НЕВОЛШЕБНАЯ ГОРА*
Это книга, которую с первого же взгляда хочется прочесть: сочетание интересной темы, известного имени автора и удачного дизайна, напоминающего упаковку швейцарского шоколада. Отдельные главы из книги уже публиковались в “толстожурнальной” периодике, однако книга интересна как целое. В ней впервые подробно собраны почти все биографии русских писателей, художников, политиков, бывавших или подолгу живших в Швейцарии.
Самого Михаила Шишкина, соединяющего литературный талант, обширную эрудицию и знание страны “изнутри” (писатель перебрался в Швейцарию в 1990-е), можно было бы назвать идеальным автором для такого исследования. Подкупает и добросовестность в сборе материала - в книге учтены все известные русские тексты о Швейцарии, от карамзинских “Писем русского путешественника” до книги диссидента Анатолия Краснова-Левитина “Из другой страны”, от воспоминаний славянофила Кошелева до солженицынских глав о “швейцарском периоде” Ленина. Жаль, что отсутствует список источников, но даже без этого книга является прекрасным пособием для любого, кто интересуется русско-швейцарскими связями.
Достоинства книги очевидны. Увы, по мере чтения еще более очевидными становятся и недостатки.
Книга начинается с изящного очерка-увертюры, обещающего столь же увлекательное эссеистичное продолжение. Собственно, от замечательного стилиста, сообщающего своим описаниям почти визионерскую убедительность, - а именно таков Шишкин в прозе - иного и не ждешь. Однако после введения тональность меняется. Начинается текст гладкий, ровный, местами - слегка ироничный; но в целом -достаточно ординарный. Возможно, Шишкин вполне сознательно подсушил свой стиль, самоустранился, чтобы не глушить голоса “великих теней”, но от этого самоустранения книга не выиграла. Многочисленные цитаты - из писем, путевых дневников, рассказов - то “провисают”, то загромождают текст; единственное, что могло бы стилистически удержать эту разноголосицу - это авторская воля к стилю. Ее, к сожалению, не заметно.
Напротив, часто попадаются образцы банального, почти “глянцевого” стиля. Вот что-то явно из светской хроники: “Романтические места привлекают людей искусства. Осенью 1912 года, например, приезжают в Сен-Мориц Белый с Асей Тургеневой” (с. 438).
Или такой пассаж: “Из-за плохой погоды отдых в горах может быть испорчен у кого угодно, но только не у такого писателя, как Набоков. Наблюдение за жизнью постояльцев в гостинице дает ему пищу для “Прозрачных вещей”” (с. 423). В каком смысле - в том, что гению и плохая погода не помеха (парафраз на тему “у природы нет плохой погоды”)? Или в том, что наблюдение за жизнью постояльцев “улучшило” Набокову отдых?
К сожалению, такие буквалистские “привязки” творческого процесса к биографической канве в книге не редкость. О Достоевском - почти в одних и тех же словах - повторяется дважды: “Чудовищный стресс после проигрыша благотворно влияет на творческую активность писателя <...> В Женеве писатель набрасывается на “Идиота”” (c. 457). Оставим в стороне Достоевского, “набрасывающегося” (?) на “Идиота”. Странно вот что - неужели сам М. Шишкин настолько находится под обаянием ходячих стереотипов о писателях, которых обязательно должны “привлекать романтические места” и которым даже пользителен крупный карточный проигрыш или, на худой конец, испорченный непогодою отдых?
Эта печальная догадка полностью подтверждается теми страницами, где Шишкин пишет о другой значительной части “русских в Швейцарии” - о политэмигрантах и революционерах. Десятки их биографий, рассыпанных по страницам книги, оставляют впечатление какого-то морока, карнавала, бурлеска. Политэмигранты - и русские студенты, из среды которых вербуются будущие революционеры, - налетают на тихую Швейцарию эдакой стаей саранчи, “вовсе не замечая красот природы” (c. 366) и при этом ловко устраивая свои бытовые дела.
Возможно, после советских отлакированных житий “пламенных революционеров” такой снижающий взгляд и оправдан. И дело даже не в пресловутой постмодернистской иронии - можно вспомнить и более очевидные источники: например, сведение истории к копошению частных судеб и “судебок” в “Войне и мире” или гениальную пародию на быт и нравы “революционеров” в “Бесах”. Да и в прозе самого же Шишкина история окончательно “приватизируется”, распадаясь на десятки атомарных, приватных человеческих мирков, где исторические события либо просто не замечаются, либо - когда не заметить их уже невозможно - воспринимаются как абсолютно иррациональная, враждебная сила. Например, лучшие страницы “Венерина волоса” представляют собой блестящую стилизацию под дневник гимназистки - воспринимающей мировую войну и революцию из тонкой скорлупки своего девичье-гимназического сознания. Такой взгляд на историю, деромантизированный, не признающий за ней никакого трансцендентного смысла, “обывательский”, - позволяет увидеть в представителях русской колонии в Швейцарии те человеческие, порой даже симпатичные черты, которые прежде выпадали из оптики романтического мифа “великой исторической личности”. И все же... После “вычитания истории” повествование рассыпается, превращаясь в случайный набор биографических деталей, казусов и мелодрам; все причинно-следственные связи, все мотивы поведения революционеров оказываются пошлы, мелки и банальны. Появились деньги - началась революционная активность; исчезли - пошла на спад. Я уже не говорю о том, что стилистика умозаключений вроде: “Потраченные <...> Германией на русскую революцию деньги большевики отработали сполна” (с. 295), - годится скорее для памфлета, нежели для серьезного “историко-литературного путеводителя”, на статус которого претендует книга.
И порой эта памфлетность переходит просто в дурностилье: “В “Айнтрахте” частым докладчиком выступает Карл Радек, еще один знаменитый будущий большевик, отличавшийся пером, остротами и теоретическими проколами” (c. 226). Как говорится, “три в одном”: и перо, и остроты, и проколы... Вообще, некоторые фразы в книге кажутся не очень удачным переводом с немецкого - хотя никаких указаний на то, что в данном случае мы имеем дело с переводом, в книге нет.
Или вот еще один образец такой стилистической “в огороде бузины, а в Киеве дядьки”: “Кстати, Кларан был избран Рубакиным не случайно. Еще весной 1903 года во время путешествия за границу со своей будущей второй женой Людмилой Коломийцевой (с первой женой, Игнатьевой, Рубакин разводится в 1904 году, поделив детей: младший сын остается у матери, старший, Александр, - у отца) Рубакин очарован красотами французской Швейцарии, особенно Клараном, где происходит его встреча с Плехановым” (c. 565-566). Нужно было, действительно, ухитриться в одно предложение втиснуть и путешествие, и красоты, и разводы, и обеих жен с сыновьями, и даже “сбоку бантик” в виде Плеханова...
Боюсь, что эти огрехи имеют более глубокую причину - недостаточную продуманность самого замысла книги. Создается впечатление, что, приступая к работе, автор не предполагал, что материала по теме будет так много, и оказался явно не готов к отсечению излишков, к тому, что придется чем-то жертвовать ради цельности и читабельности всего опуса. В итоге на читателя выплескиваются сотни имен, фамилий, географических названий, десятки биографий... Поскольку же изложение структурируется по географическому принципу (каждая глава посвящена тому или иному кантону), а многие персоналии еще и путешествовали либо меняли место жительства, то и их биографии оказываются “размазаны” между разными главами - порой с интервалом в сотни страниц. Что для читателя, если он, конечно, не одарен памятью борхесовского Фунеса, отнюдь не облегчает восприятие книги. “На берегах альпийских озер тесно от русских теней”, - пишет М. Шишкин (c. 13). Эта теснота ощущается в книге даже слишком - за этими тенями, как за деревьями, не видно “леса” - собственно, Швейцарии. Вообще, готовя российское издание этого “путеводителя”, стоило написать хотя бы небольшой исторический и культурный экскурс о Швейцарии. Несколько облегчает восприятие то, что книга обильно иллюстрирована - но, опять-таки, странно, что ни под одной из многочисленных картин, гравюр и фотографий не указан автор и время создания (единственное исключение сделано для фотографии самого автора на переплете - ее автором значится некая Yvonne Bohler...).
В результате, чем дальше, тем труднее и неинтереснее становится чтение этого “несподымного” фолианта. Хотя, вроде бы, автор и пытается сделать чтение увлекательным и уснащает текст разными интригующими фразами - но они, как правило, не мотивированы предыдущим повествованием и не имеют никакого продолжения. Например: “Белый и Ася Бугаева-Тургенева время от времени приглашаются Штайнерами на вечерний чай, что болезненно воспринимается завистниками” (c. 326). Читатель ожидает, что дальше пойдет речь о том, что сотворили эти загадочные завистники с Белым и его женой (не иначе, как стрихнин в чай подбросили?)... Ничего подобного. О завистниках далее - ни слова, повествование сворачивает на супругу Штайнера, которая, оказывается, была родом из России и привезла оттуда много деревянных игрушек...
Или вот как сообщается о пребывании в Энгадине Вацлава Нижинского: “Измученный запутавшимися отношениями со стареющим Дягилевым, с одной стороны, и со своей женой Ромолой, Нижинский пишет здесь в 1919 году свой нашумевший “Дневник”” (c. 440). Без эпитета “стареющий” в отношении Дягилева здесь, конечно же, обойтись нельзя было - а то намек на альков может быть не понят (мало, что “нетрадиционный”, так еще и с привкусом геронтофилии...). Нет, конечно, Шишкин не будет, подобно С. Юрьенену, смаковать гомосексуальные подробности дневника Нижинского. Но для чего вообще тогда был нужен этот намек, “объясняющий” причину безумия великого танцовщика? Вокруг - еще не пришедшая в себя после войны Европа, в России - революция, судьба дягилевской труппы, и вообще балета, неясна... Право же, было от чего повредиться умом, кроме постельных коллизий...
Нет, я не исключаю, что многим книга понравится - она, как уже говорилось, не лишена достоинств. На одном “книгопродажном” сайте я даже наткнулся на восторженный читательский отклик: “В конце книги Шишкина я просто слился с самим текстом”. Я, увы, - не слился. Возможно, будь ее автором не Михаил Шишкин, а кто-нибудь другой, эта рецензия была бы мягче. Но - что позволено быку, не позволено Юпитеру. Мне жаль, что из-под пера интересного прозаика и отличного стилиста - чей “прекрасный русский язык” не раз справедливо отмечался критикой - вышел среднеглянцевый, местами стилистически корявый текст.
Е. АБДУЛЛАЕВ
г. Ташкент
С Н О С К И
* Шишкин М. Русская Швейцария: литературно-исторический путеводитель. М.: Вагриус, 2006. 656 с.
