вызывает. Никто - никого - не обязан любить. Многие терпеть не могут татар или узбеков. Что с того? Правда, может быть, у евреев было больше оснований в ХХ веке для столь нервного отношения к этому вопросу... А с моей школьной подругой Аллой Гамбариной, о которой стихотворение, такая история. Но сначала небольшое отступление.

Это сейчас район вокруг метро “Аэропорт” привилегированный. А еще в 1965 году, когда я окончила школу, тут были бараки, жуткий рынок, который называли Инвалидным. Вместе с тем в конце 1950-х здесь построили много кооперативных домов, куда въехали писатели, актеры, циркачи. Таким образом, с одной стороны, в нашем дворе росли дети из обеспеченных еврейских семей (многие из них потом уехали), с другой - бедствующие русские ребята. Мне же обязательно почему-то - видимо, сказался мой темпераментный, с “заострениями” характер - нужно было дружить одновременно и с “барачными” (чем, наверное, многих из своей среды я раздражала), и с ярко выраженными евреями, которых эти “барачные” дразнили “жидами”.

Надо сказать, что все дворовые стычки, не только национальные, но и социальные, проходили на фоне некой общесоветской истерики. При этом и те и другие очень часто друг друга любили.

То есть все сложно. И разговоры о взаимной неприязни русских и евреев я считаю полной ерундой.

Алка тоже уехала - году в 1974-м. Она внешне была ярко выраженная еврейка. Ее отец, торговый работник, сидел в тюрьме. Тут ей дороги не было... Долго я ее не видела и не слышала. И, когда вдруг году в 1988-м (у нас уже началась “перестройка”) она мне позвонила, я чуть не упала в обморок! Нечаянная радость!

За годы тамошней жизни Алла совершенно преобразилась. Здесь была слишком толстой. Попав в свою “нишу”, сразу вдвое похудела. Cтала преуспевающей медсестрой. Вышла замуж. В общем, все переменилось к лучшему. То стихотворение написано по следам нашей встречи:

Сгинул Славка, умер Вовка,

Оступившись на лету, -

Те, кто звал тебя “жидовка”

И любил за доброту,

И гулял с тобою в слякоть.

Знаю:

прилетев домой,

Ты ночами будешь плакать

Над могилой и тюрьмой.

О, как ветер губы студит, -

Будь то север или юг.

Никогда уже не будет

У меня таких подруг.

Но,

рыданье успокоив

В этом горе и тепле, -

Я скажу, что нет изгоев,

Нет изгоев на земле.

- Простите за бестактный вопрос. Что произошло в 1993 году, упомянутом в стихотворении “Омут страшен не больше мели...”?

- Очень сильная личная коллизия. Большая любовь, ослепительно-счастливая вспышка и в итоге - очередная ссора, разрыв. Однако часто у меня со стихами бывает так: я вкладываю в них одно, а критики прочитывают совершенно другое. Так и на этот раз. По словам Натальи Ивановой, она была совершенно уверена в том, что я имела в виду другую историю, не личную, а общественную.

Вот еще одно из стихотворений, вызвавших подобные “разночтения”:

Назло хороводу, отряду, салону

Я падаю, не подстилая солому...

Я была абсолютно уверена в том, что оно - внутри той же истории о любви - чисто личное. Очень многим женщинам знакомо состояние, где только не описанное, даже в “Анне Карениной”: ты и он очень близки, а на людях он делает вид, что вы друг другу чужие:

Ко мне - безучастие кажет свое,

А сам обмирает - как стиснутый в зоне

На вольное небо глядит воронье.

Критик же, разбирая это стихотворение, нашел в нем социально-политические мотивы.

- Что такое поэтический голос?

- Прежде всего - интонация. А что это, никто еще толком до конца не определил. Возможно, какие-то инверсии, промежутки между словами. Нечто подобное и в жизни. Допустим, лет двадцать не слышишь голос какого-то человека, и вдруг он звонит по телефону, и сразу его узнаешь. Притом он не то чтобы дико картавит, шепелявит или заикается.

Вот, когда сегодня включила телевизор, шла короткая, буквально на пять минут, передача “Великая Отечественная. Каждый день войны”. Какой-то голос за кадром на фоне музыки рассказывал свою историю. Минуты через две - по тембру, каким-то паузам - понимаю, что это Кушнер. Действительно, вскоре на экране появляется он сам...

Наверное, что-то основное дано изначально. А дальше, если говорить метафорически, либо голос садится, либо пропивается, либо прокуривается, либо простужается. Но, если нет основ, полностью “поставить” себе голос поэт бессилен. Можно только “форсировать” обаяние или где-то чуть-чуть сгущать краски, что, как вы верно отметили, я делаю в собственных автопортретах. Если хочу что-то подчеркнуть, какие-то черты специально заостряю. Например, нос “выписываю” длиннее, а глаза - меньше. Так же, мне кажется, можно работать и с голосом.

В связи с этим возникает такой интересный вопрос: есть поэты сплошного голоса, а есть те, кто на протяжении жизни дважды или трижды абсолютно его менял.

- Кто, например?

- В последнее время я заново перечитала и полюбила Заболоцкого. Внутри его поэзии два совершенно разных поэта: ранний, близкий к обэриутскому кругу, с гаерством, стебом, абсурдистской иронией, может быть, это даже не совсем его голос, а отчасти какого-то странного персонажа; серединная часть творческой жизни - повествовательный голос, размышляющий о природе, философствующий, а в конце - лирический, но тоже очень традиционный, классически ясный, прозрачный.

Ну и, конечно, Пастернак. Все, кто ценит его поэзию, делятся на ранне- и позднепастерначных. Редко встречала тех, кто одновременно любит обоих Пастернаков. Я больше люблю раннего. Просто обожаю. Это такое волшебство, такая густота ассоциаций - образы буквально наступают друг другу на пятки! А позднего - все-таки всегда можно пересказать прозой.

- А поэты, сохраняющие свой голос неизменным?

- Тут объективно ответить трудно. Многие поэты уходят из жизни раньше времени. Скажем, неизвестно, как поменялся бы Мандельштам. Но даже у Мандельштама, хотя он умер гораздо раньше отпущенного ему Богом срока, ранние стихи как раз прозрачнее и яснее, нежели последующие - типа “Грифельной оды” (1923), то есть те, которые вообще трудно понять, в них можно только на ощупь передвигаться.

- Кстати, помните, какие строки он вынес в эпиграф этой оды?

Мы только с голоса поймем,

Что там царапалось, боролось...

- Да-да-да... Словом, назвать того, кто бы совсем не менялся, не могу. И это естественно. В стихах, как и в жизни, поэт седеет, толстеет, а в чем-то иногда даже становится прекраснее.

- Каково, по-вашему, соотношение сознательного и бессознательного в творчестве?

- Думаю, в настоящем творчестве больше бессознательного. Потому что оно связано с какими-то интуитивными пластами. В беседах с поэтами не однажды сама интересовалась: “Что происходит с вами в момент, который называют вдохновением?” И эти совершенно разные люди, которым я склонна доверять, отвечали: “Как будто открылось второе дыхание или какой-то “кран” на высшем уровне, и в тебя влилась высшая влага”. Иногда не пишу по несколько месяцев, даже по полгода. При своем вполне выраженном профессионализме могла бы это раскручивать. Тем более что всегда есть темы, которые меня волнуют. Или просто можно даже рифмовать свои мысли. Заведешь себя, и пошло-поехало. Но мне никогда это не было интересно. Читателю, возможно, не так заметно, но я-то всегда точно знаю, когда рифмуешь заведомо определенную тобой мысль, а когда тебе диктует Бог. Как говорят в Одессе, это две огромные разницы.

У меня так бывало: что-то открывалось, и я только успевала это фиксировать на бумаге (шлифовать - потом!). Это такое счастье, которое ни с чем не может сравниться! Всегда дожидаюсь наступления такого момента. А дальше - нужно подставить “корыто”, чтобы как можно больше собрать этой “дождевой воды”. Или, как сказано у раннего Пастернака: “Тетрадь подставлена - струись!”

- И все же: составляете - хотя бы мысленно - план будущего стихотворения?

- Нет-нет! Иду абсолютно на ощупь за каким-то странным интуитивным вожатым. Очень часто заканчиваю стихотворение тем, чем и не предполагала. И часто даже узнаю что-то новое о себе. В этом есть нечто колдовское. Допустим, мне кажется: все, такая-то тема исчерпана, и вдруг сама рифма везет меня и что-то говорит, и, как в вещих сновидениях, обнаруживаю, что, оказывается, не так тут все просто!

- Черновики, бесконечная редактура или сразу - набело?

- Черновики и в прямом, и в переносном смысле в очень большом количестве остаются, проходя несколько стадий, у меня в голове. Что-то кручу, верчу. Hаконец, все-таки записываю. Бывает так: написала стихотворение и как бы все, что хотела сказать, сказала. Но интуитивно, чисто композиционно, объемно, как правило, очень точно психологически чувствую, что недостает строфы, даже не зная, о чем, какого-то “пятна”, которое в итоге окажется важным и в семантическом плане. Бывает и так: стихотворение написано, но что-то меня в нем не устраивает, нет ощущения завершенности. Потом могу вернуться к нему, проснувшись среди ночи, или дописать на следующий день. Всегда точно знаю: а вот это - неважно, пусть, может, тоже несовершенно, - но все.

- И действительно - “чем случайней, тем вернее...”?

- По крайней мере мне эта мысль Пастернака очень близка. И в стихах, и даже в жизни часто происходят случайные “повороты”. Случайно встречаешь какого-то человека или оказываешься в каком-то месте.

- Я бы добавила “как бы случайно”...

-...да-да, именно “как бы”. А потом оказывается, что этот “поворот” сыграл важнейшую роль в твоей жизни.

Не помню, рассказывала ли вам раньше историю про то, как крестилась. Чувствовала, что я скорее верующий человек, хотела креститься, но меня что-то останавливало. Прежде всего - моя мама. Она была очень образованной женщиной, но, как все комсомольцы 1920-х годов, заядлой атеисткой. Я знала, что мой поступок - хотя мы с ней почти не говорили на эту тему - ее просто убьет. Словом, я боялась ее огорчить.

В 1987 году мама умерла. И я вдруг совершенно “случайно” встречаю на улице друга молодости, которого до этого не видела лет десять. “Ты чего такая грустная?” - “Маму недавно похоронила...” И он совершенно “cлучайно” сказал, что на днях едет за город - “к одному чудесному человеку”. И предложил поехать вместе с ним. Тем “чудесным человеком” оказался отец Александр Мень.

Так же и в стихах. Правда, там еще больше “случайного”. Куда только не выводит та рифма. Я вообще боготворю рифменное мышление. Не только за то, что это звучит, но и за то, что это значит. У Симона Чиковани - в переводе опять же Пастернака - есть такие строки:

Так проклятая рифма толкает всегда

Говорить совершенно не то.

На самом деле она “толкает всегда говорить” - “то”.

- Любопытно, вы апеллируете не к Музе, как большинство поэтов, а к Пегасу. Причем образ этого крылатого коня - символа поэтического вдохновения - довольно неожиданный...

- Да, тоже шаржированный:

Я Пегаса вытурю из стойла

....................................

Мой конек, мордатый и ненужный,

Воспари, надеясь на авось,

То есть, на крылатую повадку

И на хвост, которым гонят мух...

Возможно, объяснение тому такое. Когда мне было года двадцать четыре, одна моя знакомая гениальная художница-кукольница Татьяна Грачева (сейчас потеряла ее из виду) подарила мне потрясающего Пегаса. Эта кукла, белая, с крыльями, но именно карикатурная, как из Театра Образцова, очень долго ассоциировалась у меня с моей поэзией. Потом от избытка всяческих чувств я подарила этого Пегаса Юрию Ковалю. Знаю, он его очень любил.

- Cтихотворение написано. Что дальше - откладываете его в сторону, чтобы “отстоялось”, или вам тут же необходимо с кем-то поделиться, услышать отзыв?

- Потребности обзвонить сразу пол-Москвы у меня нет. Впрочем, иногда, в перевозбуждении, могу какому-то очень близкому знакомому и прочитать новые стихи по телефону.

Готовое стихотворение, хотя я теперь совершенно компьютерный человек, обязательно переписываю в тетрадь. Так повелось с давних времен. Мой близкий приятель, ныне покойный, Юрий Болдырев - именно ему, преданному товарищу, а затем душеприказчику, архивисту, публикатору Бориса Слуцкого, мы обязаны вторым, посмертным, рождением этого поэта, - когда-то подарил мне две его новые большие тетради. Cлуцкий, как известно, делал их себе сам, специально переплетал и записывал туда начисто свои стихи. Тех двух тетрадей мне хватило на четыре года. Потом толстые тетради я стала покупать себе сама. Их уже довольно много накопилось.

- Случалось ли такое: вы вдруг бросали начатое стихотворение на полуслове, полпути и больше к нему не возвращались?

- Случалось. Вот, например, такое:

Быть, как урочище! (Место, чужое округе:

Скажем, болотце - в лесу или в поле - колючий сосняк.)

Все остальное - лишенные правды потуги

К небу взлететь, разваляся в казенных санях...

Почему-то дальше оно у меня не пошло. Однако, когда я нашла его в старой тетрадке, мне показалось, что в нем что-то есть, и я напечатала его в книге “До свидания, алфавит”. Кстати, тот же Болдырев рассказывал мне, что Слуцкий, когда у него были четверостишия, которые и выбросить жалко, и вместе с тем “не прорастают”, записывал их в особую тетрадку. А потом, когда ему не писалось, он ее пролистывал. И иногда то новое состояние, в котором он пребывал, “зацеплялось” за старый полуфабрикат, и стихотворение - разворачивалось.

- С чем связано ваше ставшее постоянным в стихах последнего времени - взять ту же подборку в июньском “Новом мире” (“Вы заварите чай...”; “Называл меня бабой на чайнике...”; “Ты себя довела до последней кондиции...”; “Обращаюсь к другу - философу и трубадуру...”; “О, виртуоз полета без границ...”) - обращение к некоему лицу?

- Действительно, это появилось у меня не так давно. С чем это связано? Может быть: “Лета к суровой прозе клонят...” Во всяком случае, если и не к прозе в прямом смысле слова, то к расширению стихового монолога: либо это диалог, либо его часть.

Кроме того, в последние годы очень близкие мне люди, начиная с Юры Коваля, Даура Зантария, ушли из жизни, а я с ними не договорила и таким образом пытаюсь это восполнить. Мне кажется (это вообще моя сокровенная мысль, никогда не устаю ее на все лады повторять), что с ушедшими на тот свет мы связаны ничуть не меньше, чем с теми, кто рядом, а иногда - даже и больше. Потому что в обыденной жизни даже со своими друзьями у нас часто нет времени поговорить о главном - все замучены, замотаны, заняты выяснением каких-то мелких отношений...

Это отнюдь не художественный прием. Мне действительно хочется им что-то рассказать или о чем-то договорить. C ними-то я уже не могу поссориться, они уже не могут меня оттолкнуть или обидеть, и я к ним апеллирую. Более того, когда меня расстраивает современная еще живая жизнь, они меня утешают.

Что же до стихотворения из той подборки:

Обращаюсь к другу - философу и трубадуру.

- Послушай дуру.

Хватит вращаться на публике флюгером -

Лучше уж огородным пугалом

Застыть среди воронья,

без вранья! -

А он отвечает,

превосходство свое храня:

- Глупая правдолюбица,

не распекай старика.

Смерзлись века.

Твоя метафора - врет.

Время раздуло щеки, воды набирая в рот,

Засим приветствуя позднеимперский штиль.

Правду, и флюгер, и пугало - все в утиль,

На зады, на свалку!

- то его тоже истолковывали по-разному. У меня же это обобщенный образ уходящего друга. Различия в возрасте, да и в социальном положении, часто разводят бывших ближайших друзей в разные стороны.

- Вы составитель “Акмэ” - учебной антологии по акмеизму, так что догадаться о ваших литературных симпатиях, казалось бы, можно. В то же время у вас немало строк, внутренне связанных с Блоком, и - полемических - с Ахматовой.

- Отличное наблюдение.

- Спасибо. Так кто же вам “родня по вдохновенью”?

- Это очень справедливый и заслуженный мной вопрос. Вы меня действительно как бы даже ловите на противоречии. Я всегда клялась в связи с акмеизмом. Но на самом деле мой любимый поэт в ХХ веке - Блок, который акмеистов терпеть не мог и в своей последней статье “Без божества, без вдохновенья” (апрель 1921-го) их как бы проклял. В то же время очень люблю, о чем уже говорила, Пастернака, который тоже никакого отношения к акмеистам не имел. Что ж, это мое личное противоречие.

Во мне так сильна любовь к Блоку, что если бы я не заземляла ее акмеистами, то стала бы его полной эпигонкой. Подражать Блоку очень опасно. Он находится на грани символистской высокопарности. Но: что позволено Юпитеру, не позволено никому другому. Наверное, я интуитивно чувствовала, что мне важнее заземление “сором”, какой-то прозаической деталью. Но в душе-то я, конечно, с Блоком.

- Вы признаете разделение поэзии, как рифм, на мужскую и женскую?

- Признаю. И не понимаю, почему этого надо стесняться. Наше российское общество, несмотря на попытки стать цивилизованным, очень патриархально. У нас, если хотят похвалить женщину, пишущую стихи, обычно говорят: “Она - не поэтесса, а поэт! Определение “женская поэзия” к ее творчеству не применимо!” Но если я - женщина, то почему должна писать мужские стихи? Кроме того, для меня определение “мужской” вовсе не означает высший.

- Почему ваши стихи - за редким исключением - без названий?

- Может быть, один случай из десяти, когда мне вдруг хочется надеть “шапочку” на стихотворение. Тем самым всегда почему-то сужается его смысл. Если стихотворение можно назвать, значит, оно сводится к какой-то одной мысли, или теме, или образу. Мне кажется, что часто оно “разбивается” на ряд мотивов.

- Еще в стихотворении “Вечно манили меня задворки...”, ставшем вашим программным, вы заявили:

Я красотой наделю пристрастно

Всякие несовершенства эти...

То, что наверняка прекрасно,

И без меня проживет на свете!

Что есть для вас гармония?

- Гармонии для меня вообще нет. Считаю, что в нашей внутренней духовной жизни гармония если и существует, то временно. Если человек живой и неравнодушный, то даже его с трудом обретенная гармония всегда будет разрушаться или искажаться за счет соседствующей с ней дисгармонией. Гармония - это просто редкие моменты какого-то душевного равновесия.

- Весьма показательно, по-моему, в вашем мировосприятии стихотворение “Кактус”:

...прекрасней цветущего кактуса

Не видала на свете цветка.

Нелюбимый... Колючий... Уродливый...

Вы скривились?

Но он все равно

Остролистой звездой неугодливой

Озарит вас - цветок-Сирано!

- Да, даже колючее, неуместное растение или существо время от времени бывает прекрасным.

Все в той же книге “До свидания, алфавит” опубликовано эссе об Арсении Тарковском “Люди - кактусы - верблюды”, где пишу, что Тарковский, как никто другой, умел воспеть в стихах красоту некрасоты. Два его главных шедевра из стихов о “флоре и фауне” - не случайно “Кактус” и “Верблюд”. Почему-то из творений природы он выбирал некрасивые и неуместные. И в них видел смысл бытия и, может быть, даже большую жизнеспособность. И далее ввожу термин, очень важный для меня лично, - “пассионарная неуместность”. А один мой знакомый поэт и критик Евгений Степанов перевел сказанное мной о Тарковском на меня. Полагая, что “пассионарная неуместность” характерна для моей творческой судьбы, это мой невольный автопортрет. Ну, что делать?..

- Что только не воспето вами! “Замшелый и заброшенный орешник, /Такой красивый - в инее, в росе...”; “садовый жасмин - как молочная пена”; сирень во всех ипостасях - “лиловая в саду”, “лукавая в тазу”, плененная “в руках”, пенная “в росе”; шиповник; “черемухи мелкой кипучесть...” Из того же “сада”: “Фиолетовый факел люпина, /Маков пурпур и божья полынь”; “крапива и мята”; репейник, что “оглоушит” “цветком”. Откуда у вас, коренной москвички, тяга к травинкам-былинкам, птахам, белочкам “в перелесках”, похожим “на букву ять”, о чем говорят и названия ваших книг: “Скворешники”, “Снегирь”, “Смешанный лес”, “Облака сквозь деревья”? (Об образе дерева в ваших стихах - отдельный разговор.)

- Прежде всего с вами поспорю. Москва - это не только асфальт и кирпич. Сколько здесь парков, садов! И - “бессменна сирень”. Я уже не говорю о пригороде. Чуть-чуть отъедешь от Москвы - сколько было снегирей!

Летом мои родители или снимали дачу, или ездили в писательские дома творчества. Папа очень любил Дом творчества “Малеевка”, километрах в ста от Москвы. Потом я уже сама ездила туда. Если не медведя, то ежей, кротов, белочек, зайцев в тамошних лесах можно было встретить сколько угодно! Я уже не говорю о всяких травинках-былинках. Многое дало общение с Ковалем.

Словом, все названия растений вычитаны мной не в ботанических словарях. Я действительно любила и люблю полевые, лесные цветы. И, конечно, мне всегда хотелось узнать их имена.

Перечитайте Пастернака. Ведь это наимосковский и подмосковный поэт! Сколько у него в стихах - и тоже не из справочников - названий растений, которые мы даже и не знаем!

- И, кажется, природа для вас больше, чем “зацепка Бытия”? Вот несколько отрывков из ваших стихов:

Эти ели в лесу многолапы

И зловещи на фоне берез...

“Я могла бы...” Но я не могла бы

Обойти ни одну из угроз!

Или:

Когда я, вечер коротая,

Крушу орехи кулаком,

То роза желтая, крутая,

Как чай с топленым молоком,

Смеется, вздрагивает, плачет

В домашней емкости своей.

Или:

...Поставлю в кувшин

Хризантемы (смотри Ренуара),

Чтобы розово, желто и ало

Обозначили контур вершин.

Достижимых. Добро - достижимо,

Милосердно и неустрашимо.

- Природа для меня значит очень много. Прежде всего это красота живописная. Очень люблю натюрморты. Очень люблю, повторяю, цветы. Даже в букетах... Опять же - Коваль. Его последние годы жизни были депрессивными по разным причинам. Но его сильно поддерживало сотрудничество с художницей Татьяной Мавриной. В соавторстве с ней он сделал, чем невероятно гордился, несколько книжек про рыб, птиц, деревья. А еще и в жизни, и в искусстве он очень любил лесные и полевые букеты цветов. У него (к тому времени Маврина уже умерла) был даже тайный замысел сделать особую серию миниатюр - разные сухие букеты на подоконниках, и чтобы сквозь цветы, ягоды и колючки был виден (но ими преображен) город.

В одном из последних телефонных разговоров он сказал, что для него символ природы внутри города - город сквозь букет. В “Стихах Ковалю” у меня есть такие строки:

На окне - сухой букет,

Сквозь который виден город...

Для меня природа - и живопись, и метафора...

- А море, “балтийские вьюги” - это ваша стихия?

- Когда-то довольно часто я бывала в Грузии и, конечно, очень любила море. Но оно всегда оставалось неосвоенной, чуждой красотой. Если речка и сирень - запанибрата, это что-то родное, то море - прекрасное, но не познанное.

- Поэтическое слово всегда многозначно. В вашей лирике среди повторяющихся слов-символов - небо, облака, ветер. Или вот - дерево. Оставляя за ним “первый” - земной, конкретный смысл, вы обычно наделяете его множеством других:

Глядя на облако сквозь деревья,

Я заявляю...

Или:

Cтою среди голых дерев,

Смертельную хворь одолев.

Или:

...Дерево в сторонке:

Ломаные ребра, в горле ком, -

Захмелев от горней самогонки

И давя улиток каблуком,

Плачет необъятными слезами...

Или:

Родители! Бедные дети мои,

Слышны ли вам слезы пустые?

Вы были деревьями странной семьи,

Вы жили, вы корни пустили.

Или:

И родина, где я росла, ветвясь...

Или:

Не мстительница, не владычица,

- Не хищница - но кто же, кто же я?

- Осина, что листвою тычется

В жестокий холод бездорожия.

Или:

...Засомневалась - и сей же час

Из-за оврага деревья вышли

И просияли, прощая нас.

А это стихотворение хотелось бы привести без сокращений:

Вот оно, по-арестантски голое,

Вот оно, черное, как беда.

Я захлебнусь,

не найдя глагола, - и

Хватит эпитета, голое, да, -

Не наготою зверей, любовников

Или детей - наготой конца, -

Дерево из допотопных столпников,

Не покидающих тень отца, -

Вот оно: загнанное, и вешнее,

И одинокое - на юру.

Все несказаннее, все кромешнее

Время и место, где я умру.

- Более четверти века назад программным у меня было стихотворение “Дерево на крыше”, но я его давно переросла.

Раньше в старой Москве, может быть, вы этого не застали, на крыше или на церковном куполе, часто без креста, росло дерево. Для меня это дерево было символом выживания. Казалось бы, уже некуда деть корни! Все! Но оно ухитряется прорасти даже сквозь камни или кровельное железо.

Кроме того, дерево действительно кажется мне невероятным сгустком метафор. Здесь все: корни, кора, ветви, хвоя, смола, листва, которая облетает, а потом вырастает вновь, шишки. Словом, можно провести немало аналогий между этим образом и нашим экзистенциальным состоянием. Вот тоже очень раннее стихотворение:

Ненавижу свою оболочку!

Понимаю, что,

как ни смотри,

Видно черную зимнюю почку,

Но не слабую зелень внутри.

Или такое, опять-таки раннее, где описано сюрреалистическое дерево - “смешанный лес”:

Иссеченное дождями

Где-то дерево растет

С ягодами, желудями,

Шишками, листвой и пухом -

Черт-те что, лесной урод...

Встречу, если повезет, -

И влюблюсь единым духом

В эту кутерьму пород,

Не очерченную кругом,

А летящую вперед,

Наземь, вкось и в небосвод!

Дерево - модель жизни.

- В свое время Алла Демидова, как известно, довольно давно выступающая с поэтическими программами и в России, и за рубежом, сказала в интервью, которое я готовила для одного из периодических изданий: “...россияне привыкли воспринимать поэзию через слово: ухом - смысл, а не ухом - мелодию, что первоначально. Иностранцы, не знающие языка оригинала, в первую очередь слышат ритм, мелодию, ту тайную жизнь, ради которой, в общем, и живет поэзия”. Как бы вы это прокомментировали?

- В России поэзия наделена гораздо большими смысловыми полномочиями. Может быть, потому, что у нас всегда были мучительные отношения с цензурой. Сколько тем было перекрыто в публицистике, философии и т. д., и она “брала” их на себя. Возможно, это делало нашу поэзию более скучной.

Однажды мой ученик (он вскоре умер) с дикого, честно говоря, перепоя нежданно-негаданно позвонил мне из другого города спозаранку: “Татьяна Александровна, я давно хотел вам сказать, что ваши стихи отравлены смыслом”. Меня это очень сильно шокировало и даже не то чтобы обидело, но заставило серьезно задуматься. Может быть, действительно русская поэзия отравлена смыслом? Но не потому что она плохая. Такая уж у нас страна.

На Западе поэзия свободнее. Она может позволить себе какое-то более даже сюрреалистическое звучание.

- Вспомним такие ваши строки:

Это не пишется: каждая новая строчка

Ветром глухим с перегона доносится, с улиц.

С чего у вас начинается стих: с мысли или музыкального посыла?

- Все-таки, конечно, с музыкального. Что-то не припомню случая, когда бы какую-то мучавшую или тревожившую меня мысль я решила зарифмовать. Хотя, может быть, и такое бывало.

Скорее, у меня иначе: мысли назревают, прозаически даже формулируются внутри. А пробивает “дырку”, давая возможность всем этим накопленным “подземным водам” хлынуть на поверхность, как правило, музыкальный посыл.

- Чем объясняется - правда, частично вы уже ответили на этот вопрос - ваша привычка писать только в рифму? Или, может быть, все-таки были исключения?

- Есть поэты верлибристического склада. Впрочем, в русской поэзии их гораздо меньше, чем, например, в западной. То ли это связано с традицией, то ли с психологией. Верлибристов, которых читаю с волнением, очень мало. Прежде всего это, конечно, Ксения Некрасова, о которой когда-то даже писала.

У меня никогда не было верлибров. Причем это вовсе не какая-то принципиальная установка. Но если то, что просится на бумагу, не связано с рифмой, я лучше скажу прозой.

Одно время, когда я увлекалась переводами с французского языка, мне очень нравилось переводить Превера. Это замечательный верлибрист. Но дальше переводов дело не пошло. Есть у меня одно стихотворение в прозе - “Воспоминанье со смолкой”, посвященное старшей сестре. Однако это, скорее, просто ритмизованная проза. Словом, стихи - только в рифму.

- Вообще, что, по-вашему, происходит с русским традиционным регулярным стихом?

- Ничего не происходит. Он абсолютно не исчерпал своих возможностей. Разговоры по поводу того, что все рифмы и все виды размеров и строфики уже использованы, мне кажутся наивными. Перечитайте недавно ушедшего Бродского - какие у него точные и вместе с тем свежие рифмы! Совершенно удивительные рифмы у Ахмадулиной. Если рифмованный стих вдруг исчерпает все свои возможности, то произойдет это, наверное, не при моей жизни.

- Часто в своих стихах вы прибегаете к особому роду цитирования. Один из ваших излюбленных приемов - столкновение застывших хрестоматийных цитат (впрочем, и малоизвестных неискушенному читателю тоже) с новой реальностью: перекличка (парафраз, полемика) со строчками, мыслями, знаковыми предметами или пейзажами из классики - из Карамзина, Крылова, Грибоедова, Пушкина, Гоголя, Фета, Чехова, Мандельштама, Блока, Ходасевича, Есенина, Цветаевой, Ахматовой, Заболоцкого, даже из Цицерона.Что движет вступить с ними в диалог?

- Никакой сознательной цели у меня нет. Мне кажется, это, скорее, сродни интеллигентскому жаргону, который свойствен людям моего поколения, пишущим стихи и при этом занимающимся филологией.Во-первых, когда говорят, что настоящий поэт никогда не будет заниматься литературной критикой, - дикая чушь! Это опровергается всей историей литературы - и русской, и западной. Какие потрясающие статьи были у Блока, Анненского, Ходасевича! Здесь же - пушкинистика Ахматовой. Тот же Кушнер интересно пишет о поэзии. Это вовсе не противоречит их личному вдохновению.

Во-вторых, тот, кто, допустим, работает в ботаническом саду, рассказывая о своих личных переживаниях или о соседях по лестничной площадке, естественно, будет апеллировать к той реальности и метафорически черпать из нее. Предположим, в адрес тех же соседей может сказать: “Вы, как сорняки, все тут нам заслонили!”

Так и я: использую книги точно так же, как, скажем, когда занимаюсь хозяйственными делами, - стиральный порошок. Иногда мне даже так проще и короче объяснить свою мысль. Это мой профессиональный язык, который врывается во все сферы. Это моя жизнь.

- Возможно, еще одно тому объяснение - ощущение связи времен: “Все пульсирует. Все - в настоящем”?

- Да, конечно.

- Однажды в стихах вы сказали: “Не моя это сила - метафора”. А если вводите ее, то чаще используя обратное движение образности - “низкое” возвышаете и романтизируете: “Заржавленная музыка из крана...”; “Желтые бутоны звезд/Утренником прихватило”; “Вон - шиповник: открытая рана/В ожиданье чужого перста”; “...хлебное поле в сокровищах сорных...”; “Сквозь облатку старения - образ младенца...”...

- Все это так. Но... На самом деле не так уж мало у меня метафор. Даже обычную бытовую ситуацию - это знают все мои друзья - мне удобнее объяснить через какую-то параллель, что часто и лежит в основе метафоры. Так что нелюбовь к метафоре мне приписывают зря.

Возможно, метафора носит у меня не эстетическую нагрузку - как у того же Пастернака или раннего Маяковского, а объяснительно-параллельную.

- А вот “контрасты” - ваш фирменный знак: “И себе изумляюсь сама я, /Распоясавши нежную речь...”; “Чтобы мир соловьем голосил...”; “...жизнью опившийся насмерть...”; “И мостик в лето - душно-ледяной”; “отпраздную беду”; “жестикулирую молчком”; “мать-фортуна, скалящая зубья”...

- Это делается опять-таки совершенно несознательно. Видимо, это отражает мой взгляд на жизнь как на сумму контрастов. Есть такой филологический термин - “оксюморон”. Жаркий мороз или уродливая красота - только такие явления, где сочетаются семантически контрастные слова, создающие неожиданное смысловое единство, мне и интересны. Например, в одном из моих стихов последних лет есть такие строки:

Флоренцию я вспомню темно-белой

И светло-черной, как на солнце ртуть.

Мне интересно, когда некое качество взрывается изнутри обратным себе качеством.

- Даже в одном вашем стихотворении, как правило, соединяется несколько различно окрашенных стилистических потоков: нейтральная лексика, книжная, высокая, городское просторечие, деревенско-фольклорная простонародность. Выберем какое-нибудь из них. Например, “Из “Баварской тетради””: “Вусмерть завалена снегом терраса...”; “Желтое пиво набычилось в кружке. /В общем, покудова ходят с туза/И воспаряют баварские люди, - / Я изучу, округляя глаза...”. Вам не доставалось за такое “cловосмешение” от критиков?

- Нет, мне доставалось от них за другое. Мне кажется, что иногда язык нейтральный и немножечко как бы прокисший хорошо бы взболтать. Это форма освежения.

- Как бы вы сами охарактеризовали поэтический язык Татьяны Бек?

- Думаю, в моей речи нет иерархии. У меня на равных и жаргон, и даже иногда ботаническая “мова”, и что-то из романса, и будничное просторечие, и цитаты, к которым отношусь без парализующего пиетета, и идиомы. Ну и, конечно, это московская речь, которая, как я считаю, существует на уровне диалекта.

- Не удалось прочитать ни одной вашей поэмы...

- Да, поэмы так и не получилось. Для поэмы нужно совершенно другое сознание и другое дыхание. Должен быть длинный долгий замысел. Нужны иной сюжет, линии. Поэма - это совершенно особая школа. Какие поэмы у моего любимого Блока! И у Пастернака - и “Девятьсот пятый год”, и “Спекторский”!.. Наверное, мои мысли и чувства - “на короткую дистанцию”.

- За счет чего сегодня оживают старые литературные жанры, например басня? Вы ведь тоже к этому “руку приложили” - “Басня для друга-собачника” (2001), “Постбасня”(2003)...

- Есть еще такая:

Что любопытнее вскипающей воды?

И своевольничать, и булькать, и скрываться,

И щеки дуть, и петь на все лады,

И вредничать: мол, “хрен тебе с румянца

Мово”, - и, злыми пузырями изойдя,

Выстраивать в пару воздушный замок,

И убегать (кофейник ли, бадья, -

Прощай, посуда) - вон и прочь из рамок

Хозяйства. Лишь бы огнь! Бурление! Ожог!

...Однако - стоп. Горячей, но смиренной

Водой, не кипятясь, заварит Бог

Любой (мораль) напиток из Вселенной.

Что обреченнее вскипающей воды?

И мы, мой друг, и мы пополнили ряды...

Это тоже типичная басня.

Дело в том, что я очень люблю, о чем уже говорила, называть одно явление жизни через параллель с другим. А на этом, собственно, и построена басня.

Крылов - совершенно гениальный поэт. У него потрясающие басни, в которых познаются какие-то именно исторические явления. Причем интересно, как с годами и веками первичный адрес и стоящая за ним прототипическая реальность расширяются до философски универсального обобщения. Скажем, кто вспомнит сейчас, что басня “Cлон на воеводстве” связана с именем Аракчеева? Это уже тип политика.

Басня - потрясающий жанр. Но в России у него несчастливая затянувшаяся судьба. В начале ХIХ века мощный взлет - Хемницер, Крылов. А потом он скис, почти сошел на нет, очень сильно скомпрометированный в 20-30-е годы ХХ века сервильным и ангажированным Демьяном Бедным. Не говоря уже о журнале “Крокодил” и Сергее Михалкове. Это были просто политические иллюстрации к очередным доктринам. Настоящие лирические поэты от басни отвернулись. Правда, все же исподволь так или иначе к ней обращались. У того же Бродского - все хочу об этом написать, руки не доходят - есть несколько замечательных басен. Одна из них, написанная в мае 1964 года, в ссылке, названа даже с прямым указанием на жанр - “Развивая Крылова”, где через ворон описывается любовная ситуация, закрепленная в актуальном, конкретном пейзаже:

Одна ворона (их была гурьба,

но вечер их в ольшаник перепрятал)

облюбовала маковку столба,

другая - белоснежный изолятор.

Друг другу, так сказать, насупротив

(как требуют инструкций незабудки),

контроль над телеграфом учредив

в глуши, не помышляющей о бунте,

они расположились над крыльцом,

возвысясь над околицей безлесой,

над сосланным в изгнание певцом

над спутницей его длинноволосой.

Года три назад я участвовала в научной конференции, посвященной Булату Окуджаве. Тему доклада “Cтарые поэтические жанры на новом витке” придумала совершенно случайно. И нашла здесь немало интересного. Оказалось, допустим, что все старые, выдохнувшиеся жанры Окуджава возобновлял за счет парадоксов (мой личный, в беседах со студентами, термин - “плодотворная червоточина внутри усталой перезрелой формы”). Если ода - то обязательно печальная. Если гимн - то обязательно упаднический. То есть в заголовке поэт обозначает жанр, а настроение, мелодию подбирает по отношению к нему контрастные. Плодотворной встряске подвергнута им и басня. По сути, у него даже черный кот, которого боится весь подъезд: “каждый сам ему выносит/ и спасибо говорит”, или простой муравей, которому “вдруг захотелось в ноженьки валиться”, - “элементы” басенного начала. А басня про старого гусака, который якобы подружился с хозяином как с якобы добряком, хвалит его и не подозревает о том, что тот его тоже назавтра запечет в духовке, вообще потрясающая!

Пусть гусак перед строем гусиным

машет крылышком псевдоорлиным,

но племя гусака

прошло через века

и знает, что жаровня

не валяет дурака.

А еще обнаружилось, что у Окуджавы, в том числе в таком жанре, как басня, очень много перекличек с Бродским. И вот еще что. Обращение Бродского к крыловской басне, как сказал мне на той самой конференции молодой и талантливый поэт Виктор Куллэ, связано и с тем, что тот считал себя очень похожим на ворону: длинный нос-клюв, грассирующая дикция. То есть ворона для Бродского еще и любимый “автопортрет”. Ну кто бы мог подумать?! В поэзии все настолько загадочно!

- А как все-таки вы пришли к басне?

- Собственно говоря, склонность к этому жанру у меня была всегда. Но я этого стеснялась. Ну понятно: из-за “Крокодила”. Тем не менее даже то “дерево на крыше” из одноименного стихотворения почти тридцатилетней давности (и вообще все мои “деревья”) - “элемент” басни. В нем просматриваются человеческие черты. Оно не принадлежит ни природному, ни урбанистическому миру. А все-таки как-то растет:

- Вы слышите, мне очень одиноко,

Заброшенному чудом в эту щелку! -

Лишь ветер треплет рыженькую челку.

И вот как-то на семинаре в Литинституте в порядке абсолютного бреда, импровизации дала студентам задание (все возможные уже были исчерпаны) написать басню на тему “Кошка и собака”. Они с такой жадностью, с таким удовольствием накинулись на него! Каких только басен не было! И политическая, и мистическая, и чуть ли не порнографическая. Причем я и сама написала басню. Ту самую - “для друга-собачника”. И вдруг поняла, что это не просто учебный эксперимент, а полноценное стихотворение, за которое отвечаю и которым очень много сказала, кстати, на ту тему, которую обсуждали в начале нашей беседы: в творчестве, как и в жизни, бессребреничество “дворняг” мне всегда ближе зависимости “cиамских котов”, которые “в залоге” пребывают “у господ”.

Несколько лет назад группа писателей, где был Олег Чухонцев (я его очень уважаю, для меня он - авторитет и вообще мой учитель; в 1965 году, работая в “Юности”, он первым напечатал мои стихи в подборке школьников), ездила в Самару. Я прочла эту басню. А потом, во время прогулки по Волге, Олег вдруг говорит: “Ты вообще басенный поэт. У тебя склонность к морализаторству. Но в лирике ты этого стесняешься. А в полупародийной басне подобное себе позволяешь. Ты будешь продолжать эту линию. Для тебя это перспективно”. Он мне очень помог тогда этой репликой. И дальше я написала несколько басен.

Он, Чухонцев, вообще замечательный! Сам безусловно полноценный, лирический, самобытный поэт, как же он любит - это я могу засвидетельствовать - чужие стихи! Сначала он много лет работал, как я уже говорила, в “Юности”, потом, в 1990-е годы, вел отдел поэзии в “Новом мире”. Многих напечатал там впервые. Например, Евгения Карасева из Твери, долго сидевшего в тюрьме (и писавшего потрясающие стихи). Или тех, кто вроде бы даже уже был известен, но пребывал в инерции. Из груды принесенных стихов он отбирал - говорю из своего опыта - те, которым сама значения порой не придавала, и открывал в тебе то, о чем сама и не подозревала. И так их композиционно выстраивал, что вдруг видишь новую для тебя тему. Например, году в 1995-м он мне сказал: “Таня, ты начала бояться старости”. У меня самой это еще было утоплено в каких-то моложавых и молодежных стихотворениях. А он выбрал три-четыре, где эта линия очевидна. Это к тому, что я очень люблю настоящих поэтов, которые вдобавок не эгоцентричны, могут слышать и чужие стихи, и радоваться им, и что-то в них обнаруживать.

- Продолжим - о жанрах. Ода, элегия, эпиграмма, наверное, безвозвратно канули в Лету?

- Вы что?!. Почему?!. У одного из самых талантливых для меня молодых поэтов Максима Амелина - когда-то его тоже, кстати, открыл по-настоящему в “Новом мире” Олег Чухонцев - даже первая книжка называлась “Холодные оды”. Видите - опять же возрождение жанра через контраст. Ода - это же обычно панегирически восхваляющее, горячее произведение.

Ну а элегия - вообще сейчас ведущий лирический жанр. И здесь то же самое: жанр развивается, если только он сам себя опровергает. По сути, в России элегия началась с Жуковского. С элегии “Сельское кладбище” - его вольного перевода с английского. И всегда была связана с сельским пейзажем. А в ХХ веке возродилась за счет урбанизма. Элегия, как та же “шишка”, которая попала в совершенно другую, непривычную почву, и в итоге выросло какое-то новое и невиданное дерево.

Эпиграмма - скорее, сатирический жанр. В начале 1930-х годов были замечательные эпиграммы поэта-сатирика и пародиста Александра Архангельского. Кстати, на журфаке я писала диплом на тему “Пародии и эпиграммы Александра Архангельского как форма литературной критики”.

Потом, поскольку у нас сатира вообще сошла на нет (либо только хорошее с отличным, либо уже клеймили), этот жанр угас.

Были лирические эпиграммы у Маршака. Но это, скорее, афористичные миниатюры. Были хорошие пародии у Левитанского. Но это, скорее, стихотворные стилизации. На современном этапе эпиграммы - это отчасти “Гарики” Губермана.

Думаю, все эти жанры еще ждет возрождение.

- Вот вы отметили, что у Олега Чухонцева редкий дар поэта, любящего чужие стихи. А что скажете о себе? Насколько вас интересуют стихи другого?

- Наверное, даже слишком интересуют.

- То есть в ущерб самой себе?

- Нет, я так не ощущаю. Мне это совершенно не мешает. Я вообще не делю поэзию на свою и чужую. Но знаю, что в глазах многих то, что я так могу отдаваться литературной критике или педагогике, ставит под сомнение мою поэтическую одержимость. Мне кажется, это неправильно. Даже Пушкину не мешало одно время принимать ближайшее участие в издании “Литературной газеты”. Гумилев вообще был помешан на чужих стихах! Без конца вел различные литературные студии.

- Кто из современных поэтов вас волнует?

- Тут я бы воздержалась от конкретных имен. Потому что хочется назвать многих, но кого-то обязательно забудешь. По себе знаю, как бывает обидно, если в списке имен, перечисленных близким товарищем по словесности, твоего нет. Ведь он же сам говорил, что мои стихи ему так близки!

- Пожалуйста, конкретнее: когда вы работаете с (или над) чужими стихами, о своих как бы забываете или одно другому не мешает?

- Я уже говорила о том, что мне это совершенно не мешает. Мне вообще ничего не мешает. Стихи приходят ко мне редко. И, если им надо - они такие нахальные! - прорвутся через все. Буду ли я писать прозу, или работать над учебником, или что-то переводить. Они все это отодвинут и себя продиктуют.

Более того, было несколько случаев, когда они даже меня вызывали. Не то чтобы я писала какие-то вариации на полях... Но они так меня волновали! Действовали как дрожжи!..

- Чье мнение о сделанном переводе значимо для вас в первую очередь - самого переводимого поэта, коллег-cловесников?

- Cчитаю, что никаких больших побед на этом поприще у меня не было. Может быть, встречались отдельные профессиональные удачи.

Есть такой шведский поэт Эсайас Тёгнер. Не так давно мне досталось его переводить. Было очень интересно. Включились мои шведские гены. Потом я даже написала стихотворение по его мотивам.

Еще такая небезынтересная веха в моей жизни. В самые годы застоя, когда меня почти совсем не печатали, я “связалась” c грузинами, надолго уезжала в Тбилиси, Пицунду... Даже пыталась учить грузинский язык. И там мне предложили перевести на русский довольно большой массив стихотворений Анны Каландадзе. Это их выдающаяся поэтесса - Ахматова и Цветаева в одном лице. Под несколькими сделанными переводами могу подписаться как под своими стихами.

Анна смягчила, “ввела” женский (в высоком смысле слова) трепет в мою поэзию, которого мне недоставало. Потом с одним грузином мы даже ходили к ней в гости. Это было так здорово!..

Если какие-то успехи, то они, скорее, в литературной критике, которая для меня такой же творческий жанр, как свои стихи и переводы. Бывало так, что в беседах мои “объекты” говорили о том, что я что-то в них открыла, в чем-то укрепила.

- Если объединить ваши стихотворения-портреты, посвященные писателям (Марина Цветаева, Александр Бек, Владимир Корнилов, Юрий Коваль, Даур Зантария), вырисовывается картинная галерея, созданная словом. С чем связана потребность запечатлеть их “лица”?

- Можно добавить стихотворение про Межирова - “Русский пасынок в Нью-Йорке”:

Жребий ловит нас арканом.

И, невозмутимо сир,

Хмуро дышит океаном

Юности моей кумир.

Уже совсем забыт такой старый жанр - медальон. Было принято написать портрет своего любимого друга, может быть, уже ушедшего, или даже того, с кем лично не знаком, но считаешь учителем сквозь время. Кстати, у того же Владимира Корнилова (поэт, несправедливо забытый широким читателем, но сейчас интерес к нему возвращается, скоро выходит его двухтомник^[2], предполагается и большая книга, к которой я готовлю предисловие^[3]) очень много таких портретов - стихотворных эссе: “Колокола Державина”, “Гумилев”, “Анне Ахматовой”, “Похороны” (о Пастернаке), “Дача Пильняка”, “Памяти А. Бека”, “Виктору Некрасову”, “Cмеляков”, “Cлуцкий”, “Слава Пьецух”. Лучшее из них - “Иннокентий Анненский”, которое стоит отдельной литературоведческой статьи:

Cчастлив ли Иннокентий Анненский,

Непризнания чашу испивший,

Средь поэтов добывший равенство,

Но читателя не добывший?

Пастернак, Маяковский, Ахматова

От стиха его шли и шалели,

От стиха его скрытно богатого,

Как прозаики - от “Шинели”...

Зарывалась его интонация

В скуку жизни, ждала горделиво

И, сработавши, как детонация,

Их стихи доводила до взрыва.

...Может, был он почти что единственным,

Самобытным по самой природе,

Но расхищен и перезаимствован,

Слышен словно бы в их переводе.

Вот какие случаются странности,

И хоть минуло меньше столетья,

Счастлив ли Иннокентий Анненский,

Никому не ответить.

Такие стихотворения-портреты были у Слуцкого. Например, потрясающее “Коля Глазков”:

Это Коля Глазков. Это Коля -

шумный, как перемена в школе,

тихий, как контрольная в классе,

к детской

принадлежащий

расе.

..............................................

Он остался на перевале.

Обогнали? Нет, обогнули.

Сколько лет у него воровали,

а всего мы не утянули.

И еще одно - точный и пронзительный портрет Ксении Некрасовой:

И вот,

моложе дубровой рощицы,

И вот, стариннее

дубовой сохи,

Ксюша голосом

сельской пророчицы

Запричитала свои стихи.

У меня это диктуется чувством благодарности и вины. Когда человек уходит, или он просто уехал и где-то там канул, мне хочется дать что ли сигнал мирозданию: все это недаром прошло, это не забыто. Кроме того, все эти поэты - такие же явления природы, как дерево или город. Точно так же, как дерево, или город, или ласточку, или орла, или коршуна, мы описываем и поэтов.

- Нередко в литературоведческих эссе о поэтах вы сопоставляете их строки с картинами того или иного художника. Допустим, фрагменты поэзии той же Ксении Некрасовой - “с празднично-ироничными полотнами Кустодиева (“Ярмарки”, “Масленицы”, “Балаганы”), когда гиперлубочный (не без ужаса) взгляд на Россию чуть отчужден, лукав, шаржирован. Лубок - на уровне игры разномасштабными планами - смыкается с модерном! Таков и кустодиевский постреволюционный “Большевик”, и Ксюшины узорочья-массовки: “А кругом народ/ядреный/утверждает жизнь - /щи с бараниной хлебает, /смачно пивом запивает, /теплым хлебом заедает”. Нет, это не простодушно-прямая кольцовско-есенинская линия, это скорее зигзаг пародийности, близкий к “Столбцам” Заболоцкого”. И еще, опять же по вашим словам, “многие пейзажи в стихах Ксении Некрасовой импрессионистичны и, если говорить о цветовой гамме, переливчаты”. А кто из художников - начнем с наших - ближе вам?

- Как ни странно, я очень люблю передвижников. Да, люблю. Они акмеистичны. Как правило, показывают какие-то углы, сор, маргинальные стороны нашего бытия. Очень люблю их жанровость и демократичность. В поэзии им, конечно, параллелен Некрасов, которого я, кстати, тоже очень люблю. Мне кажется, немало бед нам принесло советское литературоведение и искусствоведение, навязывавшее одностороннее восприятие того или иного явления. Тех же передвижников - как что-то прежде всего социальное, обличающее.

Очень люблю Врубеля, Кустодиева, Ларионова, Гончарову.

- А из западных?

- Конечно, Брейгеля, Кранаха, импрессионистов. У меня в стихах очень много ссылок на художников. И опять же это не от какой-то, как говорится, книжности или культурной вторичности. Просто когда я сама не могу до конца что-то выразить, “включаю” уже “сказанное” ими. Допустим, “cмотри Ренуара”. Или: “Словно это младший Брейгель / Взял и нас нарисовал!” И тогда понятнее и мои “фигуры”.

Я апеллирую к читателю, у которого тот же круг ассоциаций. Может быть, в этом есть даже какая-то паразитичность.

- Собственно, вы почти ответили и на мой следующий вопрос: чем вам, поэту, интересна живопись?

- Во-первых, живопись - часть мира, часть природы, часть культуры. Во-вторых, из живописи, если рассматривать ее как высокое ремесло или лабораторию, можно многое почерпнуть. Точно так же, как в литературе у больших поэтов.

Мне кажется, из живописи я очень много взяла для эпитетов, для контраста между эпитетом и каким-то определяемым явлением. Кроме того, и в автопортретах, и даже в портретах я люблю, о чем сейчас мы уже не раз говорили, если не шарж, то какое-то заострение - это тоже из живописи. Портрет очень часто граничит с шаржем. Вообще, портрет можно нарисовать только за счет заострения и некоторого укрупнения странных черт.

- Ваша мама, если не ошибаюсь, по первой профессии - художник-архитектор. Это она научила вас рисовать?

- Cпециально мама рисовать меня не учила. Сама она рисовала с удовольствием, с аппетитом. Очень любила художников. У нее была подруга талантливый искусствовед, а муж той - скульптор.

Мои знакомства с художниками происходили не только через маму, но и какими-то иными путями. Так получалось. Подружилась с кукольницей Татьяной Грачевой, потом - с Юрой Ковалем. Одно время, правда, короткое, мне было лет тридцать, дружила со скульпторами, еще моложе меня. Ходила к ним в мастерскую, даже позировала. И тоже “брала” у них “уроки”. Например, для того чтобы дойти до сути, обнаружить главное, существенное, надо убрать из огромной глыбы лишнее. Или вот: помню, один из этих скульпторов лепил-лепил меня, а потом как даст по лепившейся голове каким-то молотком! Его так раздражило то, что не может что-то уловить!.. И - начал с нуля.

Вообще, в этих смежных искусствах можно многому научиться: отказываться от того, что не получилось, или, наоборот, пробовать много-много вариантов, пока не найдешь того, что кажется единственно верным.

Помимо всего прочего, мне очень нравится сам процесс работы художников, то, как они возятся с красками, нравится воздух мастерских - там всегда как-то вкусно пахнет, какие-то крошки, осколки. Здорово!..

Специально картины не собираю. Но постепенно даже образовалась коллекция. В основном это картины моих друзей. Когда наконец сделаю ремонт, все картины развешу по местам. Я их обожаю. Оглянитесь! Этот “Букет в виде совы” мне подарила писательница (я с ней тоже когда-то делала беседу) Нина Горланова. Но она также и художница. Работает в стиле наива. Пишет на любых картонках. И чем только не пишет! Зубной пастой, гуталином... Живет в Перми. У нее была большая выставка в журнале “Знамя”.

Недавно я дико болела гриппом. Настроение было ужасное, и я попросила Нину - мы с ней переписываемся по e-mail’у - нарисовать ворону и послала ей свои стихи про ворон. И вот буквально две недели назад получила от нее подарок. Это как бы мой портрет или просто женщина с вороной (и одновременно, если посмотреть “вверх ногами”, - букет), а на обороте - еще две вороны: зимняя на снегу и летняя с цветущим кустом.

- Свои первые вполне осознанные опыты в рисовании не вспомните?

- Что-то было в школе. У нас был очень хороший учитель рисования. Совершенно чокнутый, очень трогательный. У меня даже есть о нем стихотворение:

Учителя рисованья

звали Яков Борисыч -

Сама доброта, громовержец,

посмешище детворы.

Руководил указкой,

часто грозился высечь

И читал нам стихи Смелякова

довоенной поры.

Потом лет в шестнадцать был очень сильный всплеск. Я нарисовала два портрета своего отца. Сейчас они на выставке “Poeta pingens/Писатель рисующий” в Литературном музее, которому я их подарила. Еще был портрет женщины, какие-то автопортреты.

Живопись, как и любое другое искусство, требует, конечно, тебя всего. И оно мстит, если относишься к нему не с полной отдачей. Точно так же, как и в жизни, любви, дружбе. Если не всерьез, слегка, то и не дается. Надо было, наверное, тогда или идти учиться “на художника”, или хотя бы самоучкой углубляться в это ремесло. Думаю, при желании те способности можно было бы развить. Но я уже отвлеклась на литературные штуки.

Году в 1978-м опять на некоторое время вернулась к рисованию. Благодаря Ковалю. Он был - сто раз об этом писала - поразительный человек. Настолько сам рисовал вдохновенно и заразительно, что все, кто его окружал, тоже начинали рисовать. В них временно открывался этот дар. У меня тогда были автопортреты, портрет Коваля, портреты своих подруг. Ну а потом это дело у меня как-то заглохло.

- А что сейчас?

- Cейчас пишу только автошаржи. Часто заканчиваю ими письма. Это уже, скорее, как экслибрис. Но любовь к живописи осталась навсегда.

- Вернемся к тому, с чего начали разговор. Мотив странничества, дороги, пути - порой “в неразрешимой тяжбе с небесами” - проходит сквозь все ваше творчество:

...У неба - свои резоны,

Невнятные для земли.

(“Мы новые? Нет, мы те же...”)

Или:

...уходят ступени

В небо.

(“Участь угрюмо глядит, как уходят ступени...”)

Или:

...поскольку

Твой посох теперь - со мной.

(“Эй вы, мои други-вороги...”)

Или:

Я ведома Богом.

(“Трансвааль”)

Мне кажется, ваши стихи, по сути, не что иное, как поиск разгадки “небесного шифра”, того “письма”, которое адресовано лично вам...

- Вам со стороны виднее... Если относиться со слегка наивной утилитарностью, для чего все это мне нужно... То, что я всю жизнь пишу стихи - в моем возрасте только сумасшедший продолжает говорить стихами, это, скорее, дело молодое, - для меня единственный, очень мощный способ душевно выжить (физически, может быть, и выжила бы), противостоять материальной жизни, которая мне всегда давалась с трудом, в том числе психологически, сохранить внутреннюю струну и отдельность и не сойти с ума, зафиксировать себя, разобраться в себе. Это как бы моя “подпорка”. Такой что ли мистический дневник. Это во-первых.

А уж потом - это во-вторых - вышло так, что я выразила не только себя, свои персональные проблемы и трансформации, но и определенный тип личности. “Прочитав ваши стихи, мне стало легче от того, что я не один такой”, - об этом мне говорили не раз. Когда нам кажется, что мы одиноки, на самом деле это не так. Очень многие переживают похожее. Но у них нет возможности, а иногда - смелости, признаться в этом.

- В продолжение темы - ваше короткое, в четыре строки стихотворение, “cуммирующее” разные состояния души. В том числе используя пунктуацию (повторяющаяся между одинаковыми словами запятая - подчеркнуть длительность действия; многоточие как неожиданный переход от одной мысли к другой; восклицательный знак, ассоциирующийся здесь с энергией, движением, устремленностью вперед; точка как утверждение):

Веки опускаются: - Спать, спать, спать...

Бесы изгиляются: - Пить, пить, пить...

Ноги не смиряются: - В путь, в путь, в путь...

Звезды воцаряются: - Петь, петь, петь.

- Оно - игровое, основано на ассонансах в рифме... Там и депрессия - спать, и блуд - в смысле хмелем забыться, завить горе веревочкой, ну, наверное, так со всеми бывает, когда плохо, и бежать - в путь, а все-таки главное - петь. То есть побеждает все равно творческое начало.

Это стихотворение точно откуда-то “упало”. Я его зафиксировала. Поняла, что оно должно быть только четверостишием: вот такое оно все как бы единорожденное. А потом вдруг мне кто-то указал, знаете, на какой интересный парадокс? Это стихотворение - абсолютная ритмическая калька с поэмы Багрицкого “Смерть пионерки”:

Двери отворяются.

(Спать. Спать. Спать.)

Над тобой склоняется

Плачущая мать...

И я подумала: “Господи, да это же точно!” Дело в том, что “Смерть пионерки” очень любила читать мне в детстве моя мама. Она, как я уже говорила, была такой классической комсомолкой 1920-х годов. И я эти стихи тоже когда-то любила. Потом, конечно, они мной воспринимались не иначе как почти пародийные. (“Я крестильный крестик / Принесла тебе”. Дочь его отшвыривает.) Но в подсознании же это осталось! И то мое стихотворение совсем о другом - именно о воцарении мистического Высшего начала, а в подоплеке все равно Багрицкий со “Смертью пионерки”!.. Вот этим можно закончить.