В. Ш в е й ц е р. Быт и бытие Марины Цветаевой. М.: Молодая гвардия, 2007. 591 с.
Переиздание в 2007 году книги В. Швейцер 1992 года “Быт и бытие Марины Цветаевой” закономерно: пройден стык времен, пережит всеобщий лихорадочный интерес к самому факту присутствия в истории, в поэзии запретных имен, табуированных явлений. Сегодня в качестве жизнеописания взыскательного читателя не удовлетворит ни хронологическая канва “жизнь и творчество”, ни — другой полюс — “фантастическая биография” с обязательным в ее заглавии обещанием “загадки” или “тайны” (этот жанр окончательно занял свое место среди глянцевого чтива). Помимо двух необходимых составляющих: как можно более точно охарактеризовать героя с точки зрения человеческой и как можно более проницательно обозначить его литературную роль, — поэтическая биография требует истории жизни; истории, которая, не ограничиваясь сочетанием и связью событий, истолковывает эту связь через поэтический текст.
В. Швейцер, разграничивая в своей книге сферу духовного становления (путь лирической героини) и сферу биографических обстоятельств, пишет собственную историю эпохи. Данная книга есть вполне художественный (даже более, нежели исследовательский) документ о судьбе и творчестве Марины Цветаевой. В этом смысле главное направление работы осталось прежним — истолковать образ поэта в контексте времени, прояснить специфику цветаевской творческой философии. Разумеется, к сведениям, оставшимся в переиздании, подключены все вышедшие более чем за 10 лет монографии, однако разительных смысловых отличий от первого варианта — немного. Сама Швейцер пишет: “Кое-кому из читателей “Быта и бытия Марины Цветаевой” может показаться, что книга недостаточно изменилась, что в ней нет никаких “открытий”, ничего сенсационного и специфически “интересного”” (с. 6). И дальше: ““Интересное” и сенсационное не входило в мою задачу” (там же). Дело автора в данном случае не в том, чтобы удивить новизной; дело, как это ни парадоксально, — в архитектонике. В попытке выстроить объяснение пути своей героини, сформулировать комментарий так, чтобы рамка оказалась способной вместить стихию. Механизм работы, избранный Швейцер, подчиняется излюбленному принципу самой Марины Цветаевой, ее собственной творческой установке: “Две любимые вещи в мире: песня — и формула. То есть <…> стихия — и победа над ней!”1 Цветаевскую стихию так просто, одним исследованием, не одолеешь; нужен прием.
Таким приемом становится своеобразная литературная стереоскопия. Объемный образ выступает из нескольких сфер, минуты действительной жизни складываются в лирический “час души”. Быт и бытие Марины Цветаевой подсвечивают, дополняют, расшифровывают друг друга; один вариант мифа (“Кружение сердца” в революционной Москве после знакомства с актерами театра Вахтангова) сменяется новым, одна поэтическая стратегия, звуковая тональность — другой. Декорации, оформляющие становление и развитие цветаевской личности: портрет Наполеона в киоте, поклонение Саре Бернар в роли Орленка, “тяга к “мирам иным”” в 1909 году, — столь же важны, сколь и внутренняя драма “одинокого голоса”. Быт в этой книге декорирует бытие.
Монография Швейцер ощутимо поделена на две части, первая из которых — время царской России, Серебряного века и революции — представляет собой исследование творческой мифологии Марины Цветаевой; вторая — хронику жизни Цветаевой в эмиграции и одновременно хронику собственно цветаевского переосмысления себя. Там, где поэт создает миф о собственной душе, биограф дает восприятие этого мифа: “Что-то от Достоевского слышится в подтексте “Повести о Сонечке”: необыкновенные дружбы, напряженность, обостренность человеческих отношений “бездны мрачной на краю” в чумном, смертельном девятнадцатом году, “предельная ситуация”, которую Цветаева постоянно ощущает, но с которой, как и вообще с жизнью, не “играет”…” (с. 194). Швейцер, надо отдать ей должное, также не играет с “предельными ситуациями” цветаевской жизни, не смакует так называемых скандальных явлений, но пробует найти истоки, вычислить причину внешнего, жизненного, катастрофизма Цветаевой и “неизбывного ощущения боли” внутри.
Этот поиск начинается с цветаевских корней и кровей: детство поэта, для Швейцер, — первоисточник, пожалуй, подстрочник цветаевской внутренней биографии. ““Ребенок, обреченный быть поэтом” — такова внутренняя тема, подтекст цветаевской прозы о детстве <…> Она исследует феномен воплощения поэта в ребенке” (с. 64—65). Швейцер же исследует феномен воплощения поэта, движение поэтической мысли во всем, что в разное время Цветаеву окружает: не случайно даже в “фактических” главах (как, например, в рассказе о взаимоотношениях Цветаевой и Мандельштама) ключевая роль отводится лирическому отступлению: в данном случае — размышлениям о природе поэтического дара, равноценного для Цветаевой дару предвидения.
Каждая деталь, упомянутая Швейцер, работает на прояснение цельного образа — если возможно говорить о цельности внутреннего образа Цветаевой в этот период: с 1916 года по 1922-й в ее поэзии преобладает ролевое начало, она меняет тональность, просодию, меняет и облик лирической героини, что, безусловно, не может не привлекать внимания Швейцер; во всяком случае, поэтическим перевоплощениям Цветаевой она уделяет особое место: “…изменилось самоощущение лирической героини Цветаевой и ее восприятие мира <…> Муза Цветаевой вырвалась на простор неизведанных дорог, навстречу ветрам, ночным кострам, случайным встречам и мгновенной страсти <…> Лирическая героиня Цветаевой ощущает себя свободной от условностей и обязательств прежней жизни, преступает границы общепринятого: веры, семьи, привычного быта. Нечто тайное и недозволенное открылось ей и увлекло…” (с. 126–127).
Биография реальной Марины часто идет вразрез с ее внутренней биографией, избыток жизненных сил, звуковое богатство (то, что Бродский, говоря о Цветаевой, называл “безотказной динамикой материала”) до поры до времени провоцируют на некую ролевую игру. Маскарадные элементы есть как в стихах, обращенных к Ахматовой и Мандельштаму (“Мимо ночных башен…”, “А что, если кудри — в плат…”), так и в московских циклах 1916–1917 годов. Между тем реальность вторгается в жизнь Марины Цветаевой все более властно; Швейцер усиливает долю фактического материала, привлекает воспоминания современников, письма, статьи, дневниковые записи. Точкой совпадения и быта, и бытия оказывается год написания “Поэмы Горы” и “Поэмы Конца”.
В этот момент из творчества Цветаевой уходит ролевая лирическая героиня. Вымысел становится явью, новое наитие стихии приводит не к освобождению цветаевской Музы (как было это в 1915 году, после разрыва с Парнок), но к постепенной и трудной аскезе, к “преодолению Времени”, как говорит, характеризуя ее позднее творчество, Швейцер.
Здесь начинается путь одинокого поэтического голоса. Принцип построения биографии явно смещается от интерпретации — к документализму, меняется ракурс повествования: Швейцер, прежде, подобно романисту, пересказывавшая цветаевскую жизнь “по событиям”, теперь чаще отводит себе роль комментатора, сопоставляя, монтируя и интерпретируя факты, самой Цветаевой, возможно, постигнутые только интуитивно. Так появляются новые главы, которых не было в издании 1992 года: сопоставительный разбор последней цветаевской прозы — “Повести о Сонечке” и “Письма к Амазонке” (имеется в виду французская писательница Натали Клиффорд-Барни) и — что особенно важно — рассказ о судьбе С. Эфрона по возвращении в СССР и история жизни и гибели сына Цветаевой Мура (Георгия)2 .
Обращаясь в последних главах к переосмыслению эпизодов юности своей героини, Швейцер, по сути, закольцовывает книгу, подтверждая еще раз: “ковш душевной глуби” (не только детство, но и отрочество, и ранняя молодость поэта) остается первоистоком того, что случится с Цветаевой после. “Письмо к Амазонке” вы-звано к жизни тем же порывом, что и поэтический цикл “Подруга” семнадцать лет назад; отъезд Цветаевой из Франции в 1939 году — физическое осуществление дневниковой записи 1917-го, адресованной мужу: “Если Бог сделает это чудо — оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака…” (с. 175).
В последней части “Быта и бытия” — в “Возвращении домой” — Швейцер восстанавливает события, последовавшие за тем, как “занавес опустился” (так исследовательница начинает рассказ о мытарствах Эфрона в застенках НКВД). Глава “Сергей Яковлевич”, включающая новые архивные сведения, представляет собой краткий очерк жизни Сергея Эфрона. В собственной характеристике действующих лиц Швейцер неизменно следует за Цветаевой: отношение героини биографии к ее окружению определяет и отношение автора к описываемым “персонажам”. Непосредственный цветаевский отзыв дает импульс к оценке и переоценке события, личности, дает биографу право на дальнейший анализ: “Как читатель я — доверяю зоркому и “восторженному” сердцу Цветаевой, но как исследователю мне необходимы доказательства” (с. 420), — пишет Швейцер, обращаясь к образу Сонечки Голлидэй. То же самое происходит и с “образом” (точнее — с личностью) С. Эфрона: говоря о нем как о “муже и спутнике, определившем жизнь Марины Цветаевой”, Швейцер находит возможность интерпретировать их семейные отношения и степень их близости: “Сейчас я почти уверена, что перед расставанием между Цветаевой и Эфроном состоялся разговор, когда он рассказал жене все или почти все, что произошло с ним в последние годы, и она разделила с ним его тяжелый душевный груз. Об этом <…> свидетельствует только что опубликованная записка к жене и сыну, написанная Эфроном, как думают публикаторы, в день бегства из Франции. Вот ее текст:
“…Мариночка — эти дни с Вами самое значительное, что было у нас с вами. Вы мне столько дали, что и выразить невозможно…”” (с. 474–475).
Манера Швейцер в большей степени описательная: здесь нет ни азартного анализа фактов, как в работах А. Саакянц, ни настойчивости размышления о внутреннем роке, распространившемся на всю семью, как в “Скрещении судеб” М. Белкиной; нет, наконец, стремления уяснить себе природу трагедии, к чему постоянно, говоря о Цветаевой и ее поэзии, обращается Бродский. “Быт и бытие Марины Цветаевой” — биография, сильная прежде всего своей романной структурой: подспудными связями, сквозными мотивами и единством повествовательной точки зрения. История жизни в восприятии Швейцер повторяет цветаевский внутренний путь во-площения поэта.
Е. ПОГОРЕЛАЯ
1 Цветаева М.И. Собр. соч. в 7 тт. Т. 4. Дневниковая проза. С. 115.
2 Проблеме взаимоотношений Марины Цветаевой с сыном и дочерьми, ее “семейной” биографии — вопросу, в свете появления в печати таких биографических материалов, как “Дневники” Георгия Эфрона, требующему нового подробного разговора, — посвящены опубликованные в журнале “Вопросы литературы” статьи Т. Геворкян: “Мифы и догадки при свете фактов” (2006. № 5) и ““Пойми, как давило ее прошлое, как гудело оно, как говорило!”” (2007. № 5).
