В. Л. П о л у ш и н. Николай Гумилев: Жизнь расстрелянного поэта. М.: Молодая гвардия, 2007. 751 с.
В аннотации к изданию указано, что Владимир Полушин “сделал, пожалуй, первую попытку собрать все имеющиеся на сегодня сведения в целостное жизнеописание поэта, приближенное к хронике”. Напомним, что первым биографом Гумилева был Павел Николаевич Лукницкий. 8 декабря 1924 года поэт, студент Петроград-ского университета Лукницкий пришел к А. Ахматовой с просьбой помочь ему в написании дипломной работы по творчеству Н. Гумилева. 22 июня 1925 года диплом был защищен, но во второй половине 20-х годов встречи продолжались почти ежедневно. Лукницкий тщательно записывал обстоятельства и разговоры двух тысяч встреч с Акумой, как звали Анну Андреевну в семье Пунина: так родилась “Acumiana” — свод пятилетних записей и собраний писем, документов, фотографий. Рукописному двухтомнику “Труды и дни” — хронологической канве жизни и творчества Гумилева в свет выйти было не суждено, хотя в 2005 году по материалам историко-литературной коллекции П. Лукницкого Пушкинский Дом выпустит книгу о Гумилеве и Ахматовой. В 1973 году Павел Николаевич скончался, и дело продолжили вдова — Вера Константиновна (в 1990 году Лениздат опубликовал ее книгу “Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких”) и сын — Сергей Павлович, юрист, действительный член Русского географического общества, добившийся пересмотра дела Гумилева1 .
“Есть два пути для биографа: одна биография — идеализирующая поэта (может быть, так и нужно писать биографию поэта?), — размышляла Ахматова 2 ноября 1925 года, и Лукницкий записал в дневнике ее слова. — Вы избрали другой путь. Вы решили собрать все…Даже весь сор, который примешивается к имени человека. Это путь более совершенный, но и более ответственный. Вы долж-ны разобраться в каждой мелочи, пройти сквозь весь этот сор … и только пройдя сквозь него, вы можете создать подлинный облик Николая Степановича”2 .
Читая более чем 700-страничную книгу В. Полушина, постоянно ощущаешь, насколько же это сложно, даже обладая всей возможной информацией, создать подлинный облик. Пишет знаток Николая Гумилева, поэт, кандидат филологических наук, и тем не менее, при чтении испытываешь сожаление, что это не строгая хроника и что авторские комментарии, сопровождающие документы и цитаты, по своему качеству уступают последним и подчас откровенно диссонируют.
Неприятны строки и страницы, посвященные Анне Ахматовой. Она представлена то как колдунья, то как русалка, в чей “неведомый омут” “злой рок гнал поэта”. Наконец, зимой 1911 года, по Полушину, “Анна Андреевна научилась страсть своей неприкаянной души вкладывать в поэтические строки. Из нервной и неуравновешенной русалки с Лысой горы она превратилась в поэтессу-колдунью, мрачную вещунью” (с. 295). Обвинения, предъявленные ей автором, серьезны: “Теперь ее поэтические предсказания будут приносить беды ее возлюбленным” (с. 295). Что называется, с больной головы (эпохи) на здоровую… Разговор о поэзии, увы, аналогично-удручающий: “Стихи ее полны символов и холода. На то она и была колдуньей” (с. 255).
Кривое зеркало вкуса вкупе с примитивизацией характерно и для страниц, связанных с А. Блоком. Так, говоря о первом заседании Цеха поэтов 20 октября 1911 года, Полушин констатирует: “Александр Блок не был выбран синдиком Цеха и, видимо, поэтому был обижен. Больше на заседания Цеха он не приходил. И в отношении акмеистов, как известно, занял враждебную позицию” (с. 391). О том, что отнюдь не обида на “неизбрание” руководила Блоком, говорит тут же воспроизведенная благожелательная дневниковая запись: “Безалаберный и милый вечер …. Молодежь. Анна Ахматова. Разговор с Н. С. Гумилевым и его хорошие стихи о том, как сердце стало китайской куклой… Было весело и просто. С молодыми добреешь” (с. 391).
Для Блока, стремившегося к живому и подлинному, неприемлема сама ремесленническая суть Цеха поэтов, о чем и свидетельствуют записи в его дневнике. Соперничество всякий раз привносится витийствованиями Полушина, как, например: “К концу 1912 года стало ясно, что Блок остался в стане символистов и воспринимал Гумилева как своего соперника. Безраздельному господству Блока в поэзии приходит конец. На небосводе петербургской поэзии забрезжило новое солнце, и к нему тянулись молодые побеги” (с. 410).
В разговоре о статье “Без божества, без вдохновенья” автор книги заходит совсем далеко: “В конце статьи Блок бросает обвинения, которые в условиях революции и закончившейся Гражданской войны, красного террора звучат, по моему мнению, как политический донос не только на Гумилева, но и на все его окружение” (с. 674). По Полушину, “доносчиком” движет чуть ли не зависть: “Похоже, что Блок не смог смириться с тем, что молодежь пошла не за ним, а за Гумилевым” (с. 674). Да нет же, не похоже это на Блока! Духовно и поэтически пагубным считал он увеличивающееся влияние Гумилева на литературную молодежь, и сознательно бросать тень на Блока как политического доносчика чрезвычайно странно. В конце концов, даже Анна Андреевна в разговоре с Лукницким от двенадцатого мая 1926 года, не одобряя Блока, упрекнула Гумилева “в отсутствии чуткости, позволившем ему вступать в полемику с задыхающимся, отчаивающимся, больным и желчным Блоком”3.
Для меня своеобразным лейтмотивом книги стал показательный для мышления автора вопрос: “А может быть, все проще?” Воспроизведу, как это звучит, к примеру, в размышлениях о том, почему Гумилев оказался столь равнодушным к Оресту (сыну от Ольги Высотской), что не пытался найти их. Автор свидетельствует: сам Орест Николаевич считал, что войны помешали отцу встретиться с ним, но Владимиру Леонидовичу “кажется это сомнительным доводом. А может быть, все проще? Гумилев был увлечен Таней Адамович, и в его планы не входило восстанавливать отношения с ушедшей женщиной. Может быть, прежняя любовь была для поэта уже сном” (с. 440). При отсутствии документированных или проверяемых свидетельств простая ли, непростая правда предположения нуждается в особо чуткой и ответственной реконструкции. В. Полушин защищает “свою правду”, даже если она диссонирует с приводимыми тут же документами и свидетельствами непосредственных участников событий. Так, воспроизведя весьма красноречивое письмо-прощание Ларисы Рейснер Гумилеву (“…Мне часто казалось, что Вы когда-то должны еще раз со мной встретиться, еще раз говорить, еще раз все взять и оставить <…> Мой милый, мой возлюбленный…”, с. 543), на следующей странице Полушин усомнится в честности Ахматовой: “Лариса якобы рассказала Анне Андреевне, что была любовницей Гумилева в 1916—1917 годах. Что это — правда или вымысел, — сегодня ни доказать, ни опровергнуть невозможно. Пусть это остается на совести Анны Андреевны” (с. 544).
Автору этой книги, по-видимому, не хватает мастерства в изображении героев; не может же он сомневаться в том, что жизнеописание только выиграет, если и в его комментариях герои останутся со всеми их сложностями и противоречиями и без некой однозначной маски, надетой на них? При этом важно соблюдать пропорции, учитывать масштабы; пафос прославления лишь “своего” — заглавного героя в ущерб всем остальным чрезвычайно сомнителен. Пытаясь сосредоточиться на фактографии, я старалась пробегать текст, не вбирая диссонансы комментария, но это не лучший род чтения.
Показателен в этом плане и финал книги — все с тем же стремлением к упрощению: “И тайна у Гумилева есть, и разгадка ее столь же проста, сколь и гениальна. Помните, в Евангелии страждущий обратился к Иисусу Христу с просьбой об исцелении, и Он ответил: будет тебе по вере твоей!
Вера в себя превратила “колдовского ребенка” в романтика и сделала бессмертным русским поэтом!” (с. 724). Только ли вера в себя? О такой ли вере говорит Христос? Многоголосие всех приведенных материалов книги создает многомерность, автор же словно пытается все и вся выровнять в линию…
Удачных попыток поэтического, литературоведческого анализа в книге нет. В. Полушин серьезно сообщает: “нужно признать, что скрытый смысл присутствовал во многих стихах Гумилева, написанных после возвращения его в 1918 году в Россию <…> Над смыслом и подтекстом этих стихов до сих пор бьются литературоведы разных стран” (с. 637). Так и хочется призвать их, литературоведов всех стран, соединяться! И обратиться и к стихам до 1918 года: а нет ли и там скрытого смысла?.. а то и не одного?.. и не только политического?..
Свои “филологические” гипотезы автор подчас маркирует сочетанием вопросительного и восклицательного знаков: “Как бы ни хотелось Гумилеву издать книгу новелл, но мечте этой не суждено было сбыться при жизни. Не потому ли, что много было в этих рассказах смертей?!”; “Николай Степанович, начитавшись парнасцев, оккультистов, насмотревшись картин Густава Маро, придумал (как он говорил) “забавную теорию поэзии”, нечто вроде Малларме. Уж не прообраз ли будущего акмеизма бродил в его голове?!” Разделить этих всплесков эмоций никак не получалось: от таких “открытий” испытываешь скорее недоумение. Неловки и комментарии: “Она (Ахматова. — Л. Е.) рвется к Модильяни навстречу, наплевав на все обязательства — и перед мужем, и перед Богом” (с. 256); “Любовь у него (Гумилева. — Л. Е.) в это время случилась, но не в Слепневе. А может быть, он хотел забыть Машеньку?..” (с. 278) и т.п.
По прошествии века с момента событий хочется и большей мудрости во взгляде на них, и взвешенности слова.
Л. ЕГОРОВА
1 Об этом см.: Лукницкий С.П. “Дело” Гумилева. Государственная монополия на информацию о времени беззакония (Опыт политической полемики). М.: Спас, 1997.
2 Лукницкий П.Н. Acumiana: Встречи с А. Ахматовой. Т. 1. 1924—1925. Paris, Ymca-Press. 1991. С. 10–11.
3 Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с А. Ахматовой. Т. 2. 1926—1927. С. 151.
