Как известно, сборник стихотворений Фета 1856 года^[1] был подготовлен к изданию И. Тургеневым^[2], который внес во многие тексты существенные изменения: были заменены отдельные выражения, изъяты некоторые строки. Существует окончательно не решенная текстологическая и эдиционная проблема: ранние или «тургеневские» редакции фетовских произведений следует считать отражением авторской воли и, соответственно, тексты каких редакций следует печатать в качестве основных (канонических)? С этой проблемой отчасти связан вопрос об оправданности тургеневской редактуры, о достоинствах и изъянах предложенных им новых вариантов. Второй вопрос, строго говоря, относится к области вкусов, эстетических предпочтений исследователей, а не к компетенции филологического метода. Несомненно, отнюдь не художественные достоинства стихотворений, оцениваемые неизбежно субъективно, а выраженная авторская воля вместе с ролью и местом тех или иных редакций в истории литературы и в формировании поэтической репутации Фета должны быть основанием для признания ранних или поздних версий стихотворений основными.

Тем не менее вопрос об эстетических особенностях ранних редакций и редакций, включенных в сборник 1856 года, все же не является бессмысленным при изучении поэтики Фета; но речь должна идти скорее не о преимуществах или недостатках тургеневской редактуры, а об исходных установках редактора и о возможных мотивах приятия его исправлений автором.

Фет позднее отзывался о редактуре своих произведений Тургеневым очень неблагожелательно: «Там, где я несогласен был с желаемыми исправлениями, я ревностно отстаивал свой текст, но по пословице: “один в поле не воин” - вынужден был соглашаться с большинством, и издание из-под редакции Тургенева вышло настолько же очищенным, насколько и изувеченным»^[3]. Однако показательно, что он не устранил эти исправления при переиздании своих стихотворений в 1863 году^[4]. Мало того: сам автор в предисловии к изданию 1863 года писал: «Не могу <...> не заявить искренней признательности тем друзьям поэтам, эстетическому вкусу которых я вверил вполне издание 1856 года»^[5]. В составленном незадолго до смерти плане нового издания «указано печатать все стихи, вошедшие в издание 1863 г., по этому изданию», так что «последняя авторская воля формально за изданием 1863 г.» (Б. Бухштаб)^[6]. Э. Кленин предположила, что согласие Фета принять тургеневскую правку объясняется, хотя бы отчасти, тем, что поэт признал слабость первоначальных вариантов^[7].

Поздняя отрицательная оценка роли И. Тургенева в подготовке издания 1856 года могла отчасти объясняться идеологическими расхождениями между ним («либералом-западником») и Фетом («консерватором-прагматиком») и осложнениями в их личных отношениях.

Таким образом, даже признавая условность понятия «последней авторской воли», при научном издании стихотворений Фета с основными разночтениями, на мой взгляд, должны быть признаны редакции 1856 года, тексты этих редакций предпочтительнее включать и в издания, не претендующие на научность: именно стихотворения в изданиях 1856 и 1863 годов стали, прежде всего, достоянием читательской публики и историко-литературным фактом. Естественно, такая общая позиция ни в коей мере не снимает отдельных вопросов и не должна безусловно предрешать решения при научной публикации каждого отдельного стихотворения (когда, например, точно известно не авторское происхождение отдельных случаев правки, явно не соответствующих поэтическим установкам Фета). Один из вариантов решения дилеммы был недавно предпринят в новом Собрании сочинений поэта: произведения было решено публиковать в составе фетовских сборников^[8].

Автор этих строк, не занимавшийся текстологическим изучением поэзии Фета, ни в коей мере не осмелился бы предлагать собственные рекомендации решения сложной проблемы. Мое желание - иное, гораздо более скромное: проверить на примере хрестоматийных стихотворений Фета состоятельность распространенного мнения об отрицательной роли Тургенева-редактора.

Правка фетовских стихотворений, осуществленная по настоянию И. Тургенева и по его непосредственным указаниям, обычно оценивается исследователями как неосновательная - рационалистическая, игнорирующая своеобразие фетовской поэтики^[9]. По замечанию В. Жирмунского, «принцип тургеневских исправлений ясен из сохранившегося экземпляра издания 1850 года, на котором имеются пометки Тургенева (экземпляр, по которому Фет исправлял их). Эти заметки Тургенева на полях в большинстве случаев гласят: “непонятно”, “неясно” и т. п. Тургенев требовал от Фета логической ясности, рациональности, грамматической точности и правильности...»^[10]. Э. Кленин отмечает, что И. Тургеневу «нравились у Фета картины внешнего, объективного мира, и его раздражало у Фета изображение душевных состояний, зыбких и мимолетных, - то, что потом стало считаться главным вкладом Фета в русскую поэзию»^[11].

Между тем тургеневская правка, по крайней мере в отдельных случаях, семантически и стилистически обогащала фетовские тексты и была принята автором, очевидно, отнюдь не по простому «безволию» и безразличию.

Обратимся к двум стихотворениям.

Первое - «Облаком волнистым...». В издании 1856 года стихотворение было опубликовано в таком виде:

* * *

Облаком волнистым

Пыль встает вдали;

Конный или пеший -

Не видать в пыли!

 

Вижу: кто-то скачет

На лихом коне.

Друг мой, друг далекий,

Вспомни обо мне!

Но текст, впервые напечатанный в 1843 году в журнале «Москвитянин»^[12], отличался от приведенного выше: он имел заглавие «Даль», а во второй строке читалось не слово «пыль», а слово «прах». В сборник «Стихотворения А. Фета» (М. : В типографии Н. Степанова, 1850) стихотворение вошло в этой же первоначальной редакции^[13].

Н. Сухова, усматривающая в стихотворении Фета соединение пространственного и временнуго начал, полагает, что первоначальное заглавие «Даль» было обусловлено этой особенностью произведения^[14]. С такой трактовкой согласиться трудно. Слово «даль» имеет только пространственное значение, употребление его по отношению к временным явлениям («даль веков», однокоренное прилагательное «далекое» - «далекое прошлое») - это не более чем метафора. Предложение И. Тургенева-редактора убрать название «Даль» и согласие на это Фета вызваны, очевидно, стремлением убрать навязываемые таким заглавием пространственные «рамки», ограничивающие смысл текста.

Замена слова «прах» словом «пыль» при подготовке текста сборника 1856 года была произведена И. Тургеневым - редактором этого издания. Об этом свидетельствует его правка в тексте так называемого Остроуховского экземпляра сборника 1850 года, хранившегося в библиотеке Фета, после смерти поэта перешедшего к родственнику его жены Марии Петровны (урожденной Боткиной) художнику И. Остроухову, а затем оказавшегося в архиве Государственной Третьяковской галереи. Исправления Тургенева и самого Фета, сделанные в этой книге, были частично учтены в сборнике 1856 года^[15].

В. Кошелев, безусловно признающий, что раннее чтение «прах» предпочтительнее более позднего «пыль», обосновывает это тем, что многозначное слово «прах» лучше «пыли» и что в «тургеневской» редакции возник нетерпимый повтор: «пыль - в пыли»^[16]; ранее эти же замечания высказывал Н. Скатов^[17]. Эти соображения, по-моему, малоубедительны: слово «прах» обременено «ненужными» в этом контексте оттенками значения, связанными со смертью, и принадлежит к высокому стилевому регистру, диссонирующему со стилем стихотворения в целом; повтор же слова «пыль» - уместное эмоциональное усиление. Предложенное И. Тургеневым исправление, во-первых, благодаря повтору лексемы «пыль» усиливало драматическое звучание мотива неразличимости «конного или пешего»: взор усиленно пытается разглядеть путника в пылевом облаке. Во-вторых, лексема «прах» в значении «пыль» - отчетливый архаизм, не очень уместный в этом стихотворении элемент высокого слога. Но, главное, повтор «пыль - в пыли» создавал непрерывный звукоряд - аллитерацию на «л» («пыль - в дали - в пыли»).

Пример второй - стихотворение «Шепот, робкое дыханье...». В книге 1856 года оно представлено таким текстом:

* * *

Шопот, робкое дыханье,  Трели соловья,

Серебро и колыханье  Сонного ручья,

 

Свет ночной, ночные тени,  Тени без конца,

Ряд волшебных изменений  Милого лица,

 

В дымных тучках пурпур розы,  Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы -  И заря, заря!...^[18]

 

Текст стихотворения в первой публикации^[19] содержит ряд отличий. В этой ранней редакции первая строка имела такой вид:

 

Шопот сердца, уст дыханье.

 

А восьмая и девятая строки читались:

 

Бледный блеск и пурпур розы,

Речь - не говоря.

 

Стихотворение в новой редакции было включено в состав прижизненных сборников поэзии Фета 1856 и 1863 годов.

Исправления текст обогатили. В отличие от первоначального метафорического выражения «шопот сердца», открывавшего стихотворение, предметное слово «шопот» в новой редакции сразу вводило звуковой ряд «шопот - дыханье - трели соловья», который затем сменялся цветовым и световым (лунный свет - тени - рассвет) и, наконец, звуковой и цвето- и световой ряды сливались воедино в последней строфе: «лобзания» - поцелуи, которые можно увидеть, но, возможно, и услышать их звук; «слезы», которые можно увидеть, но, может быть, и услышать звуки радостного плача; завершается стихотворения вскриком - восклицанием, указывающим на свет и цвет: «И заря, заря!..».

Словосочетание «уст дыханье» ранней редакции стилистически неудачно и семантически избыточно, так как представляет собой пример ненужного повтора одного и того же значения в обоих словах: и так понятно, что «дыханье» исходит из «уст» (изо рта). Кроме того, из-за уточняющего слова «уст» слово «дыханье» лишается метафорических оттенков значения. Между тем в тексте поздней редакции «робкое дыханье» принадлежит влюбленной девушке, но ассоциируется и с тихой ночной жизнью, «дыханьем» природы вокруг. Эпитет «робкое», найденный во второй редакции, придает особенную выразительность образу влюбленной и ее душевному состоянию, исполненному и стыдливости, и радостного ожидания, и страха^[20].

В тексте редакции 1856 года лексика стихотворения наделена потенциальной многозначностью, «латентной» метафоричностью. Таковы лексемы «шепот» («шопот»), «дыханье», «заря».

Шепот - одно из любимых слов Фета-поэта, обозначающее как тихую, полуслышную речь (прямое значение), так и состояние природы и отдельных ее явлений (метафорическое значение, мотивированное легким звуком, шелестом). Шепот - выражение особенного, восторженного состояния души, способной выразить то, что недоступно «обычной» речи. Примеры: сосны в отличие от лиственных деревьев «не знают трепета, не шепчут, не вздыхают» («Сосны», 1854), «Не помню, что пестрый нашептывал флаг» («Над озером лебедь в тростник протянул...», 1854), «шептал безумные желанья <...> И я шепчу безумные желанья» («Вчера я шел по зале освещенной...», 1858), «Поздним летом в окна спальной / Тихо шепчет лист печальный, / Шепчет не слова; / Но под легкий шум березы / К изголовью, в царство грезы / Никнет голова» («Нет, не жди ты песни страстной...», 1858), противоположное состояние - молчание листьев - «Молчали листья, звезды рдели...» (1859), «Подойду ли к лесному ключу, / И ему я про тайну шепчу» («Встречу ль яркую в небе зарю...», 1882), «Шепнуть о том, пред чем язык немеет» («Одним толчком согнать ладью живую...», 1887), «Что-то неясное шепчешь ты мне, <...> «Знаю, ах, знаю», - тебе я шепчу» («Гаснет заря, - в забытье, в полусне...», 1888)^[21], «Почему я простые реченья / Словно томную тайну шепчу?» («Почему?», 1891), «Грустно шепчет эхо снова: / Из-за туч» («The Echoes» - «Эхо», англ.).

Употребление слова «шептать» в метафорическом значении пародист Н. Ломан оценил как претенциозное и высмеял как узнаваемую черту фетовского стиля в стихотворении «Шептали листья, “звезды рдели”...»^[22].

На фоне русского элегического пейзажа и других фетовских контекстов, «шопот», подобно «дыханью», может быть понят как слово с метафорическими оттенками смысла: «речь, шепот природы» (звуки природы, веяние). Употребление слова «шепот» в метафорическом значении встречается, например, у Пушкина в стихотворении «Разговор книгопродавца с поэтом»: «В гармонии соперник мой / Был <...> шепот речки тихоструйной».

Многозначно и «дыханье» в тексте поздней редакции. Дыхание и его эмоциональное проявление - вздох - излюбленные фетовские мотивы. Это одно из выражений самой жизни, души и творчества. Но обычно лексема «дыханье» употребляется Фетом в метафорическом значении. Вот более ранние и более поздние примеры: «Но будет жизнь за жизнию земною <...> Где я сольюсь с дыханием твоим» («Вздох», 1840), «Дыханье весны» («Весенняя песнь», 1842), «Утро дышит у ней на груди» («На заре ты ее не буди...», 1842), «Дыханьем полночи их (кудри девушки. - А. Р.) тихо волновало / И с милого чела красиво отдувало...» («В златом сиянии лампады полусонной...», 1843), «Так легко дыханье ночи» («Серенада», 1844)^[23], «Остался б здесь дышать, смотреть и слушать век...» («На Днепре в половодье», 1853), «Так дева в первый раз вздыхает <...> И робкий вздох благоухает» («Первый ландыш», 1854), «Как дышит грудь свежо и емко...» («Весна на дворе», 1855), «Вздохи дня есть в дыханьи ночном» («Вечер», 1855), «И вздохи неба принесло / Из растворенных врат эдема» («Пришла, - и тает всё вокруг...», 1866), «Цвет садовый дышит / Яблонью, черешней» («В дымке-невидимке...», 1873), «Одна звезда меж всеми дышит» (1874), «Злая песнь! Как больно возмутила / Ты дыханьем душу мне до дна!» («Романс», 1882), «Здесь на цветок я легкий опустилась / И вот - дышу», «Дышать хочу» («Бабочка», 1884), «Я слышал твой сладко вздыхающий голос» («Я видел твой млечный, младенческий волос...», 1884), «Не тронет вздох тебя бессильный, / Не омрачит земли тоска» («Горная высь», 1886), «Дохнул сентябрь, и георгины / Дыханьем ночи обожгло» («Осенняя роза», 1886), «У дыханья цветов есть понятный язык» («Хоть нельзя говорить, хоть и взор мой поник...», 1887), «Дать жизни вздох» («Одним толчком согнать ладью живую...», 1887), «Мне дыхание скажет, где ты» («Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть...», 1887), «дыханье» весны («Была пора, и лед потока...», 1890), «Сплошной душистый цвет садовый, / Весенний вздох и счастье пчел» («Давно ль на шутки вызывала...», 1890), «И палящего солнца лобзанье / Призывает не петь, а дышать» («За полями, песками, морями...», 1891), «Когда дыханье множит муки / И было б сладко не дышать» («Когда дыханье множит муки...», 1892)^[24].

Употребление слова «дыханье» при характеристике состояния природы (в предметном плане - для обозначения легкого ветра, веяния) укоренилось в русской поэзии благодаря В. Жуковскому (ср., например: «тише дыханья играющей в листьях прохлады» - баллада «Эолова арфа»). В стихотворении А. Пушкина «Осень» оно уже дано как привычный поэтизм: «В их (лесов. - А. Р.) сенях ветра шум и свежее дыханье». Встречается эта метафора и у Ф. Тютчева: «Лениво дышит полдень мглистый...» («Полдень»).

У Фета «робкое дыханье» прежде всего предметно: упоминание о нем следует за «шепотом» и, очевидно, отнесено к влюбленной девушке^[25]. Однако поэтическая традиция хранит память о метафорическом употреблении слова, относимого к состоянию природы. И у Фета слово при доминирующем прямом значении, приобретает метафорические оттенки смысла: «дыхание природы», «легкий ветер», «шелест»^[26].

 

Стих «Бледный блеск и пурпур розы» ранней редакции «проигрывает» более позднему варианту «В дымных тучках пурпур розы»: в первоначальном варианте происходит манерное нагнетание цветовых образов: за одним («бледным блеском», указывающим на лунный свет) следует прямо другой - метафора «пурпур розы», обозначающая рассветную зарю. Луна и рассвет в этой строке даны вместе, объединены во времени, из-за чего изображение ночного свидания лишено той динамичности, которая есть в редакции 1856 года (переход от ночи к утру и, соответственно, от «шопота» и «робкого дыханья к лобзаниям» и «слезам» любовного восторга)^[27]. При этом поэтическая энергия возникает благодаря разности «полюсов» поэтики и грамматики: в стихотворении изображается движение времени, но при этом грамматически текст лишен временной динамики, состоя из череды назывных (иногда именуемых экзистенциальными) предложений (или являясь одним сложным назывным предложением). Когда В. Кошелев замечает, что «в «безглагольном» варианте (второй редакции) это стихотворение предстает не только “безглагольным”, но и “бессказуемостным”», он совершенно прав, но из этого вовсе не следует, что стихотворение во второй редакции «состоит из назывных конструкций, не осложненных действием, - и только»^[28].

Уточнение «в дымных тучках» («В дымных тучках пурпур розы»), появившееся в редакции 1856 года, придает картине пробивающейся зари более отчетливую изобразительность.

Строка «Речь - не говоря», выражающая излюбленный фетовский мотив безмолвной речи и невозможности запечатлеть тонкие и глубокие чувства в словах, повторяет смысл, уже выраженный в первой строке («шепот сердца») и нарушает динамику картины свидания^[29]. Кроме того, деепричастный оборот выпадает из синтаксических связей предложения, не отнесен, как необходимо, к субъекту («речь», - очевидно, объект, прямое дополнение к глагольной форме - деепричастию «не говоря»)^[30]. Это свидетельствует о том, что уже в ранней редакции формируется «безглагольность», ставшая конструктивным принципом в редакции 1856 года. Мнение В. Кошелева, что «безглагольность» была «навязана» стихотворению в поздней редакции, не соответствует изначальной синтаксической тенденции.

 

Для Фета в высшей степени характерна суггестивность - установка на внушение читающему каких-то эмоций или ассоциаций; читатель как бы достраивает текст поэта: «...Привычка наша к определенным лирическим связям дает возможность поэту путем разрушения обычных связей создавать впечатление возможного значения, которое бы примирило все несвязные элементы построения. На этом основана так называемая «суггестивная лирика», имеющая целью вызвать в нас представления, не называя их»^[31].

Поэзия Фета многим обязана романтической или пре- (пред-) романтической, по мнению В. Вацуро^[32], поэзии, прежде всего стихам В. Жуковского. А фетовская поэзия - «это поэзия, основанная на принципах иррационализма и субъективизма. Суггестивность доминирует в ней над “пластичностью”. Фет стремится к передаче подсознательных, неясных, иррациональных душевных движений, к выражению настроений, которые не могут быть только вызваны в читателе неопределимым словом, но говорящей чувству эмоциональной окраской предметов, мелодической организацией, интонацией, выдвижением всех иррациональных (“музыкальных”) элементов речи. Детали внешнего мира, одушевленные лирической эмоцией, становятся символическими деталями, пейзажи превращаются в “пейзажи души”»^[33].

В стихотворении «Шопот, робкое дыханье...» простое включение в один разнородный ряд заставило банальные образы - традиционные поэтизмы «элегической школы» В. Жуковского и К. Батюшкова - заиграть оттенками смысла, приобрести стереоскопичность и выразительность^[34]. Два плана бытия («любовь» и «природа») сливаются благодаря соприсутствию у Фета прямых и переносных смысловых оттенков слов. Как справедливо заметил сам поэт, «едва только свежий, зоркий художник взглянет на ту же “луну, мечту или деву” - эти холодные, обезображенные и песком забвения занесенные камни, подобно Мемнону, наполнят пустынный воздух сладостными звуками» («О стихотворениях Ф. Тютчева», 1859)^[35].

Так и редактура стихотворения «Шопот, робкое дыханье...» придала привычным, почти набившим оскомину поэтическим образам свежесть, одарила их новым смыслом.

«Облаком волнистым...» и «Шопот, робкое дыханье...» - два примера, опровергающие распространенное мнение, что правка фетовских стихотворений при подготовке сборника 1856 года привела к серьезным художественным утратам, нанеся тяжелый урон их оригинальности.

 

 

 

 

 

 

С Н О С К И

 ^[1] Стихотворения А. А. Фета. СПб.: В типографии Эдуарда Праца, 1856.

^[2] Сам Фет считал, что редакторские изменения в текст стихотворений вносил не один Тургенев, а кружок писателей «Современника» под его «председательством». См.: Фет А. Мои воспоминания. Ч. 1. М. : Типография Мамонтова и К°, 1890. С. 104. Это мнение получило распространение в исследованиях о поэзии Фета и в ее изданиях; см., например: Бухштаб Б. Я. Примечания // Фет А. А. Полн. собр. стихотворений / Вступ. ст., подг. текста и примеч. Б. Я. Бухштаба. Л. : Советский писатель, 1959. С. 709. Однако документально засвидетельствована только роль Тургенева-редактора; в реальности он, по-видимому, был единственным редактором сборника 1856 года; см.: Генералова Н. П, Кошелев В. А. , Петрова Г. В. >. Комментарии // Фет  А. А. Сочинения и письма. Т. 1>. Стихотворения и поэмы 1839-1863. СПб.: Академический проект, 2002. С. 456. Перечень основных исследований, посвященных тургеневской редактуре сборника 1856 года, см. здесь же (с. 410). И. Тургенев ставил себе в заслугу редактирование стихотворений Фета, о чем прямо заявил в предисловии к сборнику 1856 года: «Собрание стихотворений, предлагаемое читателю, составилось вследствие строгого выбора между произведениями, уже изданными автором. Многие из них подверглись поправкам и сокращениям; некоторые, новые, прибавлены. Автор надеется, что в теперешнем своем виде они более прежнего достойны благосклонного внимания публики и беспристрастной критической оценки» (Фет А. А. Сочинения и письма. Т. 1>. С. 184).

 ^[3] Фет А. Мои воспоминания. Ч. 1. С. 104-105.

^[4] Стихотворения А. А. Фета. Издание К. Солдатенкова. 2 части. М. : В типографии Грачева и К°, 1863. Отказ Фета от восстановления «дотургеневских» редакций в этом издании Б. Бухштаб с полным основанием рассматривал как фактическое и формальное одобрение редактуры; он справедливо указывает на невозможность во многих случаях установить, принадлежат ли варианты в стихотворениях, вошедших в издание 1856 года, Тургеневу или автору. См.: Бухштаб Б. Я. 1) Примечания // Фет А. А. Полн. собр. стихотворений. С. 712; 2) Судьба литературного наследства А. А. Фета [1936] // Бухштаб Б. Я. Фет и другие: Избранные работы. СПб.: Академический проект, 2000. С. 163-170.

 

 ^[5] Фет А. А. Сочинения и письма. Т. 1>. С. 238.

^[6] Бухштаб Б. Я. Судьба литературного наследства А. А. Фета. С. 164.

^[7] Кленин Э. Композиция стихотворений Фета: мир внешний и внутренний // Известия Российской академии наук. Серия литературы и языка, Т. 56. 1997. № 4. С. 50.

^[8] Фет А. А. Сочинения и письма. Т. 1>.

 

 ^[9] Из последних исследований по этой теме см.: Кошелев В. О «тургеневской» правке поэтических текстов Афанасия Фета: Возвращение к проблеме // Новое литературное обозрение. № 48 (2). 2001; статья переиздана в кн.: Кошелев В. А. Афанасий Фет: Преодоление мифов. Курск: Курский гос. ун-т, 2006. Из более ранних работ по этой теме см. прежде всего: Бухштаб Б. Я. Судьба литературного наследства А. А. Фета. С. 150–170 (здесь же характеристика исследований, посвященных текстологическим и эдиционным проблемам, связанным с изучением поэзии Фета). К мнению о необходимости безусловного предпочтения ранних редакций и, шире, к идее о тургеневской правке как о «насилии» над фетовскими текстами и волей автора Б. Бухштаб относится скептически, хотя и признает неосновательность многих исправлений.

^[10] Жирмунский В. М. Введение в литературоведение: Курс лекций / Под ред. З. И. Плаксина, В. В. Жирмунской. СПб.: Изд. Санкт-Петербургского ун-та, 1996. С. 52.

^[11] Кленин Э. Указ. соч. С. 44.

 

 ^[12] Москвитянин. 1843. № 12. С. 285.

^[13] Фет А. А. Сочинения и письма. Т. 1>. С. 167.

^[14] Сухова Н. П. Лирика Афанасия Фета. М. : Изд. МГУ, 2000. С. 64.

^[15] См.: Бухштаб Б. Я. Примечания // Фет А. А. Полн. собр. стихотворений. С. 760.

^[16] Кошелев В. О «тургеневской» правке поэтических текстов Афанасия Фета: Возвращение к проблеме. С. 160.

^[17] Скатов Н. Лирика Афанасия Фета (Истоки, метод, эволюция) // Скатов Н. Далекое и близкое: Литературно-критические очерки. М.: Современник, 1981. С. 138-141.

 

 ^[18] Текст приводится по изд.: Фет А. А. Сочинения и письма. Т. 1>. С. 198. В изданиях, подготовленных Б. Бухштабом (см., например: Фет А. А. Полн. собр. стихотворений. С. 211), пунктуация оригинала модернизирована, слово «шопот» дано в написании «шепот».

^[19] Москвитянин. 1850. № 2. С. 186.

 

 ^[20] И. Кузнецов указал на неудачность соседства двух выражений с переносными смыслами - тропов «шепот сердца» (метафора) и «уст дыханье» (метонимия) и на затрудненность произношения в первом стихе (уст дыханье). См.: Кузнецов И. С. Лирика А. А. Фета // От Крылова до Чехова: Статьи о русской классической литературе. М. : Изд. МГУ, 1995.

В. Кошелев, оспаривая это мнение, отдает безусловное предпочтение тексту ранней редакции как более художественно ценному, в частности, потому, что в ее первой строфе содержалась столь дорогая для Фета «семантика “любовного молчания”», в позднейшей редакции утраченная; «эта семантика заключается в простой мысли о том, что невозможно до конца выразить чувство любви, о том, что красота этого чувства независима и невыразима никакой, сколь угодно красноречивой “речью”». Вывод: «Словом, и в этом случае тургеневское “вычищение” штанов (так И. Тургенев назвал свою редакторскую работу в шутливом стихотворном экспромте. - А. Р.) Фета оказалось довольно двусмысленной услугой поэту» (Кошелев В. О «тургеневской» правке поэтических текстов Афанасия Фета: Возвращение к проблеме. С. 171, 172, 176). Автора этих строк его соображения не убеждают, - в том числе потому, что исследователь отказывается рассматривать «приобретения», характерные для поздней редакции. А выражение «шепот сердца» как раз отнюдь не является открытием Фета. Почти тождественное словосочетание встречается ранее у А. Хомякова («И сердце шепчет: вот она» - «Признание»).

^[21] Это может быть и автоцитата из «Шопота, робкого дыханья...» - два стихотворения зеркальны по отношению друг к другу: в раннем - свидание, счастливая любовь, рассвет; в позднем - трагическая любовь, разлука (ее смерть, его вина), закат.

^[22] См.: Русская стихотворная пародия (XVIII - начало ХХ века). Л. : Советский писатель, 1960. С. 505.

 

 ^[23] «Серенада» и «Шепот, робкое дыханье...» написаны одним и тем же размером, роднит два произведения и принцип перечисления разнородных предметов - «серенадный». См. об этом: Гаспаров М. Л. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М. : Издательский центр РГГУ, 1999. С. 158-159.

 

 ^[24] Ср. анализ примеров метафоры «дыханье - благоухание»: Федина В. С. А. А. Фет (Шеншин): Материалы к характеристике. Пг.: Императорское акционерное общество типографского дела в Петрограде, 1915. С. 130-131.

^[25] Но слово «робкое» Фет употребляет и в метафорическом значении: «Струны робко зазвенели» («Серенада», 1844).

^[26] В романтической традиции «дыхание» могло ассоциироваться с проявлением «души» природы, ее «музыки»; ср. у Э. Т. А. Гофмана: «голос природы внятно раздавался в мелодическом дыхании лесной чащи <...> Мой слух все ясней и ясней различал звучание аккордов <...> все - и дерево, и куст, и полевой цветок, и холм, и воды - дышало жизнью и звенело, и пело, сливаясь в сладостном хоре».

^[27] Блестящий анализ этой динамики принадлежит М. Гаспарову: Гаспаров М. Л. Фет безглагольный: Композиция пространства, чувства и слова // Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М. : Новое литературное обозрение, 1995. С. 144-145.

 

 ^[28] Кошелев В. О «тургеневской» правке поэтических текстов Афанасия Фета: Возвращение к проблеме. С. 172.

^[29] В. Кошелев указал на неоправданность совмещения в описании зари двух красок (красно-розовой - «пурпур розы», и желто-золотистой - «отблеск янтаря») (Кошелев В. О «тургеневской» правке поэтических текстов Афанасия Фета: Возвращение к проблеме. С. 172). Но отблеск янтаря - это обыкновенный на закате и восходе, цвет облаков, окрашенных солнечными лучами. Этот цвет сочетается с пурпуром встающего солнца. (М. Гаспаров предполагает, что слово «отблеск» указывает на отражение в воде ручья, но такое понимание не является обязательным; см.: Гаспаров М. Л. Фет безглагольный: Композиция пространства, чувства и слова. С. 145). Резонен вопрос В. Кошелева: «Но почему тогда «пурпур» рассвета отражается в ручье желтым «янтарем»?» (Кошелев В. О «тургеневской» правке поэтических текстов Афанасия Фета: Возвращение к проблеме. С. 172).

У Фета встречаются примеры с упоминанием золота зари, правда, вечерней, а не утренней: «Золотые купола» облаков («Воздушный город», 1846); «Погорев золотыми каймами, / Разлетелись, как дым, облака» («Вечер», 1855); «...невозможно-несомненно / Огнем пронизан золотым, / С закатом солнечным мгновенно / Чертогов ярких тает дым» («Сегодня день твой просветленья...», 1887). Они, очевидно, восходят к поэзии В. Жуковского: «Лишь изредка, струей сквозь темный свод древес / Прокравшись, дневное сиянье / Верхи поблеклые и корни золотит» («Славянка») (Жуковский В. А. Полн. собр. соч. и писем в 20 тт. Т. 2. М. : Языки славянской культуры, 2000. С. 21). Об игре и слиянии «багрянца рассвета» и «бледного золота неба» утром, на рассвете, писал, например, немецкий романтик Л. Тик в своем романе «Странствия Франца Штернбальда».

^[30] Ср.: «Деепричастие функционирует как определение при всех предикативных формах глагола, при инфинитиве и (реже) при существительном> и причастии. Субъект действий, называемых деепричастием и той глагольной формой, которую оно определяет, совпадает...» (Русская грамматика. М.: Наука, 1982. С. 672. В ранней редакции фетовского стихотворения нет ни субъекта действия, ни необходимой глагольной формы.

^[31] Томашевский Б. Теория литературы. Поэтика. 2-е испр. изд. М.-Л.: Государственное издательство (ГИЗ), 1927. С. 189.

^[32] Вацуро В. Э. Лирика пушкинской поры: «Элегическая школа». СПб.: Наука, 1994. С. 55-56.

^[33] Бухштаб Б. Я. Судьба литературного наследства А. А. Фета. С. 157.

 

 ^[34] Ср. замечание Н. Страхова в письме Фету от 16 ноября 1887 года о поздних стихотворениях: «Ваши стихотворения удивительны <...> Каким образом старые темы у Вас получают свежесть и жизненность, как будто они только что явились на свет» (цит. по: Кошелев В. А. Афанасий Фет: Преодоление мифов. С. 287). Обновление привычного в искусстве посредством нового соединения образов, новой композиции, - мысль, встречавшаяся еще у немецких романтиков, с творчеством которых Фет был, несомненно, знаком. В романе Л. Тика «Странствия Франца Штернбальда» один из героев, художник Альбрехт Дюрер, говорит: «То, что кажется нам новым созданием, обычно составлено из того, что уже было ранее; но способ компоновать делает его в какой-то мере новым».

^[35] Фет А. А. Сочинения и письма в 20 тт. Т. 3. Повести и рассказы. Критические статьи. СПб.: Академический проект, 2006. С. 178.