Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2009, 5

Уравнение Маканина

Судьба литературного произведения не зависит от воли автора, даже замысел написанного порой не вполне подчиняется авторской воле. У романа Владимира Маканина “Асан” интересная, громкая судьба. На первый взгляд, роман - как и многие другие романы и сборники рассказов нашего времени - о боевых действиях в Чечне; но у писателя была и более общая задача - выразить глубокие ментальные основы одной конкретной войны и описать войну как таковую. Об этом свидетельствуют многочисленные определения войны, рассыпанные по тексту романа (на них мы еще остановимся). Но судьба распорядилась по-другому. Главные вопросы, которые задает “Асан”, - это вопросы не философские, не социальные, а сугубо филологические, рожденные в сфере теории литературы.

Первый вопрос, на котором споткнулись многие, прочитавшие роман, - это вопрос о жанре. Впрочем, для наивного читателя, взглядом которого полезно проверять всякое произведение, подобной проблемы - проблемы жанра - вообще не существует. Для него “Асан” - нормальный реалистический роман, история одного майора, служившего в чеченскую войну на Кавказе. Другое дело - профессиональные читатели, критики литературы. Некоторые из них нашли в романе “тонкие сдвиги изображаемой реальности”[1] и определили жанр романа как притчу[2]. Такое определение, однако, представляется голословным, причем натяжка эта сделана по внетекстовым причинам. Притче свойственна высокая степень абстрактности, когда все произведение становится целостной метафорой реальности. Герои притчи архетипичны, их опыт универсален. Генеалогически притча восходит к дидактической литературе, а потому ей и сейчас свойственна поучительность или - как минимум - моралистичность. Классика жанра - это романы-притчи “Повелитель мух” Уильяма Голдинга, “Чужое лицо” Кобо Абэ, “Чума” Альбера Камю.

В романе “Асан” никаких признаков притчи нет. Его хронотоп предельно конкретен: вторая половина 1990-х годов, Чеченская республика. Главный герой майор Жилин - не абстрактный архетип, а вполне живой персонаж с массой типичных и индивидуальных черт (этот персонаж, пожалуй, главная удача романа). Хотя идея книги подразумевает обращение к общей заповедь “не укради”, но подана она без нажима, без морализаторства, а тем более - дидактики. “Асан” не притча, а настоящий роман, имеющий все основания претендовать на реалистичность.

Правда, написан роман прозаиком-рационалистом, прозаиком-логиком, и потому у многих критиков возникло ощущение мертвенности и фальшивости текста. Но на самом деле это всего лишь холодность и схематичность математической прозы. Своим романом Маканин пытается понять войну. Понять ее такой, какой сам создает. Возможно ли в принципе подобное понимание? Едва ли, потому что, как пишет сам Маканин, “война абсурдна”. Войну можно постичь - брюхом, в котором страх скручивает кишки, ногою, прошитою пулей, глоткой, в которой кипит мат атаки, сердцем вдовы. Но умом войну не понять.

И с этим связана вторая проблема изучения романа - его тема. Если отвечать на простой вопрос “О чем роман Владимира Маканина “Асан”?” словами самого романа, то ответ будет: “Война - это дело...” Автор все время кружится вокруг этого слова, будто одинокий майорский джип на горном серпантине. Какое это дело - война? В тексте романа встречается немало определений: “Гнусная штука эта война”, “а война - штука внутренняя! нутряная!”, “какая-никакая, а война”, “война - чувствительная штука”, “война - дело веселое”, “иногда война торжественна, чувственна”, “война - справедливая вещь... Иногда”, “я <...> все-таки нашел войне объяснение. Оно простое: война сама по себе абсурдна... Пока она не кончилась”, “война абсурдна, пока нет победителя”, - курсивом подчеркнуто особое отношение Маканина к этим авторским афоризмам. И дальше: “Война в горах - непростое дело”, “война полна суррогатных чувств”, “война - как болото. Все тонет”, “война, как вода... Течет и течет”, “война - интересное дело”.

Цитаты, вырванные из контекста, конечно, не могут говорить за все произведение, но некоторые его общие черты они отражают. Во-первых, если читать их подряд, складывается впечатление усредненной серости, этаких афоризмов житейской глупости, которые преподносятся как глубокие открытия. Во-вторых, налицо сугубо эстетическое восприятие войны, даже любование войной как чем-то красивым, чувственным, но в то же время аморфным, “никаким”. В романе вообще много всего красивого: если женщина, то она непременно красива; красивое оружие красиво держат; “смазливенького” юного горца, “возможно, трахает его полевой, заскучав в горах без женщин... Нежно трахает”; возможно даже любование смертью от красивого противника: “Все-таки приятней, когда на тебя наводит дуло человек красивый... Как-то спокойнее”.

Слово “война” очень часто употребляется в романе как риторическое восклицание в конце абзаца. То есть: “Война!” - и этим все сказано. В общем, много красивых слов о войне. Но сам предмет этих слов постоянно ускользает, слова эти, по сути, - хождение вокруг да около, из них ясно одно: война не поддается положительному определению, у нее нет катафатических свойств. Маканин пытается поймать то, что называется “духом войны”, но это так же сложно, как схватить за хвост двурукую птицу Асан.

А вот что автору действительно удалось поймать, так это образ человеческий. Недаром в сознании многих критиков тема романа сместилась в сторону “человека на войне”. Образ майора Жилина, с одной стороны, - литературный, реминисцентный, с другой - в нем схвачено нечто очень жизненное, подлинное, не побоюсь этого слова - народное. Частично литературность образа Жилина очевидна - однофамилец героя “Кавказского пленника” Л. Толстого. Но, помимо того, Жилин - это вообще развитие образа русского мужика, поставленного историей и обстоятельствами жизни в ситуацию выживания. Это Иван Денисович в условиях бесчестного дела “какой-никакой войны”, полуделец-полуспаситель. Но ведь не война уродует мужика сильнее, чем сталинский лагерь, не война заставляет его шкерить и брать мзду. Жилин - еще и знаковая точка развития образа частного человека, заявившего о себе в прозе “сорокалетних”. Человека, увильнувшего от машины государства, отказавшегося от общего дела в пользу своего личного, частного интереса. Пусть идет “какая-никакая, а война”, но Жилин живет сам по себе, он не включен в целое, в русское воинство (потому что воинства-то никакого в романе нет), целое не нужно ему, да и он целому не нужен.

В таком случае становится ясна и другая важная черта “Асана” - отношения героя с хроносом. Жилин не живет в настоящем; бочки с бензином, солдатские матери, контуженые “шизы” - это все временное, то, что рано или поздно должно для него закончиться. Главная его жизнь начинается поздно вечером, во время краткого разговора с женой. Он живет образом будущего: строящийся на бензиновые деньги дом на берегу большой русской реки - его персональный нацпроект. В раскрытии этой понятной всякому русскому человеку мечты о своем доме, о тихой счастливой старости и заключается, может быть, главная художественная ценность романа. Маканин создал образ русской мечты.

Во многом то, что не связано с этой жилинской мечтой, выглядит в “Асане” факультативным, необязательным. Навязчивая идея отца Жилина об освобождении китайцами гроба Ленина - хороший сюжет для самостоятельного рассказа, но на содержание романа приезд отца никак не работает. Второстепенным, необязательным и вдобавок слишком публицистичным выглядит и участие Жилина в выкупе из плена известной журналистки. Даже разговоров с философствующим на старости лет “невоякой” генералом Базановым, из которых проникает в роман образ языческого горского божества, требующего крови и денег, могло бы не быть. Все эти необязательные ответвления сюжета делают роман рыхлым, аморфным. Многое проговаривается в нем по нескольку раз, многое разъясняется, хотя не должно требовать авторских разъяснений. Произведение физически разрастается, и кажется, что текстуально оно гораздо больше идеи, заложенной в нем. Эта порочная экстенсивность - главное свойство повествования, и она превращает все в романе в какой-то вязкий мазут. Константы отсутствуют: “какая-никакая” война; Жилин не подлец и не делец, не святой и не герой - “обычное честное дерьмо”; “чичи” и не горды, и не покорны...

Но главный филологический вопрос, который ставится в романе “Асан”, - это конфликт правды жизни и художественной правды. Все фактические ошибки, допущенные автором, уже перечислены теми, кто хорошо разбирается в военно-кавказском материале. Некоторые из них (отсутствие болот в гористой местности, торговля кирзовыми сапогами, которые в горах только мешают воевать) можно простить. Уазик с кусками арматуры могли бы не топить в болоте, а пустить под откос в глубокое ущелье, куда никто не рискнет спуститься. Вместо списанных сапог Коля Гусарцев мог продать Горному Ахмету что-то другое, тушенку или патроны. Но вот на других фактических ошибках (дефиците бензина, наличии мобильной связи) строится сам сюжет, сама история, образ Жилина, идея романа. Нет мобильников - нет информации, нет дефицита бензина - нет жилинской десятины, а значит - нет бизнеса, нет власти. Выбей эти подпорки - и сюжет рассыплется, и появление такого героя окажется невозможным, и идея всепожирающей коррупции станет сомнительной. Вот и говорят автору критики: не верим. Так не было в жизни - и мы вашему роману не верим.

Да, в жизни не было. Но могло быть. Несмотря на эти фактические ошибки, в “Асане” есть художественная правда характеров, вместо реалий жизни - внутренне достоверная художественная реальность. Кажется, Лев Толстой сказал, что можно выдумывать обстоятельства, но нельзя выдумывать психологию. А психология здесь не выдумана, но логически выверена...

То, что Маканин хотел сказать о жизни, о социуме и о современной России своим романом, он сказал - и, в общем-то, художественно убедительно. Но именно он сказал, а не жизнь сказала. А высший пилотаж реализма в том и состоит, чтобы жизнь говорила сама за себя, чтобы читатель слышал ее голос, а не голос авторской воли.

Роман, несмотря на внутренние недостатки - риторичность и экстенсивность, - состоялся, но состоялся как вещь в себе. Он написан методом виртуального реализма. Он работает как внутренне сбалансированное уравнение: если есть мобильники, то есть информация, если есть дефицит бензина, то есть спрос, информированность плюс спрос равно бизнес и власть. Но может ли художественное высказывание служить поводом для разговора о жизни, если в основе его лежат ложные предпосылки? Вот тут-то и проходит коренной разлом между правдой жизни и художественной правдой. Наличие художественной гармонии, то есть эстетическая стройность романа, еще не означает, что роман убедителен с точки зрения правды жизни. Поэтому строить мост от романа к сути и этосу сегодняшнего дня, делать выводы о том, что “так устроена наша действительность”, что “безжалостная, равнодушная жизнь торжествует”, значит сопрягать математику с колбасной лавкой. Владимир Маканин создал красивое уравнение, виртуальную чеченскую войну и героя - носителя русской мечты.

 

 

С Н О С К И

[1] Анкудинов К. Владимир Маканин. “Асан”. Операция без наркоза // Литературная Россия. 2009 30 января.

[2] Латынина А. Притча в военном камуфляже // Новый мир. 2008. № 12.

Версия для печати