В подборке материалов о проблемах современной молодой поэзии и соответствующей ей по возрасту критики у моей статьи вполне определенная роль — восстановить контекст разговора и задать для него отправную точку, своего рода ein Ansatz.

Это немецкое понятие я припомнил и вынес в заглавие статьи с дидактической целью. На обложке “Вопросов литературы” значится, что это “журнал критики и литературоведения”. Такое жанровое соединение определяет особый характер — и того литературоведения, и той критики, которые здесь могут быть напечатаны. От литературоведения мы требуем, чтобы оно читалось и чутко отзывалось на сегодняшние вопросы литературы; а от критики ожидаем, что, занимаясь текущими делами, она не останется невосприимчивой к общим вопросам литературной теории.

Вот почему — с дидактической целью, — предваряя разговор о той поэзии, которая рождается и осмысляется сегодня, я предлагаю заглянуть в две из числа лучших теоретических статей, появившихся на страницах нашего журнала в послед-ние годы.

Первая из них написана более полувека назад (1952) Эрихом Ауэрбахом — “Филология мировой литературы” (“Во-просы литературы”, 2004, № 5). Публикатор и редактор перевода В. Махлин напоминает: пережив эмиграцию из фашистской Германии, окончательно осев в США, Ауэрбах взглянул на проблемы филологии и литературы, предсказывая наш сегодняшний опыт, как будто предчувствуя и постмодерн, и пост-постмодерн, и обеднение культуры, и засилье теоретизма. В качестве одной из рекомендаций молодому филологу Ауэрбах предлагает при начале исследования всегда найти “наводящий исходный пункт, заход или подступ (ein Ansatz), — как бы рукоять, которая позволяет ухватиться за предмет”.

Невозможно ни дать внятный ответ, ни понять его смысл, не зная, по какому поводу (в связи с каким вопросом литературы!) он возник. Это первая теоретическая посылка моей статьи (вынесенная в ее заглавие). Вторая касается непосредственно поэзии — и не вступает ли в некоторое противоречие с первоначальной теоретической рекомендацией?

Статья современного немецкого компаративиста Хендрика Бируса “Перечитывая “Шибболет для Пауля Целана” Жака Деррида” (“Вопросы литературы”, 2007, № 5) посвящена памяти французского философа, возмутителя как философ-ского, так и филологического спокойствия в последнюю четверть ХХ столетия. Бирус говорит о том, как в последние годы жизни Деррида менялся, уходя в неожиданном для себя направлении — к осознанию единственности, неповторимости текста, который, будучи рожден, превращается в своего рода “пароль” (шибболет) для каждого конкретного “здесь” и “сейчас”. Но в какой степени эта способность текста быть знаком единично-неповторимого события согласуется с его вечным смыслом, когда “язык говорит”? Или в плане более конкретном — насколько важна дата под стихотворением (жизненный след, оставленный в языке) для его понимания?

Припомнив эти теоретические вопросы и рекомендации, я хочу восстановить “жизненный след” тех событий, кото-
рые стали отправной точкой для критического разговора о поэзии, обернувшегося публикуемой здесь подборкой высказываний.

 

В октябре 2007 года состоялся седьмой Форум молодых писателей в Липках. Критический семинар, проводимый там журналом “Вопросы литературы”, уже не раз давал материал для коллективных публикаций о молодой критике, молодой прозе, молодой поэзии. Спор о поэзии, может быть, особенно памятен своей горячностью и своим резонансом (обсуждение антологии “Девять измерений” — “Вопросы литературы”, 2005, № 5). Стоит ли так горячиться, стоит ли спорить о поэзии вообще?

Что касается горячности, то она была вызвана обстоятельствами. Со стороны “Вопросов литературы” это была своего рода антимонопольная акция. Как-то уж слишком настойчиво начали звучать распоряжения по литературе — кого числить и кого не числить современной поэзией. С тех пор подобного рода распоряжения если и раздаются, то уже воспринимаются не слишком серьезно и не принимаются к исполнению. Так что тот тур полемики отыгран и завершен. Но спор продолжается…

Так стоит ли спорить о поэзии? Утвердительный и отрицательный ответы равно существуют, то ли взаимно исключая, то ли дополняя друг друга.

…Едва опомнились младые поколенья.

Жестоких опытов сбирая поздний плод,

Они торопятся с расходом свесть приход.

Им некогда шутить, обедать у Темиры

Иль спорить о стихах…

Для Пушкина невозможность и нежелание спорить о стихах — знак состояния культуры, невосприимчивой к прекрасному, глухой к слову.

Сейчас мы о стихах спорим, хотя с трудом подбирая аргументы. Это и понятно. Нормативные правила не имеют силы. Понятие “хорошего вкуса” также под сомнением. На что опереться, из чего исходить? Получается, что в процессе спора каждый раз заново приходится договариваться о том, что такое хорошо и что такое плохо. Договориться не всегда удается. Тогда опять начинаем горячиться… Или говорим о том, что спор бессмыслен.

Однако отказаться от спора невозможно, когда пара сотен молодых литераторов собирается отовсюду, чтобы обсудить и обсудиться. У разговора, который представлен в этом номере журнала, несколько линий полемического сюжета. Основная началась еще на предшествующем — шестом — Форуме в Липках.

Тогда на семинар критики свою работу на материале современной поэзии представил молодой филолог из Воронежа Александр Житенев. Далее случилось то, что случается всегда, когда в среду критиков попадает филолог. Ему сказали, что его тексты годятся разве что для “ученых записок”, что судит он “вне контекста”, вырвав одно-два современных имени, что его литературоведческие суждения проходят мимо поэзии и пр. После такого обсуждения филолог покидает зал заседания иногда с комплексом неполноценности (писать не умею!), иногда с комплексом превосходства (науки не понимают!).

В данном случае произошло иначе. Молодой человек был задет и обижен. Он решил ответить всем и сразу. Собрался с силами и на следующий год привез свой ответ критикам. Часть его можно прочесть теперь в опубликованном виде — “Фырк. Субъективные заметки о современном состоянии поэтиче-ской критики” (“Октябрь”, 2008, № 3).

Так спустя год состоялась вторая серия, начавшаяся в более или менее прежней тональности. Житенев опять никого не убедил. Снова попал под удар и вызывал уважение прежде всего тем, как стойко он этот удар держит. Разговор подходил к концу, когда вдруг выяснилось, что у Житенева есть еще один текст, написанный непосредственно для Липок на материале тех стихов, что были представлены в поэтические семинары и вывешены в Интернете. Текст назывался “Период ремиссии”. Участ-ники семинара разобрали экземпляры для того, чтобы продолжить обсуждение на следующий день — и продолжили.

Вначале могло показаться, что началась третья серия по тому же самому сценарию: снова не убедил, снова заспорили… Но, споря, признали, что этот текст написан иначе. Он внятен и убедителен. Его автор ограничил свой контекст тем, что было представлено в Липках, но эта выборка дала повод для некоторых заключений. Из несогласия с ними и родилась идея перевести полемику в письменный формат и продолжить ее на страницах журнала.

Вот, собственно, какова предыстория нынешней публикации. Присланные тексты основаны на том, что говорилось устно, но, по закону письменного жанра, они более обстоятельны и продуманны. К тому, что было сказано в Липках, добавились новые аргументы и примеры, к участникам разговора присоединился Артем Скворцов, который в качестве эксперта по современному состоянию поэзии подводит итог сегодняшнему обсуждению.

 

Я не буду делать выводов. Как и обещал, я наметил своего рода Ansatz состоявшегося разговора, по поводу которого мне хочется поделиться лишь одним соображением. Впрочем, достаточно общим — о том, насколько язык современного критического (и теоретического) описания соответствует состоянию современного стиха.

Читая критические статьи о поэзии, иногда не соглашаешься с их тезисами, но гораздо чаще тезисы сами по себе ни восторга, ни неприятия не вызывают. Тезисы как тезисы, но от них часто ничего не остается, когда вслед им появляются тексты.

Самое сложное в поэтической критике — цитирование. Несколько легче цитировать, чтобы высмеять, уничтожить. Это даже совсем легко, поскольку с произвольно вырванными строчками можно делать практически все, что угодно. Особенно, если представить поэзию в свете здравого смысла и практического разума. Тогда вся она кажется удивительно смешной, беспомощной, нелогичной.

А вот процитировать с тем, чтобы убедить в новизне поэтического слова, его состоятельности и силе, — это трудно. Похвалы расходятся с текстом. Тезисы провисают. С другой стороны, высказывая ожидания и надежды, мы боимся поверить в их исполнение.

Но сначала о тезисах, а потом о надеждах.

К подборке, родившейся в Липках, примыкает статья Владимира Козлова о современных поэтических жанрах. Ее автор — также участник Форума, но в этот раз он предпочел выступить с отдельным высказыванием, которое готовил долго и трудно. Козлов — теоретик литературы, критик и поэт в одном лице. Но даже при столь широком ролевом диапазоне автора тема оказалась невероятно тяжелой.

Жанр в современной поэзии? Реакция не только поэта, но и критика по большей части будет — предсказуемо — скептической. Да какие же теперь жанры? Да разве не в том особенность современной поэзии, что она — вне жанров?

Конечно, теперь трудно представить, что поэты (именно сами поэты!) будут ломать копья по поводу жанров, как некогда они это делали на пути от оды к элегии, а затем от элегии к балладе. Тогда казалось, что смена жанра определяет судьбу поэзии. Теперь так не кажется, поскольку жанров нет… Или они есть? Видит ли современный художник “действительность глазами жанра” (как на том настаивал М. Бахтин в своей ранней работе) и определяется ли жанром “память искусства” (как он же утверждал неоднократно)?

Быть может, дело не в том, что поэт перестал видеть “глазами жанра”, а в том, что он перестал рефлектировать свое зрение с той отчетливостью, как это было в какие-то иные периоды (уподобился Журдену, с удивлением открывающему, что говорит прозой).

Об этом пишет Владимир Козлов, ясно представляющий, что поэтика — всегда явление жанровое, но трудно торящий путь от поэтики к поэзии.

 

Теперь о надеждах.

Если лет десять назад преобладало желание “смены всех” и звучало (в очередной раз) требование очистить корабль современности, то сейчас про “память искусства” вспоминаем все чаще (и разговор о жанре, в общем-то, — ко времени).

Память памятью, но на деле (а не в тезисах) узнавать новое в знакомом — много труднее, чем утверждать новизну ранее не бывшего, никогда не звучавшего. Каботаж в прибрежных водах разговорной идиоматики и жаргона — дело куда более безопасное и выигрышное, чем плавание в открытом море языка. Немножко слэнга, немножко мата, чуть-чуть рэпа — и новое мышление за вами признано. А вот если ваши стихи что-то напомнили, чем-то отозвались… Вторично, еще не свой голос и т.д.

Я в этом в очередной раз убедился также в Липках и сразу после них. Еще один липкинский сюжет.

Особенностью критического семинара в 2007 году было то, что впервые семинар не был только критическим. Поскольку, исходя из интересов участников, главной темой была выбрана поэтическая критика, то показалось логичным добавить и саму поэзию. Едва ли не половина участников пишут стихи: Алена Каримова и Елена Погорелая, Дмитрий Румянцев и Анатолий Ухандеев. Оттачивать инструмент решили в присутствии испытуемого и с его участием.

Критики-поэты читали свои стихи, раздали тексты. На такого рода обсуждениях всегда возникает свое событие. В этот раз им стали стихи двадцатилетней Елены Погорелой. Двумя годами ранее она подарила мне свой первый небольшой поэтический сборник. Это был сборник как сборник, который мог быть обсужден по правилам литучебы, не более того. Накануне Липок я получил несколько новых стихотворений. Литучеба кончилась, началась поэзия. У меня было такое впечатление, достаточно сильное и твердое.

В Липках все обмениваются впечатлениями, и я говорил об этих стихах. Просили показать, или мне самому хотелось проверить себя. Я читал руководителям семинаров, поэтам и прозаикам, чей вкус ценю: Александру Кушнеру, Андрею Дмитриеву, Леониду Юзефовичу… Уставшие от бесконечного чтения, обсуждения, все отзывались тем не менее живо, согласием — это то, что оказалось заметным и замеченным на нынешнем Форуме. Быть может, самой удивительной и убеждающей была реакция самих семинаристов, менее всего склонных перехваливать. Критики реагировали непосредственно, по-читательски.

Очень точно определил уровень общего впечатления и оценки Олег Чухонцев, которому едва ли не в день возвращения из Липок, рассказывая о том, что там было, я прочел пару текстов по телефону. Он сказал: “Удивительно, ни одной фальшивой ноты”. Вот стихотворение, о котором это было сказано:

… И стоит только вспомнить о тебе:

Певце, бродяге, с пеплом на губе

дрожащей —

в прогоревшем эпизоде

Чужих миров фиксируется связь,

И ты меня целуешь, спохватясь,

Под лестницей в подземном переходе.

Мир пахнет тем, чем пахнут поезда.

Ты больше не приедешь никогда,

Какая бы подробность ни связала

Меня с тобой в тот вечер без числа.

…А я тебя действительно ждала

Три года с Белорусского вокзала.

Из десятка представленных стихотворений, как мне казалось, можно было — выбрав пять или шесть — сделать сильную уже не по липкинским, не по поколенческим меркам подборку. Пока лишь только подборку, без всяких авансов и гарантий, но то, что уже было написано, выделялось на общем уровне молодой поэзии и, добавлю от себя, выделялось именно потому, что казалось движением в ту сторону, куда довольно давно были направлены надежды и пожелания, — приподнять поэтический горизонт над разговорной и бытовой повседневностью. Что дальше будет с двадцатилетним автором? Можно только гадать. Написанные тексты — промелькнувшая удача или многообещающее начало? Мне показалось важным дать автору слово и возможность быть услышанным читателем.

Я сложил подборку и показал нескольким друзьям, руководителям журналов. И здесь победное шествие стихов Погорелой было приостановлено: не без способностей, но еще несамостоятельно; нет личного, есть прочитанное… Указывали на языковые неточности, которые мне казались вовсе не погрешностями, а удачными оттенками стиля, знаками личного присутствия.

И тут я, стихов не пишущий и в этом смысле не зависимый ни от редактора, ни от издателя, на собственном опыте убедился, как трудно обновить поэзию. Ожидание на словах — одно, способность узнать новое в тексте — совсем другое. Особенно, если это новое не козыряет (опять же — узнава-емой, то есть уже запущенной в производство) новизной стиля или приема.

Легко проходит в печать то, что отвечает редакторским представлениям о современной поэзии.

Несколько лет назад (откликаясь на десятилетие журнала поэзии “Арион”) я попытался вывести формулу оптового стиля для поэзии 1990-х. Позволю себе на нее сослаться: “…полистилистика в действии. Объем мироздания проецируется на плоскость, для верности раскатывается катком бодрого ритма. Если взглянуть на этот стиль в исторической перспективе, то где-то вдалеке замаячит призрак акмеизма с его тоской по культуре, с его предметностью. Теперь вместо тоски — радость дикаря, которому в руки попали неведомые обломки, выброшенные кораблекрушением”1.

Сегодня в полистилистику мы, в основном, уже отыграли. Чернушное и матерное так безусловно, как прежде, не пленяет лирического воображения. Сплошной центон — старая новинка. Хотя если по тексту детского стишка разбросать имена современных властителей дум, то такой текст все еще проходит как “новейшая” поэзия, претендующая на высшие призы и получающая их (правда, на мой взгляд, подобные тексты могут рассчитывать разве что на второе место в качестве “домашнего задания” на конкурсе КВН, поскольку первое место должно быть отмечено большей веселостью и поэтической находчивостью).

Теперь поэтический прожектор направлен на бытовое и прозаическое с возросшим к нему (или к себе, даже и не очень любимому) сочувствием. Ирония перестала быть крикливой: она, хотя и горька, высветлена печалью по поводу не удавшейся (в очередной раз) жизни. Она, ирония, даже не вполне чужда бодрящейся надежды на то, что жизнь не задохнется в повседневности.

Если поэзия минувшего десятилетия полагала высшим умением и достоинством — искусство снижения, то сегодня начинается медленная игра на повышение стиля и лирического накала. Но упаси бог забежать здесь вперед, хоть на полшага обогнать общий ход поступательного движения. Мы приближаемся к тому, чтобы с меньшим презрением взглянуть на лирику, но еще не вполне готовы, еще опасаемся. Слыша прямое лирическое высказывание, получаем в ответ: это не пережитое, а прочитанное; кто же теперь так чувствует и так пишет. Пока нельзя.

 

Но я рассказываю этот сюжет не для того, чтобы сетовать, а чтобы пойти на риск — сказать, в чем же мне видится новизна и личность этих стихотворений. Как раз в том, что новизна не форсируется; в том, что личное, сильное и подлинное не привязано к конкретности события и даже адресата. “Тот вечер без числа” напомнил мне теоретическое рассуждение (см. в начале статьи) о значении даты под текстом стихотворения — нужна она или нет для его понимания? Личное и конкретное пусть проблескивает из глубины, высвечивает иные связи — в иных мирах и в ином времени. В этом тексте есть то, что теперь (да и, пожалуй, всегда) такая редкость — расширение поэтического смысла, которое и составляет лириче-ский сюжет. Не увидеть, не почувствовать… Трудно, но возможно.

У Погорелой высказывание нередко пробивает ход ассоциативным путем, отзываясь, действительно, узнаваемым: “Вверх по лесенке винтовой — / Мимо комнаты угловой…” Мандельштамовское? Беда начитанности? Нет, свобода памяти, без которой нет поэзии. Это всем известно. Но узнать в чужом — свое… Ответственное узнавание.

Помню, как при первом прочтении я был поражен смелостью того, что мне показалось слишком явным приближением к известному образцу, почти цитатным:

Три тысячи раз светало

С тех пор, как тебя не стало.

Со дня твоего предела

Три тысячи звезд сгорело.

Но слишком доверчив к чуду

Январь, и холмы повсюду

Полны голубого блеска —

До черного перелеска.

Так смотришь ты исподлобья

Поверх своего надгробья,

Поверх ледяной пустыни —

Как будто весь мир отныне

Прозрел — и, обретший имя,

Глазами глядит твоими.

А вместо меня, безвестной,

Хранит тебя свет небесный.

Каким образом проникли сюда пейзаж и освещение из жанра “на смерть поэта” в его англоязычном варианте (Оден на смерть Йейтса): в пространстве между черным перелеском и звездным небом, в состоянии скорби и в ожидании чуда? Да, впрочем, понятно как — преломленные для русского стиха Бродским в “Стихах на смерть Т.С. Элиота” (“Он умер в январе, в начале года…”).

Узнавание тут же отзывается ощущением различия. Традиционно большая (обычно — трехчастная) форма дана у Погорелой по ассоциации, достаточно беглой, без всякой претензии на то, чтобы повторить жанр, скорее — подключить его памятью в качестве смыслового усилителя. Да, вот вам и судьба жанра в современной поэзии — ассоциативная, фрагментарная, редуцированная, но реальная, действенная.

Впрочем, о судьбе жанра читайте в статье Владимира Козлова. Я же хочу завершить о другом, хотя и не без связи с жанром: у меня возникает ощущение, что память поэзии, на какое-то время обедневшая, онемевшая, сейчас вновь пробуждается. От ее встречи с современным словом, даже с жаргоном сегодняшнего дня и следует, наверное, ожидать обновления поэзии.

Но послушаем, что по этому поводу имеют сказать те самые молодые, от которых мы ожидаем обновления.

 

1 Шайтанов Игорь. В “конце века” — в начале тысячелетия //Арион. 2003. № 4.